Задушевный разговор

Банник

Зима. Пушистый снег везде: пухлыми сугробами на земле, белыми изогнутыми линиями серебристого инея на ветвях деревьев, пышными шапками на крышах домов. Связующими нитями паутины растянулись в разные стороны посёлка тропинки: широкие, расчищенные лопатами – вдоль домов и дорог, узкие – поперек реки.

Издавна в деревнях отмечаются святки, да это и неудивительно: нехитрые традиции сохраняются из поколения в поколение. В посёлке Михалёво, как в большой деревне, все друг друга знают. Гармонисты обычно, вывернув полушубок наизнанку, собрав соседских ребятишек, ходят по домам со святочными песнями, шутками, прибаутками, где их гостеприимно встречают и щедро угощают. Молодые девицы разными способами пытаются заглянуть в судьбу. Парни в это время немного вольничают: у нерадивых хозяек могут и поленницу уронить, а некоторым и дверь подпереть.

В рождественский сочельник Мороз-воевода осерчал, Лютую Стужу рядом держал. Жителям посёлка нос на улицу не давал высовывать, не то что колядовать. Семиклассницы-подружки Лиля, Валя, Оля и Надя решили сначала сходить в баню, а с наступлением ночи устроить гадания. Обычно они ходили перед самым закрытием, чтобы можно было с удовольствием посидеть в парной и не торопясь помыться.

В назначенный час подружки встретились на перекрёстке. Энергично потирая варежками замёрзшие коленки и раскрасневшиеся щёки, прибыли в баню. Шумно скидывая заиндевелые пальто и шапки на лавку, зябко подёргивая плечами, плотно обступили горячую батарею. Лиля, собрав у подруг мелочь, подошла к маме, которая работала в бане кассиром, высыпала монеты на тарелку и сама оторвала билеты. Наклонила голову в сторону моечного отделения, будто спрашивая: сколько человек ещё осталось? На что мать подняла вверх указательный палец, мол, одна, подождите чуток, сейчас выйдет. Девчонки, лукаво переглянувшись, попросили тётю Олю, маму Лили, рассказать о Баннике.

– Ну, хорошо-хорошо! Так и быть, коли вам неймётся – расскажу. Эта каменная баня построена в пятьдесят шестом году, шестнадцать лет назад; мой муж как раз из армии пришёл в декабре. Замуж-то, девчонки, я за Станислава Изотова вышла в пятьдесят втором, а потом его в армию призвали. Когда он демобилизовался, мы уж тут мылись, в город больше не ездили. Раньше была деревянная, маленькая баня, воду Толя Карпова и Лида Левинская носили с реки вёдрами на коромыслах, воды мало было, на всех не хватало. В основном сезонных рабочих мыли, которые приезжали на лето на заготовку торфа. Нас, местных жителей, звали механизаторами (и улицы посёлка поэтому так названы – Сезонников и Механизаторов). Здесь-то, заметьте, скважину сразу пробурили. Баня по уму сделана: слева от кочегарки – прачечная, справа два отдельных входа: один в летние души, другой в баню.

– Мам, да про баню-то мы всё знаем, ты о Баннике расскажи, – оборвала дочь.

– Так вот я и говорю. Деревянная баня в центре посёлка стояла, где сейчас клуб. Однажды деревянный барак, что рядом с баней, но ближе к реке, как непотушенный уголёк, ветром раздутый, – вспыхнул! Огонь разбегался в мгновение ока! Жители, в чём были, на улицу выскакивали. Пытались тушить, да куда там! Пламя только жарче разгоралось. Тут Аннушка Титова (да вы её должны знать – небольшого роста, сухощавая набожная старушка), она, как увидела пожар, сразу домой побежала за иконой. И вот она с иконой в руках да с молитвой вокруг дома обошла, огонь начал утихать, утихать и совсем погас.

Прошло время. Только барак после пожара отремонтировали, только жильцы переехали в свои квартиры, как вновь огненные языки брёвна облизали, а главное, всё в одном и том же месте вспыхивало. Дом в дымящую головёшку превратился. Аннушка в тот день из города поздно приехала. Народ у пепелища столпится. А она подошла ко мне и начала охать, мол, это Банник озорничает. Показала тропинку от реки к бане. Я глянула – и правда: какие-то неведомые следы, будто кто мокрыми босыми ногами прошлёпал. Аннушка пояснила, что на пути Банника неприступной крепостью барак встал, и ему, горемыке грешному, никак не обойти препятствие, вот и сердится.

Глава посёлка рядом был, всё слышал и решил здесь, на окраине, кирпичную баню построить. Проект разработал сам, чтоб и прачечная для баб была, и летний душ для мужиков.

– Мам, ты опять про баню, – недовольно фыркнула дочь.

– О чём разговор? – вышла из раздевалки пышущая жаром тётя Дуся. – Эх, хорошо попарилась! Ольга Борисовна, спасибо за пар!

– На здоровье! – отозвалась кассирша. – О Баннике речь ведём.

– Ох, уж эти бани да Банники! – сморщилась пожилая женщина, поставила сумку на стул, присела рядом. – У нас в деревне, откуда я родом, была баня, топилась по-чёрному. Как-то я приехала домой с мужем. Матушка баню затопила и в дом вернулась. А Петруша решил помочь, дров подкинуть. Только было вышел из избы, как вдруг обратно вбегает, бадью[1] с водой хватает, глаза ошалелые, руки, ноги трясутся, на баню показывает и невнятно бормочет: «Пожар… Дым… Двери… Окна…» Ну, тут мы с матушкой смекнули: не видал, видно, парень, как по-чёрному баня топится. Взяла тогда я его за руку и повела показывать. Он – да и вся его семья – раньше в печи мылись.

– По-чёрному – это как? – подняла пытливые глаза Лиля.

– Да просто! У печи трубы нет, на подтопке – бак с водой, а дым выходит в отверстие в крыше, да в раскрытые окна и двери.

– Там же сажа кругом, – то ли спросила, то ли уточнила прагматичная тётя Оля.

– Без сажи не обойтись. И стены, и потолок – всё чёрное. Зато какой воздух! Словами не передать! А сажу, бывало, сырой тряпкой оботрём со скамьи и садимся, ничего в этом страшного нет. Она же как антибактериальное средство действовала.

– Я бы не пошла в такую баню, – вздёрнула и без того курносый нос Оля.

– Ой, зря! Не видали вы, девоньки, настоящей бани!

– Да и ладно, – подмигнула подругам Лиля, попробовала разговорить женщину. – А что Вы о Баннике можете рассказать?

– О Баннике-то? – вопросом на вопрос отозвалась та. Задумчиво вздохнув, начала: – Ох, я ещё девчонкой была, – может, как вы теперь. Раз с подругами в святки решили погадать. Сговорились в полночь вместе к бане пробраться. Дверь настежь распахнули и по очереди подолы задирать стали, ждали, кого какой рукой Банник потрогает.

– И что? Потрогал? – прыснули со смеха девчонки.

– Других нет, а меня коснулся: рука ледяная, шершавая.

– В общественной бане гадать не станешь. В такой мороз подолы не задерёшь, обморозишься, – насупилась Лиля.

– Видать, приглянулась Баннику, изо всех девчонок одна я замуж вышла, – тётя Дуся с силой сжала губы, – остальных война проклятая забрала. Хорошо, что меня сюда на торфоразработки послали, хоть жива осталась.

– Да-а-а, мы все здесь приезжие, – отдалась воспоминаниям Ольга Борисовна. – Комбинат хорошо заботился о рабочих. В войну карточки были: моей тётке шестьсот граммов хлеба в день положено было, мне – двести пятьдесят. Ещё и талоны на дополнительное питание давали.

– Рыжова Евпраксия Ивановна – твоя тётка? А Никитина Александра Ивановна – мать? А кто первым на посёлок жить приехал? – поинтересовалась тётя Дуся.

– Да, они самые. Первыми в тридцать втором году приехали Константин Карпов с женой, мы его дядей Костей звали, а моя тётка чуть позже прибыла. Я к ней из деревни Гуреево Кубено-Озёрского района в сорок третьем приехала. В сорок шестом мама из колхоза с двумя ребятишками сбежала к нам, даже не забрав трудовую книжку. Голод в тот год был жуткий. Неурожай страшный. Мама рассказывала: «Человек идёт, идёт, упадёт, смотришь – мёртвый лежит. Хуже, чем в войну».

– Говорят, здесь пленные поляки жили?!

– Чего тебе поляки-то дались? Жили они в войну в старом бараке, но недолго, мне об этом тётка рассказывала, сама-то я их уже не застала. Посёлок наш не бомбили, немецкие самолёты только до Сокола долетали, хотели разрушить мост через Сухону.

– Ой, пора мне! – Женщина встала, прошла в тамбур, распахнув широко дверь, исчезла в белом морозном мареве.

Девчонки молча, с интересом слушали разговор взрослых. Как только тётя Дуся ушла, они сразу же умчались в раздевалку.

– Вот ключ, запритесь изнутри от греха подальше. Я в прачечной, пока моетесь, бельё прополощу, и вместе домой пойдём.

Лиля взяла у матери ключ, заперла дверь. И, быстренько скинув в раздевалке одежду, прошмыгнула в парилку, плеснула из ковшика воду на раскалённые камни и уселась рядом с подругами.

– Интересно, как выглядит Банник? – рассуждала мечтательная Надя.

– Знаете, а тётя Дуся не рассказала нам о Баннике, которого её муж Петруша видел в этом углу… – Лиля показала рукой под лестницу.

– Откуда знаешь? – сощурила смеющиеся глазки Валя.

Лиля загадочно улыбнулась, прикрыла указательным пальцем рот, будто мать могла её услышать, и вполголоса продолжила:

– Ш-ш-ш… Я подслушала, когда мама с соседкой разговаривала. Оказывается, тот Петруша как-то раз в баню пришёл, когда уже никого из мужиков не осталось. Ни о чём не думая, решил погреться в парилке. И то ли заснул, то и вправду увидел, как Банник недовольно фыркает. Тогда он резво выбежал в раздевалку, сгрёб бельё в охапку и мимо мамы, как ошпаренный, пронёсся, ни слова не сказав. Она лишь на другой день от мужиков обо всём узнала.

– Какой он – Банник? Как выглядит? – ткнула подругу в бок Надя.

– Петруша мужикам рассказывал, будто видел маленького старичка с длинными белыми кудрявыми волосами, покрытого лишь листьями от веника, – подытожила Лиля.

– Да, может, ему сон приснился, а он – Банник, Банник, – махнула рукой Оля.

– А где он живёт? В бане?! – любопытничала Валя.

– Здесь, в углу парилки, и живёт. Слышите? Чешет спину о каменную стену, – не успела Лиля договорить, как действительно послышался какой-то пугающий шорох.

Весёлые улыбки с лиц подруг мгновенно стёрлись, они с оглушительным визгом выскочили из парилки, бросились в раздевалку. Изрядно запыхавшись, встали за закрытой дверью и, задерживая разгорячённое дыхание, прислушивались к каждому шороху. В моечном отделении наступила неловкая тишина. Лиля, как самая смелая, приоткрыла дверь, осмотрела помещение. По правой стене стояла скамья с чистыми тазами, с обеих сторон от неё находились полки, над которыми из стены торчали краны с горячей и холодной водой. На следующей стене – справа дверь в летние души, но она плотно закрыта. Посередине – два душа с перегородкой и одним общим коротким простенком, там тихо. Слева от душа – распахнутая дверь в парилку, и там пусто. По левой стене два больших окна, стёкла покрыты изморозью. Свет уличных фонарей сквозь наледь проникал скупо. В центре бани – два ряда деревянных скамеек.

– Никого нет. Пошли мыться!

Девочки, рассеянно озираясь по сторонам, вернулись в моечное отделение. Ольга, набрав в таз воды, мыла свои длинные, роскошные волосы. Надя встала под горячий душ и тёрла пятки пемзой. Валя сидела на скамье, намыливала мочалку. Когда у Лили закончилась вода, она взяла со скамьи таз и пошла набирать. Только открыла краны, как с жутким шумом распахнулась дверь в летние души. Она зарделась в смущении и завизжала. Тут же погас свет. В тёмном проёме, в клубах морозного воздуха возвышался тёмный силуэт. Блики уличного фонаря сквозь незамёрзшие стёкла окна душевой падали ему на голову, отчего кончики кудряшек казались серебряными. В висках у Лили пульсировала одна мысль: «Это он! Банник! Это ОН!!!» Она закричала:

– Банник! В летних душах Банник!

Подруги на миг замерли, соображая, что случилось. Лиля, ладная, чуть полноватая девчонка, объятая страхом, бросила таз, призрачной тенью скользнула к окну, бесцеремонно залезла на подоконник, с силой дёрнула шпингалет форточки; когда та податливо распахнулась, разом раскрыла и вторую. Не помня себя, вылезла на улицу и спрыгнула в невысокий сугроб. Ледяная корочка под ногами хрустнула, но Лиля, не замечая ничего вокруг, испуганной рысью сделала несколько отчаянных прыжков; выбравшись на тропинку, замерла в ожидании подруг.

За ней следом проворно вылезла ловкая, гибкая, светлоглазая блондинка Надя. Обычно бойкая, открытая, весёлая Валя, откровенно разозлившись, швырнув мочалку в таз, покорно махнула за Надей. Высокая, стройная, своенравная брюнетка Ольга тщетно старалась смыть пену с лица и, плюнув на всё, закинув мыльные волосы на затылок, лихо сиганула на улицу вслед за одноклассницами. Нестерпимый холод обжёг распаренные девичьи тела. В ушах звенел зловещий хохот Банника, казалось, он вот-вот выскочит из форточки. Подруги, толкая друг друга, помчались мимо кочегарки в прачечную.

Тётя Оля опешила, увидев девчонок, которые наперебой объясняли, что случилось.

– Тише-тише, говоруньи мои! Не все разом, по одной.

– Свет-т-та нет-т-т. В душ-ш-шах Бан-н-н-ник! – лихорадочно стуча зубами, ответила дочь.

– Вот я ему сейчас! – Мать, нервно передёрнув плечами, взяла только что отжатую, прополосканную простыню и погрозила незваному гостю. – Корыта я намыла, так что набирайте горячей воды и отогревайтесь, а я сейчас схожу, разберусь.

– Нет, не надо! – в один голос завизжали девчонки.

– Ну, не бойтесь, меня-то он не тронет, я же своя.

Тётя Оля скинула старые, стоптанные набок, шлёпки, сунула ноги в валенки, накинула пальто и вышла, не выпуская из руки простыню.

Кочегары увидели в окно, как в лютый мороз одна девица нагишом, в чём мать родила, бежит, за ней – вторая, третья, четвёртая, и остолбенели. Семён Семёныч опомнился первым, посмотрел на гвоздь, где обычно висел ключ, понял, в чём дело, и заторопился в летние души:

– Ишь, стервятники! Чего удумали?!

Напарник не отставал. Только повернули за угол, смотрят: на крыльце в летние души копошатся их сыновья. Одному шестнадцать, другому четырнадцать лет, а всё, как дети малые, на разные проказы горазды: бывало, летом в огороды соседские залезут клубничкой полакомиться, а тут ещё чище придумали. Отцы отвесили своим отпрыскам подзатыльники и, схватив за шиворот, потащили в кочегарку. Усадив перед собой на стулья, начали допрос.

Гришка, парень, что постарше, сын Семёныча, потёр ушибленное место:

– А чего они заладили: Банник, Банник. Вот и решили им настоящего Банника показать.

– Вы у нас больше часа назад были. Где прятались? А ключ когда успели умыкнуть? – вопросы сыпались один за другим.

– Да ключ-то мы ещё вчера с гвоздика сняли, когда вы уходили дрова с вагонеток скидывать. Сегодня чуток не рассчитали, рано припёрлись. Пришлось долго в душе сидеть, ждать, пока тётя Дуся вымоется. Мы от мороза аж скукожились все.

– И её напугали? – поднял вверх крепко сжатый кулак Семёныч.

– Да, нет. Тихо сидели, даже не смеялись. Только когда в предбанник ушла, Колька в раздевалку тихонечко пробрался: рубильник-то в раздевалке.

– И где спрятался?

Колька густо покраснел:

– В туалете.

– И что дальше? – хмуро посмотрел в глаза сыну Валерий Александрович.

– Что дальше, что дальше? – шмыгнул носом Колька. – Когда Лиля завизжала, я свет выключил.

– А когда Лиля завизжала? – тряхнул за плечо сына Семён Семёнович.

– Когда я дверь открыл.

– Ну, всё! Теперь жениться придётся!

Парни и кочегары, вздрогнув от неожиданности, повернулись к дверям, где с мокрой простынёй в руке стояла Ольга Борисовна. Парни соскочили со стульев:

– Жениться?

– Жениться-жениться. Раньше девки на суженых гадали, а теперь парням неймётся. Что ж, вы их сегодня воочию увидели, так что невест своих уже, считай, выбрали, – то ли шутила, то ли серьёзно рассуждала билетёрша. – А теперь марш отсюда, чтоб духу вашего здесь не было, и никому ни гу-гу об этом.

Гришка, высокий и худой, как жердь, парень с длинными золотыми кудряшками на голове, бочком-бочком протиснулся мимо будущей тёщи и пустился наутёк. Колька, чуть пониже и намного шире в плечах, с вихром чёрных, как у цыганёнка, волос над высоким лбом, прищурив карие глазки, хотел было что-то возразить, но, внезапно передумав, кинулся вслед за другом.

– Мужики, дверь в баню изнутри заперта. Дайте ключ от душевой.

Кочегары растерянно переглянулись:

– Дык… мы…

– Да они…

– Чего замычали-то?! Вон ключ на гвоздике висит. Девчонки-то, видать, через форточку вылезли, а ключ от бани в раздевалке остался. Я через души зайду, вещи заберу, всё закрою и вам ключи принесу.

– Чего спрашиваешь, бери да и всё! – дёрнул за рукав напарника Семёныч. – Помочь-то надо?

– Да ладно, сама справлюсь!

Кассирша шагала по тропе и невольно увидела мокрые следы на снегу. Они были не похожи на те, что когда-то ей показывала Аннушка. Женщина остановилась на крыльце: отпечаток, размером с мужской валенок, был мокрым. Она повернула обратно к кочегарке, заглядывая оттиск. Сомнения закрадывались в душу: парни ли напугали девчонок?! Может, и впрямь Банник?! Но, пренебрегая интуицией, вновь направилась в баню. Минуя летние души, зашла в моечное отделение. К её удивлению, свет в бане горел, а из кранов, что находились ближе к летним душам, хлестала горячая и холодная вода. На бетонном полу блестела огромная лужа. «Вот стрекотухи, хоть бы воду закрыли! И как Колька тут пробрался?» – проворчала в сердцах кассирша и, стараясь как можно ближе ступать к стене, чтобы не замочить валенки, попробовала дотянуться сначала до одного крана, потом до другого. Благополучно справившись с поставленной задачей, она удрученно заметила, что валенки сырые, и поняла, откуда появились следы на снегу – от Колькиных насквозь промокших валенок. Дальше тётя Оля, уже не опасаясь, поспешила к душу, где вода тоже текла рустом. Потом захлопнула форточки. Не без интереса заглянула в парную: никого! И, сама себе улыбнувшись, поспешно прошлась между скамейками, забрав нехитрые банные принадлежности девочек. Озабоченно оглянувшись, проверила, всё ли собрала, и двинулась за вещами в раздевалку. В шкафчике Лили сняла с крючка ключ, засунула в карман. Попробовала собрать в охапку пальто, шапки, валенки и сумки, но рук не хватало. Тогда она прошла в кассу, сняв тяжеленные мокрые валенки, поставила их на батарею, обула старые, изрядно поношенные, кожаные сапоги и нашла брошенную было верёвку. Вернулась в раздевалку, пальто и валенки девчат связала вместе и, как вязанку дров, перекинула через плечо. Шапки и остальную одежду распихала по сумкам, которые одну за другой нацепила на левую руку, правой дотянулась до рубильника; выключив свет, на ощупь выползла на улицу. Нашарила в кармане ключ, вытащив его, заперла дверь. Неуклюже ковыляя с большой ношей, вернулась в прачечную, но рассказывать, что произошло на самом деле, не стала.

Подружки, немного отойдя от пережитого кошмара, неохотно мылись прямо в корытах. Надя предположила, что это каждая из них живёт в благоустроенной квартире и вечером перед сном принимает ванну. Валя подхватила идею-мечту, мол, в ванной-то хорошо, да только пены маловато: сколько бы она мочалку ни намыливала, пены нет. Оля, ухмыльнувшись, заметила, что, когда ездила в город, видела в магазине пену для ванны. Лиля мылась молча, будто всё ещё боялась Банника.

Тётя Оля дополоскала белье, сложила в корзину. Помывшись, подружки решили идти по домам, настроение гадать окончательно пропало. Пока тётя Оля заносила ключи в кочегарку, девчонки подошли к бане и с большим недоумением посмотрели на окна.

– Интересно, как это нам удалось вылезти в такую маленькую форточку?! – вновь заговорила Лиля. Силуэт Банника встал перед глазами, и вдруг она догадалась, кого видела в летних душах, но промолчала: ей казалось, что только от одной этой мысли она глупо заулыбалась, хотя, пожалуй, так оно и было…

Прошло несколько лет. Подружки, окончив восьмилетнюю школу, разлетелись кто куда, но старались по возможности приезжать домой, чтобы снова собираться вместе.

Лиля училась в техникуме и возвращалась с преддипломной практики. Она одиноко сидела в вагоне мотовоза и, раскрыв тетрадь, что-то увлечённо изучала. Вдруг над ухом прозвучал приятный баритон:

– Привет!

Лиля, встрепенувшись испуганной ласточкой, подняла голову: перед ней стоял Он, высокий и худой, как жердь, в морской форме, с коротким ёршиком золотых волос и небесно-голубыми, какими-то неузнаваемо-родными глазами. Мгновенно вернулось чувство, будто она вновь в трескучий мороз вылезает в форточку:

– Опять ты?

– Почему опять? – оголил ровный ряд белых жемчугов юноша. – Только что демобилизовался.

– А-а-а, понятно, – не зная новости, стыдливо разрумянилась Лиля.

– Танцы-то в клубе вечером будут? Я за тобой зайду?

– Зачем за мной? Не надо за мной. Я с подругами на танцы пойду.

– Значит, договорились, на танцах и встретимся!

Похорошевший Гришка удалился в тамбур вагона.

Лилю одолевало любопытство: почему он к ней подошёл?

До этого мгновения она ни на кого из парней даже смотреть не хотела, отшучиваясь, мол, ждёт своего рыцаря. Вдруг где-то там, в самом потаённом уголочке души, что-то беззвучно щёлкнуло, будто начала выпрямляться туго сжатая пружина, запустив тем самым крошечный механизм. Её Величество Любовь воспарила за спиной Лили незримым белокрылым ангелом.

Вечером на танцах Гришка щеголял в военной форме. Девушки назойливыми сороками вились вокруг бывшего солдатика, а он, никого не замечая, все медленные танцы проводил с Лилей и вечером беззастенчиво напросился провожать до дома, а она, на удивление всем, не стала возражать.