Чужая курица. Избранная проза

Дубки вкапывал основательно. Насыпал битого кирпича, щебня, трамбовал. Их предстояло превратить в часовых нового двора, держащих на мощных плечах весь забор. Широкие столбики грузно становились на свои места. Битый кирпич и щебень уже израсходованы. Заполнял ямы землей да усердно трамбовал. Там, где отступил от ольхи, дородный столбик показал своим боком, какой допущен изгиб, но исправлять собственную корректировку я не собирался. Итак, постовые выросли словно из-под земли – разного роста, разного возраста. Лишь дубки петушились среди них, будто говоря: мы – спецназ, не подведем. Почти каждый из оставшихся щитов имел какое-либо увечье. С ними не церемонились, срывая с насиженных мест: бросали, давили, ломали. Я притащил на свой участок то, что уцелело от гигантского сражения, а уцелели в основном инвалиды. Теперь предстояло использовать их так, чтобы увечность не бросалась в глаза и чтоб они стали прочнее от связки с другими. Вообще-то в этом материале изначально имелось ценное достоинство: он не боялся дождя. Будучи распят на столбе, щит и мок, и промерзал, но оставался звонким и молодцеватым. Даже потемневшие участки на нём не говорили о принадлежности заведомому калеке. Один за другим я прибил щиты к столбикам. Мне не нужно было поддерживать их на весу; следил лишь затем, чтобы каждый становился в ограждении вровень с соседом. Если в нем зияла дыра, таилась трещина или перелом, я старался, чтоб увечье оказалось внизу. Верхняя часть от одного дубка до другого, ровная и крепкая с виду, полностью скрывала столбики-коротышки. Выступ получился, как я и ожидал, лишь возле ольхи, однако он находился сбоку от домика, в густых зарослях малинника. Середина моего забора вышла слабоватой: сказалось то, что еловых толстяков приходилось вкапывать на небольшую глубину и засыпать землёй без добавления щебня, битого кирпича. Я вовсе не собирался оставлять новостройку в беспомощном состоянии. Вонючая картина сегодняшнего утра все ещё маячила перед глазами. Только что пришлось прибивать к столбикам щит, с трудом очищенный от жидкого кала. Он сохранился лучше других, не имея даже сколько-нибудь заметной царапины, и тем не менее казался мне ущербным. Да и запах нужника не удалось отмыть водой. Я надеялся лишь на солнце, которое пригревало мой затылок и не отличалось при всей своей красоте брезгливостью. Оно могло вылизать скверную вонищу невидимым языком.

Может, из-за того, что пришлось иметь дело с испражнениями, у меня пропал аппетит, и я настроился довести начатое утром без передышки до конца. Сначала предстояло укрепить дубки, а потом с их помощью – середину. У меня были в запасе толстые, но не широкие доски во всю длину забора. Набрякшие от росы и дождя, они по весу могли равняться со вкопанными дубками. Их надо было прибить к дубкам в самой верхней части на уровне моей головы.

– А где же калитка? – раздалось у меня за спиной.

Я обернулся: передо мной стояла соседка. В руках – пустое ведро; наверное, шла за помидорами.

– А зачем она мне? Я тут редко бываю.

Женщина неодобрительно покачала головой. Не рассказывать же ей про срулей! Это значило бы самого себя дерьмом обмазать: вот построил, дескать, домик, который только пачкунам и пригодился. Соседка ушла привычной тропкой, и у меня не хватило духу попросить подержать с другого конца доску. Это занятие могло оказаться тяжеловатым для неё.

Пришлось исходить из того, что было, а было немногое: я устал канителиться с домиком, да и с забором тоже. Плюнуть бы на всё и заниматься основным делом, для которого ты создан на свет. Старательно улучшать его на пользу себе и близким. Лелеять, как самую классную новинку техники, подаренную друзьями. Сознавать, что она поддерживает твоё существование существеннее, чем огород, который съедает уйму физических сил. А результат? Наплюют либо насрут в душу ни за что ни про что, и попробуй потом этот срам вычистить. От работы, говорят, кони дохнут; любой человек, даже самый дебёлый, ничто по сравнению с выносливой лошадью. Так почему же тянутся руки к земле? Или это зов поколений, исчезнувших с её лица, но запечатлённых краешком подсознания? И в не шумном зове – простая мудрость: земля всегда даст тебе нечто важное, без которого ты – дырка от бублика? Как бы то ни было, я почувствовал, что сейчас не в силах разорвать те цепи, которыми опутаны руки и ноги. Наживил доску с одного конца – пошел к другому. Для меня важно, чтоб верхняя доска шла параллельно щитам. Имея это в виду, прибиваю доску к дубку. Потом возвращаюсь туда, где лишь наживил её, и если параллельность соблюдена, закрепляю другой конец, ощущая, как неохотно впускает в себя дуб острый металл.

Таким образом, у меня соединились длинными досками все четыре дубовых столбика. Середина оставалась довольно хилой. Толстячки не шатались от ветра, а возьмешься за них рукой – тотчас проявляется женская податливость. Предстояло придать им мужской силы. Я сохранил несколько кусков тонкого полотна – не такого, которое пошло на крышу, но все-таки прочного, хотя и полупрозрачного. Эта его прозрачность заляпана песком, глиной, а в некоторых местах – мазутом. Понадеялся на то, что упрямый дождь, в конце концов, отмоет материал от грязи. Обернул им забор по периметру с наружной стороны. В нескольких местах он был порван. Пришлось потратить часть из не ахти какого запаса гвоздей для крепления к забору обеих сторон разрыва. Много растранжирил их на самом верху, укрывая соединительные доски. Каждый гвоздь требовал прокладки из линолеума. Только при этом условии он надёжно прихватывал материал, прижимая его к древесине. Немало гвоздей забил в низкорослые столбики, зато образовалась связь между ними и верхом забора, да заодно и с дубками. Середина наконец-то приобрела устойчивость.

Осмотрел свое детище придирчивым взглядом. Даже мыши запросто не проникнуть к домику, поскольку я обивочный материал присыпал снизу землёй и утрамбовал ногами. При этом не закрывал глаза и на то, что одна сторона забора получилась скособоченной из-за корней ольхи. Личинки-объедалы темно-синего жучка не оставили неповрежденным ни одного листочка. Зачем оно мне, обглоданное вредителем деревце? Не очень приятно видеть зелёную одёжку с дырками насквозь. А на следующий год жучки расплодятся. Даже их цвет показался мне теперь отталкивающим. Я оградил обжору там, где он днюет и ночует, и тем самым как бы поощрил его на дальнейший разбой.

Чувствовалась усталость солнечных лучей, солнечного тепла. В эту пору вполне могла прийти SMSка о том, что меня уже ждут. Я решил опередить ее и написал: задержусь на даче. Краткость – сестра таланта, если денег на счёте немного. А мобильник – брат каждому, кто не хочет, чтобы время застало его врасплох. В общем, я смог спокойно преодолеть состояние выжатого лимона и так же безмятежно трудиться. Только сейчас предстояло перенести свои усилия за ограду, а потом и в сам домик. Помню, как я пожалел в тот раз, что не сделал калитки. Забор получился почти в мой рост, перебраться через него без видимого выступа непросто. Я несколько раз подпрыгнул, пытаясь закрепиться на руках, – тщетно. «Чей дом? Чья крепость?» – подумалось мне. Слишком я увлекся укреплением забора. Нужно было заранее обмозговать, как эту прочность преодолевать. Наконец я отыскал-таки вожделённый выступ. Им оказалась трещина в щите, скрытая обивкой. Опершись правой ногой на выступ, я взобрался наверх. На противоположную сторону можно было и спрыгнуть.

В домике всё для внутренних работ приготовил заранее. Надо прибить к стенам щиты и успеть сделать это до того, как исчезнет в окне свет дня. Если бы речь шла о древесноволокнистой плите, я в два счета справился бы с обшивкой. Но фанеру такой толщины даже новые гвозди пробивали весьма неохотно. Чтоб не засидеться здесь допоздна, вгонял в щит лишь три-четыре гвоздя, благодаря чему ещё оставалось в резерве время. В домике со всех сторон окружили меня щиты. Я отчётливо сознавал: при отсутствии фундамента грызун заберётся сюда в два счёта. Требуется герметизация обшивки на стыках. Достичь цели я мог единственным способом: поверх каждого щита пустить оставшийся у меня кровельный материал. Так я и сделал, попутно укрепив на стенах щиты. Гвоздь с кусочком линолеума прибивал не только материю, но и фанеру. Последние гвозди пришлось забивать в сумерках, я не успел рассмотреть, как стала выглядеть моя комнатушка в девять квадратов. Последний удар молотка означал, что наконец-то у меня появился на даче приют, но я не знал ещё многих его особенностей.

Со стороны домика, несмотря на сумерки, взобраться на забор легче. Достаточно отыскать глазами короткий столбик и опереться на него ногой. Я спрыгнул в траву и упал на что-то мягкое. Это что-то отскочило, но убегать не собиралось. Я разглядел перед собой рослого пса редкой породы. На шее у него болтался ошейник. Гладкие бока говорили о том, что пес сыт и ухожен. Как же ты очутился тут, красавец? Может, услышал стук молотка и на этот вполне домашний звук пришел? Глаза пса слегка светились в темноте от луны, висевшей над берёзой. Он покорно и как будто растерянно стоял передо мной. Скорее всего, хозяева приехали отдохнуть на природу, потеряли. Могли и нарочно бросить. Надо съездить за границу, а его оставить не с кем. Вот он уже и бродяга, бездомник, каковых немало на Руси. Я не мог ему помочь. На даче бываю редко, поэтому оставить его тут за сторожа нельзя, да и не сторож он вовсе, а комнатный пёс. Представляю, как преданно он любил своих хозяев, как те заботились о нем. Что-то стряслось, животное оказалось наедине с жутким миром, где машины – отнюдь не самое страшное. Я достал из портфеля кружок не съеденной в обед колбасы, он деликатно взял его из руки и неторопливо съел. Хлеб понюхал, но есть не стал. Я, оставив его псу, пошел к автобусу. Тот направился за мной, помахивая хвостом; на остановке сел возле ног: голова оказалась на уровне моего бедра. Он побоялся зайти с людьми в автобус, а мне стало стыдно перед ними, как будто это я оставил в темноте большого добродушного пса.

Самое главное для меня началось в тот день, когда на дачах были закончены все работы. Кто хотел вскопать грядки под зиму, тот уже вскопал. Овощи и фрукты, выращенные здесь, были свезены домой и отчасти съедены. Листья с ольхи, на которых остались одни прожилки, давно облетели. Солнце светило ярко, как будто стремясь попрощаться навсегда. Вот в такой беззаботный день я оказался на чердаке моего домика, где побывать раньше было недосуг. Один из щитов, образующих накат, имел солидное отверстие с грубо покореженными краями. Такое увечье он получил, видимо, при разгроме его насиженного гнезда на столбе. Я слегка подровнял края ножовкой, а сверху задвинул на дырку кусок другого щита, благодаря чему потолок произвёл впечатление целостности, оставляя единственную возможность проникнуть на чердак. Используя ее, я и вскарабкался наверх. На мне свитер и ветровка. Как скоро я почувствовал, что одет не по сезону! На чердаке светло и жарко, как в бане, когда в ней на раскаленные камни выльют полный ковш холодной воды. Пар начинает жечь кожу, и спасает лишь веник, которым начинаешь хлестать себя. Я вынужден был раздеться донага. И это притом, что не так давно видел снаружи лужи, покрытые льдом. Жара на чердаке стала для меня полной неожиданностью. Внизу, когда я заносил на временное хранение овощи, прохладно, а во дворе пополудни согревало землю позднее бабье лето. Я отлично помню, что неожиданность не удивила меня. Теплый воздух не проникал сквозь стены и пол, герметично закрытые со всех сторон. На чердаке я ощутил, что сюда не проникает и холодный воздух, но откуда такая жарища? Ответ один: мой чердак отапливало солнце. Почему я так решил? Потому что внизу прохладно, теплее, чем на улице, но все-таки можно чувствовать себя сносно в свитере и ветровке. Наверху царствовала почти тропическая жара. Я испугался пожара, который может произойти если не сейчас, то весной, когда солнце припечёт с молодым задором. Отыскав в кармане штанов зажигалку, поднес колеблющийся язычок к кончику материи. Она плавилась, однако не горела. Как только зажигалка погасла, плавление прекратилось. Свернувшиеся волокна напоминали быстро остывшую слюду, и она – не мягче камня. Значит, полупрозрачный материал над моей головой впитывал тепло солнечных лучей и отдавал его мне. Волокна нагревались, как кирпичи в камине. Спина покрылась потом; жара не изнуряла, а скорее расслабляла тело, приглашая отдохнуть; солнце не жгло каждую пору так, как это случается сплошь и рядом при загаре на пляже, когда заботишься лишь о том, чтоб спастись от болезненного ожога. Я знал, как быстро нагревается на солнце черный толь, жадно забирающий себе солнечное тепло. Эта же крыша, усиливая тепло, распространяла его вокруг. Получилось нечто вроде вечного двигателя, преобразующего холодные лучи в тёплые. Да, жара на чердаке стояла необычная. Я сообразил тогда, что человек научится активно использовать солнечную энергию, и время это не за горами. Не хватает каких-то простых решений, случайности, вроде той, которая произошла с моей крышей. Я ее построил для защиты от дождя, а она давала мне завораживающий комфорт. В тот же день я решил проверить, не сохраняется ли тепло и ночью. Позвонил по мобильнику и упросил, чтоб обо мне не беспокоились.

Оставались ли у меня на даче какие-либо дела? Домик я построил и обнес его забором. Урожай на огороде вырастил и убрал. И все-таки не было сделано всё необходимое. Раз у меня получился не сарай, а домик, в котором даже удалось установить раковину и умывальник, – следовательно, его нужно освятить. Батюшку из церкви сюда не позовешь, но можно хоть что-то сделать самому. Мои родители были верующими, соблюдали все православные посты, усердно молились. Церковь в деревне сгорела во время войны с немцами. На церковные службы в неблизкий районный центр не наездишься. В двунадесятые и иные праздники односельчане собирались у кого-либо из верующих. Престольный праздник встречали в нашем доме. Это случалось осенью, 21 ноября, когда отмечался Собор Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных. День остался в моем сердце – не на донышке, а в самой сердцевине. Потому я и оказался на даче в пору, когда вокруг уже нет ни души и огороды сияют подмороженными лысинами. Именно в этот день хотел вслух прочитать молитву, ежегодно звучавшую в отчем доме.

Температура на чердаке заметно снизилась, и я догадался, что солнце близится к горизонту. Одевшись, спустился вниз. Через окошко ещё проникал свет, виднелась раковина в углу и выступ на столбе, обитом белой материей. Небольшой выступ предназначался для иконы Михаила Архангела. Я купил её в церковном киоске, спрятал во внутреннем кармане куртки. Архистратиг изображался в полный рост и доспехах, с поражающим змия копьем в правой руке. Я поставил икону на самодельный кивот и прочитал вслух, отчётливо произнося каждое слово: «Господи Боже, Великий Царь Безначальный, пошли, Господи, Архангела Своего Михаила на помощь рабу Твоему Дмитрию, изъятии мя от врагов моих видимых и невидимых. О, Господень Великий Архангеле Михаиле, излей мира благого на раба Твоего Дмитрия. О, Господень Великий Архангеле Михаиле, демонов сокрушителю, запрети всех врагов, борющихся со мной, сотвори их яко прах пред лицом ветра. О, Господень Великий Архангеле Михаиле, хранителю неизреченный, буди мне великий помощник во всех обидах, скорбях, в печалех, в пустынех, и на реках, и на морях тихое пристанище. Избави мя, великий Михаиле, от всякия прелести диавольские и услыши мя грешнаго раба Твоего Дмитрия, молящегося Тебе и призывающего имя Твое святое; ускори на помощь мою и услыши молитву мою. О, Великий Архангеле Михаиле, победи вся противящиеся мне силою Честнаго, и Животворящаго Креста Господня, молитвами Пресвятые Богородицы и святых ангел, и святых апостол, и святого Николая Чудотворца, и святого пророка Илии, и святых великомучеников Никиты и Евстафия и преподобных отец и святителей, мученик и мучениц, и всех святых Небесных Сил. Аминь. О, Великий Архангеле Михаиле, помози мне грешному рабу Твоему Дмитрию, избави от труса, потопа, от огня и меча, от напрасныя смерти и от всякого зла, и от всякого льстиваго, и от бури наносимыя, и от лукавого избави мя, Великий Архангеле Господень всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Всякий раз древние слова по-новому волнуют у меня сердце. В них вера и надежда тогда, когда надеяться больше не на кого; свет, когда со всех сторон ночь. А главное, они звучат во мне не так, как я их прочитал, а так, как читала их когда-то согбенная жизнью старушка, – нараспев, истово, несуетно. Я верил, что молитва предков закроет врата перед напастями, Архангел Михаил не позволит поднять голову злу. Спустя час после полуночи меня разбудил глухой стук в дверь. Я спал на чердаке, с вечера задвинув доску под крепёж, пересекающий крест-накрест дверцу холодильника. Эта доска – единственная задвижка, не позволившая сразу проникнуть в домик. Уверенности в том, что она и дальше станет сдерживать чей-то напор, не было. Разговаривали двое. Я спросонья не разобрал слов, но мне не понравилась настойчивость поздних гостей не на своей территории. Отыскав в темноте фонарик-жучок, сдвинул предохранитель. Выскочил, звонко щёлкнув, рычажок – я нажал на него, потом еще и еще: фонарик зажужжал и осветил весь чердак. Собрался, отодвигая кусок фанеры, спуститься с него, пока не выломана дверь, однако услышал голос:

– Тут отряд ОМОНа нужен.

А дальше я уловил звуки, подтверждающие, с какой лёгкостью лихие парни перемахнули через мой забор. Облегчённо вздохнул и, сколько ни прислушивался, не поймал даже шорохов, нарушающих тишину. Может, рычажок показался им клацнувшим затвором автоматического оружия, хотя внутренне я убеждён, что это Архистратиг со своим тонким копьём встал на защиту моего прибежища – домика, построенного с немалым трудом вдали от дома.