Просто вместе

Часть первая

Полетта Лестафье вовсе не выжила из ума, как полагали окружающие. И уж конечно, различала дни недели – а что еще ей оставалось делать в этой жизни? Считать дни, ждать, когда один день сменит другой, и тут же забывать об ушедшем. Она прекрасно знала, что сегодня среда. И была совершенно готова к выходу! Надела пальто, взяла корзинку, собрала все скидочные купоны. Она даже успела услышать, как к дому подъезжает машина Ивонны… Но ее кот крутился у двери и просил есть, она наклонилась поставить на пол миску и упала, ударившись головой о порог.

Полетта Лестафье падала часто, но это был ее секрет. О нем никому нельзя было рассказывать.

«Никому, слышишь?! – мысленно пригрозила она себе. – Ни Ивонне, ни врачу, ни – уж тем более! – мальчику…»

Нужно было медленно подняться, дождаться, когда предметы обретут нормальные очертания, натереться синтолом и замазать проклятые синяки.

Синяки Полетты никогда не бывали синими. Они были желтыми, зелеными или лиловыми и очень долго не сходили с ее тела. Слишком долго. Иногда по несколько месяцев… Их было трудно скрывать. Окружающие часто спрашивали, почему она всегда одета как в разгар зимы – в чулках и теплом жакете с длинными рукавами.

Чаще других приставал с расспросами внук:

– Бабуля, ну что за дела? Давай, разоблачайся, сними ты с себя все это тряпье, помрешь от теплового удара!

Нет, Полетта Лестафье вовсе не была безумной старухой. Она знала, что огромные синяки однажды доставят ей кучу неприятностей…

Она знала, как заканчивают свои дни бесполезные старухи вроде нее. Те, что позволяют пырею заполонить весь огород, и держатся за мебель, чтобы не упасть. Старые перечницы, не способные вдеть нитку в иголку, позабывшие, как включить радио погромче. Божьи одуванчики, которые, сидя перед телевизором, тыкают подряд во все кнопки пульта и в конце концов выключают его, плача от бессилия. Плачут крошечными горькими слезинками. И сидят перед темным экраном, закрыв лицо руками.

Так что же, все кончено? В этом доме больше не будет никаких звуков? Никаких голосов? Никогда? Только из-за того, что ты забыла цвет кнопки? Ведь твой мальчик обклеил тебе пульт цветными бумажками! Одну – для переключения каналов, другую – для громкости и третью – для включения/выключения! Ну же, Полетта! Кончай реветь и взгляни на бумажки!

Прекратите на меня кричать… Они давно отлетели, эти бумажонки… Почти сразу и отклеились… Уже много месяцев я все пытаюсь нащупать эти кнопки, ничего больше не слышу – только вижу картинки и различаю какое-то смутное бормотание…

Не кричите же так, я совсем оглохну…

– Полетта! Полетта, вы дома?

Ивонна злилась. Ей было холодно, она куталась в шаль и чертыхалась сквозь зубы. Ей не улыбалась мысль опоздать на рынок.

Только не это.

Она вернулась к машине, с тяжелым вздохом выключила зажигание и взяла с сиденья шляпку.

Старуха Полетта, должно быть, ушла в дальний конец сада. Она все свое время проводила там. Сидела на лавочке рядом с пустым крольчатником. Просиживала там часами, возможно, с самого утра и до позднего вечера, прямая, неподвижная, покорная, сложив руки на коленях и глядя перед собой отсутствующим взором.

Старуха Полетта разговаривала сама с собой, обращалась к мертвым, молилась за живых.

Она беседовала с цветами, с кустами салата, с синичками и с собственной тенью. Старуха Полетта теряла голову и забывала, какой сегодня день недели. А ведь сегодня среда, а среда – это день покупок. Уже больше десяти лет Ивонна заезжала за ней в этот день каждую неделю. Вздыхая, она подняла щеколду на садовой калитке: «Разве же это не ужасно…»

Разве же это не ужасно – стареть, да еще в полном одиночестве? Вечно опаздывать в супермаркет, не находить у кассы пустой тележки?»

Полетты в саду не оказалось.

Ивонна забеспокоилась. Она обошла дом и, сощурившись, заглянула в окно, пытаясь понять, в чем дело.

«Иисус милосердный!» – воскликнула она, заметив лежащую в кухне на кафельном полу подругу.

Разволновавшись, женщина наспех перекрестилась, прошептала слова молитвы, перепутав Бога Сына со Святым Духом, выругалась и отправилась в сарайчик за инструментом. Она разбила стекло садовой сапкой и героическим усилием подтянулась к оконной раме.

Ивонна проковыляла через комнату, опустилась на колени и приподняла голову старой дамы из розоватой молочно-кровавой лужицы.

– Эй, Полетта! Вы что, умерли? Умерли, да?

Кот с урчанием вылизывал пол – ему были глубоко безразличны и случившаяся драма, и приличия, и даже осколки стекла на полу.

Ивонну попросили подняться в машину скорой помощи, хотя она к этому вовсе не стремилась. Но надо было уладить формальности и оговорить условия госпитализации.

– Вы знаете эту женщину?

– Еще бы мне ее не знать! – возмутилась Ивонна. – Мы вместе ходили в коммунальную школу!

– Вы должны поехать с нами.

– А как же моя машина?

– Да не улетит она, ваша машина! Мы вас живо доставим обратно.

– Хорошо… – сдалась она. – Съезжу за покупками позже…

Внутри было ужасно неудобно. Она с трудом втиснулась на крохотную табуретку рядом с носилками и сидела, сжимая сумочку и стараясь не потерять равновесия при каждом повороте.

Вместе с ней ехал санитар, молодой парень. Он чертыхался, потому что никак не мог попасть больной в вену, и Ивонне это не понравилось:

– Не выражайтесь так, – бормотала она, – не выражайтесь… Что это вы с ней делаете?

– Пытаюсь поставить капельницу.

– Что поставить?

По взгляду молодого человека она поняла, что лучше ей попридержать язык, и стала причитать себе под нос: «Вы только посмотрите, как он с ней обращается, да он ей всю руку исколол, нет, вы только посмотрите… Какое безобразие… Не могу больше смотреть… О пресвятая Дева Мария, заступись за нее… Эй! Вы же делаете ей больно!»

Он стоял рядом и подкручивал колесико на трубке, регулируя интенсивность тока. Ивонна считала капли и молилась, путаясь в словах. Вой сирены мешал ей сосредоточиться…

Она положила руку Полетты себе на колени и машинально теребила ее, словно подол юбки. Страх и тоска мешали ей быть поласковее…

Ивонна Кармино вздыхала, разглядывая морщины, мозоли, темные пятна и огрубевшие, грязные, в трещинах, ногти на руке Полетты. Она положила рядом свою руку и принялась сравнивать. Ну да, она моложе и не такая тощая, но главное – жизнь ее сложилась по-другому. Работала не так тяжело, видела больше любви и нежности… Уже очень давно она не гнула спину в саду. Муж все еще валял дурака с картошкой, но все остальное они с превеликим удовольствием покупали в супермаркете, во всяком случае, овощи там чистые и не приходится обдирать латук до самой сердцевины из-за слизняков… У нее была семья: Жильбер, Натали, любимые внуки… А что имела в сухом остатке Полетта? Ничего. Ничего хорошего. Покойный муж, дочь-потаскуха и внук, который вообще перестал ее навещать. Одни только заботы и воспоминания – сплошные огорчения и невзгоды…

Ивонна Кармино пребывала в задумчивости: что за жизнь была у Полетты? Такая жалкая. И неблагодарная. А ведь Полетта… Она была такой красивой в молодости! А какой доброй! Как сияла ее улыбка… И что же? Куда все это подевалось?

В этот момент губы старой дамы зашевелились, и Ивонна тут же выбросила из головы все эти глупые философствования.

– Полетта, это Ивонна. Все хорошо, душечка… Я приехала, чтобы забрать вас, и…

– Я умерла? Это наконец случилось? – прошептала она.

– Конечно, нет, милая моя! Конечно, нет! Вовсе вы не умерли, еще чего!

– А… – прошептала Полетта, закрывая глаза. – Ах…

Это ее «ах» было просто ужасным. Короткое «ах» – и столько разочарования, отчаяния и уже смирения.

Ах, я не умерла… Ах так… Ах, тем хуже… Ах, простите меня…

У Ивонны было другое мнение:

– Ну же, Полетта, мужайтесь! Нужно жить! Все-таки нужно жить!

Старая женщина едва заметно осторожно повела головой справа налево. В знак печального, но явного сожаления. В знак несогласия.

Возможно, впервые…

И наступила тишина. Ивонна не знала, что ей сказать. Она высморкалась и с нежным участием вновь взяла руку.

– Они отправят меня в богадельню, так ведь?

Ивонна подпрыгнула.

– Боже, конечно, нет! Вовсе нет! Зачем вы так говорите? Они вас подлечат, только и всего! Через несколько дней будете дома!

– Нет. Я точно знаю, что нет…

– Вот еще новости! И почему, скажите на милость, дорогая моя девочка?

Санитар знаком попросил ее говорить потише.

– А как же мой кот?

– Я о нем позабочусь… Не беспокойтесь.

– А мой Франк?

– Мы позвоним ему и позовем его, сейчас же. Я возьму это на себя.

– Я не знаю его номер телефона. Я его потеряла…

– Я отыщу!

– Нет, не нужно его беспокоить… Он так много работает, вы же знаете…

– Да, Полетта, я знаю. Я оставлю ему сообщение. Знаете, как это сегодня заведено… У всех ребят есть сотовый телефон… Никакого беспокойства…

– Скажите ему, что… что я… что…

Она задыхалась.

Когда машина, одолев подъем, подъезжала к больнице, Полетта Лестафье прошептала со слезами: «Мой сад… Мой дом… Отвезите меня домой, пожалуйста…»

Ивонна и молодой санитар уже успели встать.

– Когда у вас были последние месячные?

Стоя за ширмой, Камилла выбивалась из сил, натягивая джинсы. Она вздохнула. Знала ведь, что врач задаст этот вопрос. Была просто уверена. Была к нему готова… Влезая на эти чертовы весы, заколола волосы тяжелой серебряной заколкой, сжала кулаки и вся подобралась. Она даже слегка подпрыгнула, надеясь подтолкнуть стрелку еще хоть чуточку вправо… Увы, все было тщетно, и сейчас ее начнут «прорабатывать»…

Она поняла это по тому, как хмурился доктор, пальпируя ее живот. Все вызывало у него неудовольствие – выступающие ребра и кости таза, нелепая крошечная грудь и тощие ляжки.

Она спокойно застегнула ремень, зная, что ей ничего не грозит: она ведь не в колледже, это обычный профилактический осмотр, сейчас весь этот треп закончится и она уйдет.

– Итак?

Она сидела напротив него и улыбалась.

Это было ее секретное оружие, ее фирменный прием. Улыбнуться неудобному собеседнику, чтобы сменить тему разговора, – никто пока не придумал способа действеннее. На ее беду, доктор играл по тем же правилам. Он поставил локти на стол, сцепил пальцы и обезоруживающе улыбнулся. Видимо, он все же заставит ее ответить. Ей следовало это предвидеть: доктор был симпатичный, и она невольно закрыла глаза, когда он положил ей руки на живот…

– Ну и?.. Только без вранья, договорились? Иначе лучше вообще ничего не отвечайте.

– Давно…

– Естественно, – скривился он, – естественно… Уму непостижимо – сорок восемь килограммов при росте метр семьдесят три! Если так пойдет и дальше, вас скоро можно будет вдеть в ушко, как нитку…

– Какое ушко? – спросила она, изображая святую наивность.

– Игольное, конечно.

– Ах игольное? Извините, никогда не слышала этого выражения…

Он собирался что-то сказать, но передумал, взял рецептурный бланк, вздохнул и посмотрел ей в глаза:

– Вы совсем ничего не едите?

– Конечно, ем!

Внезапно на нее навалилась страшная усталость. Ей до смерти, до посинения надоели разговоры на тему «Сколько весит Камилла?». Двадцать семь лет ее этим достают. Всегда одно и то же. Черт бы вас всех побрал – я жива! Жива и здорова! Я могу быть веселой и грустной, храброй, ранимой и странной, как все остальные девушки на свете. Я вовсе не бесплотна!

Боже, неужели нельзя хоть сегодня поговорить на другую тему?

– Вы ведь со мной согласны? Сорок восемь килограммов – это явно маловато…

– Да… – она сдалась. – Согласна… Я давно так не худела… Я…

– Что – вы?

– Нет, ничего.

– Да говорите же.

– Я… Мне случалось выглядеть получше…

Он молчал.

– Вы дадите мне справку?

– Да, да, конечно, – раздраженно ответил врач. – Таак… Как называется фирма?

– Какая?

– Та, где мы сейчас находимся, ваша фирма…

– Touclean.

– Простите?

– Touclean.

– Тэ заглавное у-к-л-и-н, – повторил он по буквам.

– Нет, к-л-е-а-н, – поправила Камилла. – Согласна, это не слишком логично, Toupropre[1] было бы лучше, но вы же знаете, как у нас любят все американизировать… Звучит более профессионально, более… wondeurfoule drim tim[2]…

Он по-прежнему не врубался.

– Чем все-таки она занимается?

– Кто?

– Эта ваша фирма.

Она откинулась на спинку стула, вытянула перед собой руки и голосом бортпроводницы с самым серьезным видом принялась перечислять свои служебные обязанности:

– Touclean, дамы и господа, позаботится о том, чтобы вас всегда окружала чистота. Квартиры, офисы, бюро, кабинеты, агентства, больницы, жилые и нежилые помещения – Touclean к вашим услугам. Touclean убирает, Touclean чистит, Touclean подметает, Touclean пылесосит, Touclean натирает, Touclean дезинфицирует, Touclean наводит блеск, Touclean украшает, Touclean оздоровляет, Touclean дезодорирует. Часы работы по вашему выбору. Гибкий график. Конфиденциальность. Тщательность. Разумные расценки. Touclean – профессионалы к вашим услугам!

Она выдала этот замечательный монолог на одном дыхании, совершенно ошеломив своего молодого французского доктора.

– Это шутка?

– Конечно, нет. Вы увидите всю нашу dream team[3], она ждет за дверью…

– Так чем вы занимаетесь?

– Я вам только что объяснила.

– Да, но вы… Вы!

– Я? Ну, я убираю, чищу, подметаю, пылесошу, натираю… Далее по списку…

– Вы – убор…

– Предпочитаю слово «техничка»…

Он не знал, что и подумать.

– Почему вы этим занимаетесь?

Она удивленно на него воззрилась.

– Я хотел спросить: почему именно «этим»? Этим, а не чем-нибудь другим?

– А почему не этим?

– А вам бы не хотелось заниматься чем-то более… э-э-э…

– Интересным?

– Да.

– Нет.

Он разинул рот и застыл с ручкой в руке, потом взглянул на дату на циферблате своих часов и спросил ее, не поднимая глаз:

– Фамилия?

– Фок.

– Имя?

– Камилла.

– Дата рождения?

– 17 февраля 1977 года.

– Держите, мадемуазель Фок, вот ваше разрешение…

– Замечательно. Сколько я вам должна?

– Ничего, это… платит Touclean.

– Ах Touclean! – повторила она, поднимаясь и сделав широкий жест рукой. – Итак, я снова могу драить сортиры, какое счастье!

Врач проводил ее до двери.

Он больше не улыбался, снова «надев» на лицо маску добросовестного благодетеля человечества.

Он сказал, протягивая ей на прощанье руку:

– И все-таки… Хотя бы несколько килограммов… Только чтобы доставить мне удовольствие…

Она покачала головой. Такие штучки с ней больше не проходили. Шантаж и участие – этого добра она нахлебалась вдоволь.

– Посмотрим, что можно сделать, – сказала она. – Посмотрим…

Следующей в кабинет вошла Самия.

Она спустилась по ступенькам медицинского трейлера, ощупывая карманы куртки в поисках сигареты. Толстуха Мамаду и Карина сидели на лавочке, обсуждая прохожих, и ворчали – им не терпелось вернуться домой.

– Ну, и чего это ты там так долго делала? – с насмешкой спросила Мамаду. – У меня, между прочим, электричка! Он что, порчу на тебя наводил?

Камилла уселась прямо на землю и улыбнулась ей. Не так, как врачу. Прозрачной, честной улыбкой. Со своей Мамаду она в игры не играла – та была ей не по зубам…

– Он как, ничего? – спросила Карина, выплевывая откушенный ноготь.

– Просто супер.

– Так я и знала! – обрадовалась Мамаду. – Говорила же я вам с Сильви – она там стояла го-ля-ком!

– Он загонит тебя на весы…

– Кого? Меня? – закричала Мамаду. – Меня? Он думает, я полезу на его весы?!

И Мамаду, весившая никак не меньше ста килограммов, звучно шлепнула себя по ляжкам.

– Да ни за что на свете! Не то я и прибор сломаю, и парня заодно придавлю! А что еще он там делает?

– Уколы, – сообщила Карина.

– Что еще за уколы?

– Да нет, я пошутила, – успокоила ее Камилла, – он всего лишь послушает твое сердце и легкие…

– Это ладно, это можно.

– И еще пощупает твой живот…

– Ага… щас! – взвилась Мамаду. – Пусть только попробует, и я его без каши съем… Обожаю вкусненьких молоденьких белых докторов…

Она похлопала себя по животу и заговорила с акцентом:

– Холесенькая жратва… Ням-ням… Духи предков советовали готовить докторишек с маниоковой мукой и куриными гребешками… Ммм…

– А что он сделает с Бредаршей?

Бредарша, она же Жози Бредар, была хитрой шлюхой, подлой предательницей, гадиной и мишенью для насмешек. Помимо всего прочего она на минуточку была их начальницей. Их «шефом по персоналу», как черным по белому было написано на ее бляхе. Бредарша портила им жизнь, и, хотя особой изобретательностью не отличалась, это их утомляло…

– С ней ничего. Нюхнет, как от нее воняет, и тут же велит одеваться.

Карина не преувеличивала. В дополнение ко всем вышеперечисленным «достоинствам» Жози Бредар еще и ужасно потела.

Когда подошла очередь Карины, Мамаду достала из корзинки пачку бумаг и плюхнула их на колени Камилле. Она ведь пообещала, что попытается разобраться во всей этой фигне.

– Что это?

– Прислали из налоговой инспекции…

– Постой, а что это за имена?

– Да это же моя семья!

– Какая семья?

– Какая семья, какая семья?! Моя, конечно! Подумай своей головой, Камилла!

– Все эти люди – твоя семья?

– Все! – Мамаду гордо кивнула.

– Черт, сколько же у тебя детей?

– У меня пятеро, у брата четверо…

– Но почему они все вписаны сюда?

– Куда сюда?

– Э… В бумагу.

– А так удобней: брат и невестка живут у нас, почтовый ящик один, вот и…

– Так нельзя… Они пишут, что у тебя не может быть девятерых детей…

– Почему это не может? – возмутилась Мамаду. – У моей матери было двенадцать!

– Подожди, не кипятись, Мамаду, я просто читаю, что здесь написано. Они просят тебя прояснить ситуацию и явиться к ним, захватив документы.

– Это еще зачем?

– Думаю, то, что ты делаешь… это незаконно. Вы с братом не имеете права записывать всех детей в одну декларацию…

– Да ведь у брата-то ничего нет!

– Он работает?

– Конечно, работает! Метет дороги!

– А твоя невестка?

Мамаду наморщила нос.

– А вот она ни хрена не делает! Ни-че-го-шень-ки. Эта ведьма сиднем сидит дома и ни за что на свете не оторвет от стула свою жирную задницу!

Камилла улыбнулась про себя: она с трудом могла вообразить, что такое, в понимании Мамаду, «жирная задница»…

– У брата с женой есть документы?

– Ну да!

– Значит, они могут подать отдельную декларацию…

– Но невестка не хочет идти в инспекцию, брат ночью работает, а днем спит, так что сама понимаешь…

– Я-то понимаю. Скажи, на скольких детей ты сейчас получаешь пособие?

– На четверых.

– На четверых?

– Так я о том и говорю, но ты как все белые – всегда права и никогда не слушаешь!

Камилла нервно присвистнула.

– Проблема в том, что они забыли Сисси…

– При чем здесь твои сиси?

– Какие сиси, идиотка! – Толстуха кипела от негодования. – Это моя младшая дочка! Малышка Сисси…

– Ага! Сисси!

– Да.

– А почему ее нет в декларации?

– Слушай, Камилла, ты нарочно или как? Именно об этом я тебя и спрашиваю!

Камилла не нашлась что ответить…

– Правильнее всего будет тебе, брату или невестке отправиться в инспекцию со всеми документами и на месте объясниться с тамошней теткой…

– Что еще за «тетка»? С какой такой теткой?

– Да с любой! – взорвалась Камилла.

– Ладно, хорошо, чего ты злишься? Я так спросила, потому что подумала, может, ты ее знаешь…

– Никого я не знаю, Мамаду. Я там никогда не была, понимаешь?

Камилла вернула Мамаду ее «макулатуру» – она притащила даже рекламные проспекты, фотографии машин и счета за телефон.

Та в ответ пробурчала себе под нос: «Сама говорит „тетка”, вот я и спрашиваю, какая тетка, понятно ведь, что бывают и дядьки, она, видишь ли, отродясь там не была, тогда откуда ей знать, что там одни тетки? Там и дядьки тоже есть… Кем она себя возомнила – Мадам Всезнайкой, что ли?»

– Эй, ты что, обиделась?

– Ничего я не обиделась. Сама сказала: помогу, а не помогаешь. Вот и все!

– Я пойду с вами.

– В инспекцию?

– Да.

– И поговоришь с теткой?

– Да.

– А если это будет не тетка?

Камилла поняла, что сейчас не выдержит, но тут вышла Самия.

– Твоя очередь, Мамаду… Держи… – Она повернулась к Камилле. – Номер телефона докторишки…

– Зачем?

– Зачем? Понятия не имею! Наверное, хочет с тобой в больницу поиграть! Вот и попросил передать номер…

Он черкнул номер своего сотового на рецептурном бланке и приписал:Назначаю вам в качестве лекарства хороший ужин, позвоните мне.

Камилла Фок скатала записку в шарик и щелчком выбросила его в канаву.

– Знаешь что, – произнесла Мамаду, тяжело поднимаясь со скамьи, и наставила на Камиллу указующий перст. – Если уладишь дело с моей Сисси, я попрошу брата наколдовать для тебя любимого…

– Я думала, твой брат дорогами занимается.

– Дорогами, приворотами и отворотами.

Камилла подняла глаза к небу.

– А ко мне не может мужика приворожить? – вмешалась в разговор Самия.

Мамаду прошла мимо, сделав угрожающий жест в сторону товарки.

– Сначала верни мое ведро, дьяволица, а там посмотрим!

– Черт, достала ты меня этим ведром! Не твое оно, поняла?! У тебя было красное!

– Проклятая врунья, – прошипела негритянка и удалилась…

Стоило Мамаду шагнуть на первую ступеньку, и грузовичок закачался. «Мужайся, дорогая! – мысленно пожелала Камилла, улыбнулась и взяла свою сумку. – Желаю тебе удачи…»

– Пошли?

– Сейчас.

– Поедешь с нами на метро?

– Нет, вернусь пешком.

– Ну ясно, ты-то живешь в шикарном квартале…

– И не говори…

– Ладно, до завтра…

– Пока, девочки.

Камилла была приглашена на ужин к Пьеру и Матильде. Она позвонила, чтобы отказаться, и почувствовала облегчение, попав на автоответчик.

Итак, невесомая Камилла Фок удалилась. Удерживали ее на асфальте только вес рюкзачка за спиной да эти не поддающиеся объяснению камни и камешки, которые все накапливались у нее внутри. Вот о чем ей следовало поговорить с врачом. Если бы только возникло такое желание… А может, если бы хватило сил?.. Или времени… Ну конечно, все дело во времени, успокоила она себя, сама в это не веря. Время было тем самым понятием, которое она перестала воспринимать. Она на много недель и месяцев практически выпала из жизни, и ее давешняя тирада, абсурдный монолог, в котором она пламенно доказывала себе, что мужества ей не занимать, был наглым враньем.

Какой эпитет она употребила? «Живая»? Это просто смешно – живой Камилла Фок точно не была.

Камилла Фок была призраком – по ночам она работала, а днем копила камни. Двигалась медленно, говорила мало и умела замечательно ловко исчезать.

Камилла Фок была молодой женщиной, которую всегда видели только со спины, хрупкой и неуловимой.

Тогда, перед доктором, она разыграла спектакль и сделала это с легкостью. Камилла Фок лгала. Она обманывала, принуждала себя, подавляла и подавала реплики, только чтобы не привлекать к себе внимание.

Она все-таки думала о докторе… Плевать на номер телефона, но что если она упустила свой шанс? Он казался таким терпеливым и внимательным, в отличие от всех остальных… Может, ей следовало… В какой-то момент она чуть было… Она чувствовала себя такой усталой… Нужно было и ей положить локти на стол и рассказать ему правду. Сказать, что она теперь не ест – ну почти не ест, – потому что ее живот набит булыжниками. Что каждое утро, едва открыв глаза, она уже боится задохнуться, подавившись гравием. Что окружающий мир больше не имеет для нее никакого значения и каждый новый день кажется ей неподъемным грузом. И она начинает плакать. Не потому, что ей грустно, а для того, чтобы справиться со всем этим. Слезы – это ведь жидкость, они помогают переварить каменную дрянь, и тогда она снова может дышать.

Услышал бы он? Понял бы? Конечно. Потому-то она и промолчала.

Она не хотела кончить как мать. Отказывалась говорить о своих нервах. Стоит только начать, и бог весть куда это может завести. Далеко, слишком далеко, в пропасть, во мрак. Туда, куда она боялась заглядывать.