- -
- 100%
- +
© Александр Гаврилов, 2024
ISBN 978-5-0064-6236-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ГЛАВА 1. Осознание потерянной части внутри себя
Истина внутри твоего сознания, а не то, что говорят другие
Мне сложно рассказать об этом периоде своей жизни, учитывая, что часть ее я проживаю как во сне, но не вижу в этом никакой фантастики.
Мы с друзьями отправились в бар, чтобы немного отвлечься от рутины и холода, окутавших поселок у железнодорожной станции. Долго собирать компанию не пришлось: ближе к вечеру всем было уже почти нечем заняться. Наш поселок лежал в низине у небольших холмов. Лето здесь всегда было живописным, приезжали туристы, гуляли по холмам и поднимались в горы, что к северу от поселка. А вот зимой выпадало много снега, ложился туман, и жизнь как будто останавливалась. Зима – время, когда нужно уезжать, но не у всех есть возможность. В поселке на пять тысяч жителей летний туризм для большинства был основным источником дохода.
Наступил вечер, стемнело. Уже порядочно набравшись в баре, мы решили выйти на улицу. Стоя у входа, мы что-то обсуждали, но я словно не участвовал в разговоре, а просто стоял за компанию. Вдруг я увидел, что в нашу сторону бегут несколько десятков людей. Бегут и кричат что-то непонятное, у одних лица злые, у других – испуганные. Кто-то из моих друзей воскликнул: «Бежим!» Я понял, что мы что-то натворили и, скорее всего, нас сейчас побьют. Их больше, и бежать – единственная возможность остаться целым и невредимым.
Мы бежали, но преследователи нас быстро настигали. Свернув за угол, мы увидели других, которые тоже бежали на нас. Я уже не думал о том, почему все они бегут за нами. Их стало больше, и мне стало страшно. Мы свернули в другую сторону и побежали сломя голову, что есть сил. Обычно я хорошо бегаю, но сейчас был последним. Оборачиваться не было смысла: мне казалось, что я уже слышу их совсем близко.
Миновав последний дом вдоль по улице, мы выбежали на трассу. Там творилось что-то странное: несколько сотен людей бежали нам навстречу и что-то кричали. А те, что бежали за нами дворами, немного отстали. Выход был один – бежать по трассе в противоположном направлении, что мы и сделали. Один из моих друзей начал терять контроль над собой.
– Нам не убежать! Нужно напасть первыми, я сильный, я всех их побью! – И, развернувшись, он помчался навстречу преследователям, размахивая кулаками.
Нас осталось двое. Не знаю, куда подевались другие. Когда мы немного оторвались, я остановился и оглянулся. Оказалось, что толпа не тронула нашего друга. Все, обходя его, продолжали бежать дальше. Кто-то из проносящихся мимо лишь несколько раз толкнул его, и только. Он и сам был удивлен и, став как вкопанный, пытался разглядеть что-то позади них. И тут я понял, что бегут все вовсе не за нами. Все убегают от чего-то – и очень страшного. Туман, опустившийся на поселок, усиливался, накатывая на толпу бегущих. Что-то происходило в этом тумане, но что?.. Он быстро настигал нас, и почти все при его приближении падали на землю и пропадали в белесой дымке.
Сбежав с дороги, мы помчались в лес. Теперь нас было трое. Я опять бежал последним. Вдруг впереди меня кто-то провалился под лед. Лед под моими ногами тоже начал трескаться, и следующим провалился уже я. На мое счастье, было неглубоко, и между льдом и водой образовалась воздушная полость. Отталкиваясь ногами от дна, удерживаясь на плаву, я увидел чуть подальше в этой же полости моего друга.
– Не шевелись! Нельзя высовываться! – прокричал он.
Справа от меня кто-то еще провалился под лед. Это была девушка, которая бежала с нами. Она также понимала, что здесь – возможность спастись. Выбираться из полыньи было уже поздно. Съежившись, она дрожала от холода и страха. Ее лицо было мне знакомо, но почему же я не мог вспомнить, где я ее видел?
Мы слышали, как мимо пробегают и отчаянно кричат люди. Кто-то упал, кто-то кого-то бил… А потом я почувствовал, как что-то приближается. Что-то огромное и покрытое туманом. Вот оно уже надо мной. Я не видел его из-подо льда, но знал, что оно изучает меня. Нечто долго и прерывисто что-то шипело, сопело и завывало, как будто кто-то спорил с кем-то на непонятном мне языке. Неожиданно я услышал зловещие слова.
– Ты не такой, тебя я убивать не буду! Ты сделаешь это сам! Будет интересно, – произнес тихий хриплый голос.
И нечто понеслось дальше – уничтожать бегущую прочь толпу людей.
Прошло некоторое время. Наступила тишина. Втроем мы вылезли из-подо льда. Вокруг лежали тела, на снегу повсюду была кровь… Тела лежали и вдоль по трассе, по которой мы убегали. Видно было, что нечто убивало людей по очереди, а не всех сразу, и некоторым удалось спастись.
На холме у дороги остановился поезд. Выжившие карабкались наверх, и мы последовали их примеру. Не помню, как мы оказались внутри. Здесь потерянно слонялись по вагонам люди. Почему-то я знал, что умею управлять этим поездом. Чувство, что туман вот-вот настигнет, заставило нас бежать по вагонам. Мы оказались в пустом машинном отсеке. Девушка, что была с нами, подбежала к приборной панели и дала гудок.
– Ждем несколько минут и уезжаем, – скомандовала она.
Впереди проходила небольшая дорога с мостом через овраг, с которой в кювет съехала полицейская машина. До нее можно было добраться, спрыгнув с поезда и пройдя пятьдесят – семьдесят метров. Полицейские заняли оборону перед машиной, но нечто не пожалело их и убило. Видно было только спины и головы, ничком уткнувшиеся в снег. Но мое внимание привлекло не это. Впереди на кочке было аккуратно сложено какое-то оружие. Мы беззащитны, а это шанс вооружиться. Девушка тоже это заметила.
– Ты не сможешь забрать его. Двери в поезде заклинило. Только ребенок сможет пролезть. А детей среди нас нет, – она посмотрела в сторону машины.
Я слышал ее слова, но не хотел в них верить. Оружие было необходимо нам для защиты.
– Ждите меня, я постараюсь вернуться быстро.
С этими словами я, нагнувшись, попытался пролезть в проем между дверями. Не сразу, но мне это удалось. Спрыгнув с поезда, я начал карабкаться по холму в сторону машины. Обернувшись, увидел ту девушку.
– Будь осторожен, мой мальчик! И поторопись, поезд скоро поедет. Я не хочу тебя потерять! – прокричала она.
Что-то изменилось. Я понял это не сразу, но почувствовал, что мальчик – это я. Не взрослый мужчина, которым я был, а маленький мальчик. Но странным образом меня это не удивило, словно я был им всегда. Мне это даже нравилось.
Подобравшись к машине, я увидел, что она намного больше, чем казалось издали. Перед ней на белом платке были аккуратно разложены красный сигнальный пистолет и красные патроны к нему. Еще здесь были какие-то красные свечки, наверное динамит. Оружия не было. Но я же видел его! Обернувшись, я заметил на теле полицейского кобуру.
Прозвучал гудок поезда. Нужно было торопиться. Заклепку получилось отстегнуть не сразу, но наконец пистолет был у меня в руках.
Снова что-то вмиг изменилось. Подул ветер. В мгновение ока вечер сменился ночью, ночь – утром, утро – днем и день – вечером, и так несколько раз. Мне кричали с поезда, чтобы я поторопился, но я мог лишь стоять как вкопанный и смотреть, как с бешеной скоростью к нему подбегают люди и грузят что-то в вагоны. Казалось, за несколько секунд он был нагружен, и вот его уже нет! Он умчался по железной дороге. Вдали был виден только дым из кабины машиниста.
В отчаянии я не понимал, что делать. Все выглядело каким-то наспех брошенным, кругом не было ни души. Солнце садилось за горы в пугающе красивый закат, который предвещал что-то темное. Сбежав с холма, я не увидел ни дороги, ни домов поселка. Наконец мне удалось отыскать железнодорожные пути. Еще не полностью стемнело. Я знал, в какую сторону уехал поезд, и знал, что поезд – это моя жизнь, но не спешил идти или бежать по рельсам. А как было бы здорово, если бы я управлял этим поездом. Ведь у меня был шанс! Быть пассажиром – плохой вариант, ведь это означает надеяться на других. Но тогда кто вытащит меня из этого тумана? Есть и третий вариант – наихудший.
Лежа на рельсах, я смотрел на звезды, которые становились все ярче.
– Иди сюда, скорее! Иди сюда! – слышал я шепот. Это ее голос, той хорошо знакомой мне девушки, это она звала меня и называла мальчиком. Но где же она? В поезде. Тогда почему я слышу ее так отчетливо, будто она сейчас рядом со мной? И кто она для меня? Ведь я знаю ее, но не могу вспомнить, откуда…
Стемнело, и я проснулся.
Вокруг были лишь темнота и холод. Я попытался привстать на лежанке из досок и тряпок. Мне удалось облокотиться на правую руку, и, прищурившись, я наконец начал понимать, где нахожусь. Сознание постепенно вернулось ко мне. Я в тюрьме. Я заключенный, осужденный на очень долгий срок. Моя клетка висит на металлическом тросе над темной пропастью.
Сон был намного приятнее, чем реальность, в которой я обнаружил себя.
Здесь от меня не зависело ничего. Я просто плыл по течению, стараясь не сойти с ума.
И я заплакал, заплакал от того, что проснулся.
– За что мне все это? За что?
ГЛАВА 2. Домашние клетки с приятными обитателями
Клетки были разными. В одних можно было ходить выпрямившись в полный рост, в других передвигаться только нагнувшись, а то и ползать едва ли не на коленях. В одних мог свободно лежать не один человек, а в других места было так мало, что ноги постоянно свисали сквозь прутья.
Все клетки висели над темной пропастью на стальных балках, закрепленные цепями. Это было страшно, но, поскольку нас здесь было около тысячи, чувство страха притуплялось и со временем стало совсем незаметным. Гораздо больше внимания обращали на себя соседи, и от них-то как раз чаще всего можно было ожидать неприятностей. Ближайших можно было хорошо разглядеть. Периодически их меняли.
Порой здесь появлялись невменяемые, которые раскачивали клетку на общей балке. Были случаи, когда стальные балки не выдерживали, и несколько перекрытий обрушивались, ломая нижние клетки и унося жизни. Наверное, поэтому некоторые клетки отличались от других новыми швами. Надзиратели, чтобы усмирить буйных, пускали по клетке ток, но страдали от напряжения все, кто был на балке, то есть обитатели в среднем десяти клеток. Однажды так досталось и мне. Один псих так упорно выкрикивал непонятные лозунги о конце эры зеленой корпорации, что его долго не могли утихомирить. Вот тогда я, можно сказать, еле выжил. Но страха и боли почти не ощущал: желание умереть всегда казалось выходом. Наверное, здесь все считали, что выход только один: по-другому уйти отсюда было нельзя.
Неудобства иногда доставляли и соседи сверху. Те, кто в клетках выше, могли справить нужду, не дождавшись прогулки. А мыли нас перед сменами, то есть чаще всего раз в три дня. Иногда и вовсе несколько недель не мыли – из-за каких-то проблем с водой, в которые нас не посвящали.
С соседями необходимо было устанавливать контакт несмотря на то, что все мы говорили на разных языках. Не исключено, что нас подсаживали так специально, чтобы мы не понимали друг друга. Может быть, это я говорил на редком языке, а может быть, мне просто постоянно не везло с собеседниками.
Но однажды все изменилось. Попался адекватный сосед, который оказался оптимистом и шутником, к тому же он немного разбирался в анатомии человека.
У него были хорошие тряпки. Привязав прочные стропы из ткани по разные стороны клетки, он сплел из них сетку – и гамак был готов. Я завидовал ему. С тряпками была проблема: достать их было очень сложно. Мы договорились, что тот, кто будет умирать, оставит все другому. Его номер был 2225, мой – 2220. Удивительно! Я не помнил, как оказался здесь; казалось, вся моя жизнь прошла в этой клетке. У него тоже отсутствовали какие-либо воспоминания, но что-то тянуло нас друг к другу. Если номера близкие, то, возможно, у нас есть что-то общее, и вместе мы сможем это вспомнить? Этот 2225-ый как раз и рассказал мне о сооружении, в котором нас держали.
Я думал, что мы висим в огромной яме, но это была не яма. На самом деле мы находились в заброшенном атомном реакторе, а точнее в градирне. Внизу, на поверхности земли, среда была почти не пригодна для жизни, поэтому нас держали здесь. Но еще внизу были какие-то лаборатории, и иногда заключенных, подцепив крючком на трос, спускали в них. Что было с ними дальше – никто не знал. Одни говорили, что там с больными узниками происходят ужасные вещи; другие, как 2225-ый, видели там возможность обретения свободы. Но никто оттуда не возвращался. Вероятно, 2225-ый хотел подговорить меня на побег, но я был не из таких. Мне было здесь уже привычно. Возможно, мы все страдали от того, что находилось внизу, или я не понимаю, как это объяснить. Перед сменами, когда нас собирали в группы, была возможность обсудить все, что происходило здесь. Все боялись спускаться вниз: считалось, что внизу высокий уровень радиации. Хотя снизу шел теплый пар, благодаря которому мы не замерзали зимой, когда стены быстро охлаждались. А вот о том, что за этими бетонными стенами, я ничего не знал.
Порой нам в награду за хорошее поведение или выполненное сложное поручение раздавали наушники и включали музыку. Засыпать с ней, слушать ее всю ночь – было волшебным удовольствием. Тогда мне снились яркие и красивые сны: знакомые мне люди, с которыми мы куда-то шли, высокие сугробы, горы, поезд, на который я все-таки успел, а потом – жаркое солнце и белый песок. И все это сопровождалось музыкой. Я обожал это время, даже когда сны были страшные.
Но как нам внушили такое равнодушие ко всему? Несколько раз я видел, как некоторые молча спрыгивали в пропасть, иногда задевая, сбивая и унося за собой несколько случайных пленников. Всем было на них плевать. Самоубийцу за минуту или две успевали заменить другим заключенным, и вот уже его вызывали на многочасовую смену.
Я не знал, сколько нахожусь здесь. После рабочей смены нас выпускали на прогулку. Раз в полгода переводили в другую клетку. Иногда с новой клеткой везло, иногда нет. Еще важно было следить за руками, чтобы хватка была хорошая. Недостаточно крепко ухватишься – и все. В лучшем случае – ушибы, в худшем – переломы. Проходя по прутьям клеток, иногда по приказу взбираясь наверх или спускаясь вниз по лестнице на стене, можно было случайно сорваться, и спасти тогда могла только ловкость рук: карабин страховочного троса часто не выдерживал. Казалось, что все мы – грустные, грязные и заросшие обезьяны.
Обо мне говорили, что я убийца. Мне показали множество фотографий моих жертв. Я ничего не помнил, но был уверен, что виновен. Их лица были мне смутно знакомы, и смотреть на них было невыносимо. В итоге я смирился со своей судьбой. Я был не нужен обществу за стеной и, что самое главное, не нужен сам себе. Какая у меня могла быть жизнь? Лишь безнадежное существование. Мне сказали, что мои воспоминания стерли специально, чтобы я не сошел с ума и не покончил с собой. Самоубийство – самый большой грех. Про грех мне сказал 2225-ый, когда мы вместе наблюдали за очередным самоубийцей. Тогда я решил: пусть все плывет по течению, не нужно торопить события.
«Живи для себя» – говорила белая надпись на внутренней стене градирни. Сбоку кто-то приписал чем-то темным: «Живи в себе, ведь ты не помнишь». Кто-то говорил, что если не понимаешь, какой это цвет, то это черный. Но это был белый. Белый был приятен моим глазам, я отчетливо выделял его. Как это получилось? Говорили, что надписи на стенах оставляли пленники: одни раскачивали клетку, другие находили возможности для творчества в момент пересменки. Были здесь и очень красивые рисунки детей или природы. Такие яркие, что их было видно в темноте. Но слова «Живи для себя. Живи в себе, ведь ты не помнишь» мне особенно запомнились, и я постоянно произносил их про себя, чтобы успокоиться и уснуть. Кто их нанес, я не знал; возможно, эти надписи были здесь уже очень давно.
Три раза в неделю нас отправляли в рабочий цех. На смену брали сразу из всех клеток, подвешенных к одной балке. Затем смены менялись и работать шли обитатели других балок. Во время работы мы могли увидеть дневной свет, попить воды и поесть. Забрать на двадцатичетырехчасовую смену могли в любое время суток, поэтому шорохи и скрежет металла слышались всегда, но к этому легко было привыкнуть.
В помещениях за стеной градирни располагались производственные цеха, где из различных комплектующих мы собирали какие-то крестообразные детали. Сборка, заправка различными жидкостями, покраска… В другой смене собирали что-то другое, но везде производилась отверточная сборка. Что из этого получалось на выходе – я не знал. Зато знал, что человеческий труд был обесценен автоматизацией, и в клетках нас становилось все больше и больше. Когда удавалось выйти на смену, для любого из нас это была хорошая новость. Все-таки не везде еще роботы справлялись со своими задачами, и стоимость их труда и обслуживания была дороже человеческой. Вот тут без нас никак. На данную сборку требовалось роботов все больше роботов и стоимость их была дороже, чем мы и наш труд. Поэтому мы были здесь.
ГЛАВА 3. Проверка на продолжение
В последние дни я был дезориентирован и разбит. Постоянно болела голова.
– Заключенные с номерами 1122, 1255, 1400, 1499, 1699, 1800, 1955, 2220, 2225. Повторяю, заключенные с номерами 1122, 1255, 1400, 1499, 1699, 1800, 1955, 2220, 2225 – приготовиться к выходу! – произнес в микрофон строгий женский голос.
Прожектор осветил выбранные девять клеток. Скрежет металла, звуки снижения давления в амортизаторах – верхние двери клеток автоматически открылись. Открылся и большой общий люк на стене градирни, в который все мы должны были выйти.
– На выход. У вас пять минут, время пошло! – скомандовал тот же голос.
У каждого из нас на правом ухе был наушник, частично вмонтированный в голову. Его нельзя было снять ни во время сна, ни во время еды, ни когда мы работали или мылись – никогда. Он был частью нас. К своему я привык. В наушник был встроен модуль объявлений. Все объявления были односторонней связью. Звук был отчетливым, но с элементом эха помещения, из которого обращалась к нам надзирательница. Неважно, на каком языке делались объявления, мы все понимали. Это был дешевый и практичный способ доносить информацию до заключенных.
Этот наушник еще считывал с нас какие-то данные, но я не знал наверняка, какие. Главное – через него иногда транслировали музыку. Тогда я ложился на бок, чтобы закрыть второе ухо, на котором не было наушника и которое мешало тем, что слышало окружающие звуки, и наслаждался воображаемым миром и гармонией. Наверное, музыка нравилась не всем, но выбора не было. Ее просто включали. Я же кайфовал.
Плохое тоже было: наушник мог работать как электрошок в голову. В градирне его не включали, достаточно было тока по балке. Мы обязаны были постоянно держать наушник на достаточном уровне заряда, особенно перед сменой. Для этого в камерах были зарядные устройства. Без достаточного уровня заряда лучше было не выходить из клетки, а это значило – голодать еще несколько дней, да вдобавок получить заряд по балке за неповиновение. Если выйдешь на смену и там узнают, что ты не зарядил наушник, наказание будет намного более суровым. После него не все даже возвращались обратно.
– Эй, 2220-ый, проснись! – позвал меня сосед. – Твой номер!
– Что произошло, 2225-ый? – сонно спросил я.
– Нас вызывают на работу. Мы везучие!
– Я себя плохо чувствую. Заболел.
В ушах раздался отдаленный свист. Пронзительный, неприятный, как будто кто-то ковырялся у меня голове. Я понял, что из носа у меня идет кровь. В последнее время шум в ушах сопровождался носовым кровотечением, поэтому я не удивился. Наоборот: понял, что последствия моих болячек предсказуемы.
– Ты с ума сошел? Назвали восемь или девять человек. Всех с балки не вызвали, значит, работы и еды мало. Приходи в себя и залезай на эту чертову балку. Давай, очнись, не тормози, во всяком случае ногами. Время идет! – с этими словами 2225-ый полез через верхнюю дверь на балку.
– Да, иду, подождите, – слабо крикнул я, полагая, что меня слышит кто-то еще, кроме одноклеточников.
Превозмогая боль в суставах и с тоской вспоминая окончательно ушедший сон, я, шатаясь, встал и полез по краю клетки. Верхняя дверь была высоко. Руки едва держали меня.
– Поторопитесь! – скомандовал голос надзирательницы. – У вас одна минута.
В самый последний момент я успел вытащить ноги, и верхняя дверь закрылась.
Балка была на небольшой высоте от клетки, и кое-как мне удалось на нее подняться. Лениво прицепив карабин, закрепленный на поясе, к страховочному тросу вдоль балки, я пополз к стене градирни. Страха не было, но было холодно. Одежду и покрывало я оставил в клетке: брать их с собой запрещалось. В основной люк я залез последним, да и то благодаря помощи 2225-ого. Спасибо ему, он такой хороший парень, заботится обо мне. Хотя, наверное, он такой со всеми. Все дело в его характере. Мы звали его Доктор, это прозвище было понятно на всех языках.
Он потер руки, согревая их, и потрогал мой лоб, затем прижал одну ладонь к моей груди, а второй схватил меня за запястье.
– Живой, счастливчик! Небольшая простуда, и все. Хорошо, что тебя вызвали, – наконец сказал 2225-ый и усадил меня на скамью.
Я признательно кивнул в ответ. Рядом на столе лежали кольца-переводчики, которые все уже успели надеть на указательный палец.
– Счастливчик, не то слово! – с раздражением произнес 1400-ый. – Его чаще остальных вызывают. Больше ест и чаще видит дневной свет. Хотя слабее нас и хуже работает. Не должен был дожить до этого времени.
– Я тоже рад тебя видеть, – надев кольцо, хрипло ответил я. – Наверное, я им нравлюсь. Будет возможность – порекомендую тебя.
1400-ый нервно ухмыльнулся.
– Скажи, что я готов на все, кроме крючка наверх, – отозвался он.
– Да и меня тоже порекомендуй, – усмехнулся 1699-ый.
– Тебя в первую очередь! – ответил я.
– Ладно. Это хорошо, – добавил он.
1699-ый был каким-то отстраненным, себе на уме и все время глупо шутил про еду. Выглядел придурковатым, поступки его были такими же. Когда смеялся, делал вид, что смотрит в другую сторону, шатался и прищуривался. Тогда он казался еще большим психом. Другие заключенные видели в нем свое печальное будущее, но только не я. Его клетка была далеко от моей, и встречались мы лишь на сменах. 1699-ый, 2225-ый и я говорили на одном языке. 1699-ый казался предсказуемым в своих глупых поступках, а черты его лица были мне очень знакомы. Несмотря на то, что моя память была стерта, я был уверен, что мы где-то пересекались. Мне все время было жаль его, и я старался помогать ему как мог.
А еще это «ладно». Никто не придавал значения этому слову. Все думали, что это просто выражение согласия. Что-то типа «да», только «ладно». Но я чувствовал, что это не совсем так. Каждый раз, когда ему приходилось вынужденно согласиться, он говорил «ладно». Таким образом 1699-ый подчеркивал, что его не поняли, но объяснять это нет смысла.
– Нашли кого слушать, ему просто везет, хаотичный же выбор людей. Никто из них с нами не общается, – заявил 2225-ый.
В помещении, где мы оказались, было светло. Человек восемь уже сидели на скамьях. Я постепенно приходил в себя. Тут я был нужен хоть кому-то, здесь был пол под ногами и было ощутимо теплее, чем в градирне. Мы готовились, экипировались и все больше молчали в ожидании новой рабочей смены и возможности помыться и поесть. Поскорее бы…
Кольца-переводчики были оснащены чипами, которые помогали нам общаться на любом языке. У каждого из нас в ушах были чипы, вероятно с тех еще пор, когда мы были на свободе. Ушные чипы держали заряд от температуры тела.
Но они не работали до тех пор, пока мы не надевали на указательный палец кольцо с сенсорной кнопкой. Режим разговора активировался, когда мы большим пальцем касались кольца на указательном. Когда собеседник, коснувшись большим пальцем кольца, говорил что-то, мы понимали его, даже если были в этот момент без кольца или не трогали его. В этом случае чип работал в автоматическом режиме. Но чтобы поняли меня, я должен был коснуться кольца. Едва я начинал говорить, чип в доли секунды изучал мою мозговую активность и выполнял перевод так, что задержки в разговоре не происходило. Я говорил на своем языке, а мои собеседники слышали перевод, поскольку наши чипы были синхронизированы. Таким образом, разговор был естественным. Связь осуществлялась со всеми, кто в данный момент находился рядом. Можно было понять даже, о чем шепчутся у меня за спиной. Неестественными были лишь движения губ. Но со временем на это перестаешь обращать внимание, списывая на уникальную мимику собеседника.