- -
- 100%
- +
– Имел честь служить на фрегате «Селафаил», ваше превосходительство.
– Иван Саввич, – поправил Горголи. – Вам, как флотскому офицеру, так должно быть привычней[4].
– Было привычней, Иван Саввич, – вновь мягко улыбнулся граф.
– «Селафаил»… Это, кажется… Адмирал Сенявин, ведь так?
– Никак нет, Сенявин держал вымпел на «Твердом».
Глаза боевого генерала загорелись от интереса. Андрей это почувствовал и решил утолить эту жажду, рассказав подробности последнего для себя морского сражения.
– Мы встретились с флотом турецкого капудан-паши у острова Мавро. Флот стоял на якорях до двух часов пополудни, потому как не было совершенно никакого ветра. В два часа подул зюйд-вест, и на «Твердом» мы увидели сигнал «сняться с якоря». Эскадра была поделена на три части, мы атаковали османов по раздельности, смяв их построение. Адмирал приказал перенести весь огонь на их флагманы, что мы и сделали. Наш «Селафаил» врезался между османскими флагманом и линейным кораблем так близко, что мы чуть было не ударились друг о друга реями. Турки были в панике, мы же стреляли с двух бортов ураганным огнем, сбивая мачты и такелаж, калеча орудийную прислугу… – Он замолчал, переживая заново моменты горячки того славного боя.
Горголи понимал его. Понимал как человек, переживший подобное и видевший безобразное лицо войны. Этот противный липкий страх, молитва, переходящая с первыми выстрелами в остервенелое проклятие, рубка и безумное, дикое желание убивать, чтобы не быть убитым. Ярость, уродующая лица, и прилив нечеловеческих сил, призванный из глубины всего твоего существа ради одной цели – выжить!.. И внутреннее опустошение после боя, когда обессиленное тело не слушается, когда взгляд падает на усеянное мертвецами поле и начинают ныть раны… В войне нет никакой романтики.
– А далее я ничего не помню, – скомкал свой рассказ граф. – Лишь госпиталь и… – он приподнял со стола кисть руки, – дань войне.
– Надо признать, вы нашли, где быть полезным Отечеству и без флота, граф. У вас отличные рекомендации по следственной части. Вот сегодняшняя сводка, – Горголи протянул Извольскому папку, – там… в конце.
Андрей усмехнулся, перебирая листы.
– Иван Саввич, подобные сводки никогда прежде не подавались обер-полицмейстеру. Здесь ведь все мелочи по огромному городу… Три четверти должны разобрать квартальные надзиратели, остальное частные приставы. Обычно до начальства доходят лишь доклады об убийствах, крупных кражах и ограблениях, ну и, разумеется, дела особой важности.
– Вот-вот, – Горголи указал пальцем на папку, – там, в конце, как раз и есть… Отравление. Думаю, вы знаете, что купец Ляпишев является ратманом[5] Управы благочиния Петербурга?
– Мне это известно, ваше превосходительство. – Извольский решил, что в служебных вопросах к месту будет обращаться согласно чину.
– Так разберитесь со всей тщательностью, граф. Я на вас рассчитываю.
Горголи опустил голову и взял из большой стопки на краю стола верхнюю папку. Извольский понял, что его больше не задерживают. Он кивнул, развернулся на каблуках, оставив на ковре следы взъерошенного ворса, и закрыл за собой дверь.
Глава 2. Химеры купца Ляпишева
Половина дня ушла у Извольского на выяснение всех обстоятельств произошедшего. Сначала он вызвал к себе частного пристава Глотова, крепкого, угрюмого человека с бульдожьим неулыбающимся лицом. Федор Данилович был совсем недавно переведен в Петербург из Вильны, с должности квартального надзирателя, и графу еще не приходилось работать с ним по совместным делам. Хотя отзывались о Глотове сплошь положительно. Поговаривали, что с первых дней нагнал новый пристав на своих подчиненных страху и заставил относиться к нему с уважением. С самого начала разговора с ним Извольский понял, что Федор Данилович не зря получает жалованье: о происшествии, расследование которого было поручено теперь графу, он четко и без лишних подробностей доложил за несколько минут. Итак, в Вознесенской больнице вчера, с разницей в несколько часов, преставились четверо пациентов, доставленные почти в одно время. Согласно докладу доктора, налицо отравление неизвестным веществом. Вскрытие тел произведено ночью, оно подтвердило версию отравления.
Теперь Извольский и Глотов ехали в коляске на улицу Хлебную. Путь до Вознесенской больницы занимал уже около получаса, по прикидкам Извольского, они уже проделали около половины пути. Коляска мягко катилась по мостовой на рессорах, которые убаюкивали, было немного ветрено, и Извольский то и дело поправлял рукой разметавшиеся волосы, получая удовольствие от свежего потока воздуха. Глотов сидел напротив, не сводя с графа своих хмурых серых глаз. Коляска проехала Петровскую площадь, и мимо побежали перила парапета Адмиралтейской набережной. На воде канала покачивались лодки с рыбой, из распахнутых дверей флотских полковых казарм на улицу вывалились матросы. Извольский проводил глазами матросов в мундирах, почувствовав где-то внутри слабый отголосок щемящей, ноющей тоски.
– Скучаете, ваше сиятельство? – Глотов неожиданно решил прервать затяжное молчание.
– По чему? – сделал непонимающие глаза Андрей.
– Так смотрите пристально. Стало быть, скучаете. Говорят, вы из флотских офицеров. Стало быть, не врут.
– Не врут, Федор Данилович. А вы что же, справки обо мне наводили? – Он улыбнулся, приглашая Глотова к разговору. Между собой, в частных разговорах, в управе Глотова шутливо называли «Стало быть». Это прозвище за короткое время накрепко приклеилось к приставу, и граф не понимал природы его возникновения. Теперь, лишь его собеседник раскрыл рот, все стало на свои места. Извольский вновь улыбнулся этому небольшому открытию.
– Зачем же справки? – удивленно поднял брови Глотов. – Вы, ваше сиятельство, мое непосредственное начальство. Стало быть, надобно поболе знать… Народу в управе служит в достатке, тут и спрашивать не надо, только слушай себе.
– Что же еще болтают?
– Да только хорошее, ваше сиятельство. Говорят, сердечный, ни словом, ни делом не обижаете, службу свою исправно несете, на чужие плечи забот не перекладываете. А то ведь знаете, как бывает? – Глотов замолчал, опустив голову. Очевидно, вспомнил что-то неприятное. Андрей решил не расспрашивать, захочет – сам расскажет.
– А вы что же, Федор Данилович, на повышение в Петербург?
– Да, стало быть, так, – вздохнул пристав.
– Что же так вздыхаете? Неужели не по нраву в столице?
– Да как же не по нраву? Известное дело, повышение – дело знатное! Я ведь в квартальных надзирателях десяток лет безвылазно сидел. А квартальный что? Корабельный секретарь и одиннадцатый класс[6]. Смешно сказать, пятьдесят рублей ассигнациями в год. – Глотов усмехнулся и хлопнул себя ладонями по коленям.
– Погодите-ка, – вдруг сообразил Извольский. – Так вы при переводе перескочили через класс?!
– Точно так-с, ваше сиятельство, – наконец улыбнулся Глотов. – Теперь я частный пристав, стало быть, девятый класс и титулярный советник.
– А как же… Как же вышло-то это у вас?
Глотов рассмеялся, обнажив здоровые белые зубы. Графу этот смех понравился, он поймал себя на том, что тоже невольно расплылся в улыбке.
– Здесь свезло, ваше сиятельство. Указ об образовательном цензе вышел спустя месяц после моего назначения, а ранее допускалось перескакивать за служебные дела, «особенного одобрения заслужившие». – Глотов опять угас, как огонь в печи, когда хозяйка замыкает задвижкой трубу.
– Так что же вас тогда мучает?
– Жена у меня осталась в Вильне да детишек трое. Три сына, четырех, десяти и четырнадцати лет от роду. Тяжко мне без них, ваше сиятельство, на душе муторно. – Глотов опять вздохнул. – Так бы и остался дома, да вот посидел, задумался… Сынов-то трое, как жизнь-то у них сложится? Я по чину своему и дворянство получил, и в люди вышел, а они что?
– Так, Федор Данилович, до восьмого-то класса совсем немного осталось, Бог даст, выслужите и потомственное.
– То-то и оно, ваше сиятельство. Порешили мы с моей Елизаветой Андревной так же. Стало быть, поживем порознь, но сынов в люди выведем. Я им денег посылаю, старшие по хозяйству, чем могут, помогают… Жить можно. – Он вдруг огляделся по сторонам и узнал по правой стороне здание, в котором был накануне. – Вон и больница, ваше сиятельство, приехали! – Глотов тронул Андрея за плечо, спустя минуту коляска остановилась, скрипнув тугими рессорами.
В мертвецкой было прохладно и отчего-то сыро. Воняло какой-то жуткой дрянью, к которой примешивался и отдаленный, очень знакомый запах. Андрей так и не смог понять его происхождения, спустя минуту бросив это занятие. Через несколько шагов запах разлагающейся плоти усилился, и Извольский приложил к носу чистый надушенный платок. Глотов шагнул в прозекторское отделение первым, неосторожно наступил на какое-то ведро, тут же его опрокинув. Ведро, на счастье, оказалось пустым, оно покатилось по полу, издавая чудовищный грохот. Пристав, отчаянно чертыхаясь, поспешил его изловить и долго не отпускал, как бы восстанавливая уважительную тишину. По правую руку, за завешенным белыми простынями отделением, Извольский увидел тени, в которых явственно проглядывались очертания столов с лежащими неподвижно телами. В глубине комнаты за столом, освещенным пятью свечами, сидел человек, облаченный в белый фартук. При виде Глотова, прижимающего к себе ведро в отчаянном стремлении не производить никакого шума, человек этот усмехнулся и поднялся навстречу.
– Вы можете не беспокоиться о производимых звуках, Федор Данилович. Они, – он кивнул за занавесь, – уже ничего не слышат. – Доктор Дрейтель, – он кивнул графу, – Михаил Васильевич.
Извольский тоже отрекомендовался. Доктор был гораздо ниже его ростом, сух, с немного страдальческим лицом и глазами уставшей собаки. Андрей дал Дрейтелю лет сорок пять. Уже немолод, и здоровье подводит. Судя по мешкам под глазами, местный трактирщик должен быть самым преданным его другом. Хотя при таком роде занятий еще неизвестно, как он вообще умудряется засыпать.
– Доктор, мне бы хотелось осмотреть покойников.
– Разумеется, граф. Пойдемте.
Глотов встретился глазами с Извольским и покачал головой, сдвинув брови. Андрей кивнул. Не хочет, пусть не смотрит, психика целее будет. Дрейтель проворно надел на голову белый колпак и закрепил на лице маску, болтавшуюся до этого у него на шее. Они шагнули за перегородку. Там доктор, по очереди подходя к каждому из четырех трупов, проворно откидывал простыни, открывая лица.
– Господи, что это за чертовщина?! – прошептал изумленный граф. У всех без исключения покойников глаза были широко раскрыты, как будто перед смертью они увидели Люцифера. Рты были полусомкнуты, и из каждого вываливался абсолютно черный, бугристый и твердый язык. Подбородки до самого горла были также черны. Казалось, что покойники перед смертью плевали огнем. Хотя, учитывая весь этот демонический вид и раскрытые глаза, покойниками их назвать было трудно. Горгульи. Хотя нет, крыльев-то вовсе нет. Химеры. Точно, химеры! Граф склонился ниже, пытаясь заглянуть ближнему покойнику в рот.
– Скажите, доктор, а…
– Внутри все так же. Черным-черно, граф. Ума не приложу, чего они такое употребили и зачем, скажу одно – в желудках тоже эта черная субстанция.
– Может, это чернила? – Извольский разглядывал потеки на горле.
– Разумеется, это первое, что пришло мне в голову. Но это не чернила. Посмотрите. – Дрейтель вытянул вперед руку. – Вчера при прозекции я неосторожно выпачкал руки, а несколько капель попали на рукава. – Он указал Извольскому на рукав, где на белом халате доктора чернели несколько аккуратных пятнышек. – После процедуры я велел застирать пятна, так обратите внимание, они даже не побледнели и не потеряли четких очертаний. Проще говоря – не расплылись. Руки я отмывал весь оставшийся вечер, и смог это сделать, только лишь отмочив их в горячей воде и применив щетку. К тому же не думаю, что от чернил наступила бы смерть. Обычно заканчивается промыванием желудка и, извините граф, поносом. – Доктор сделал в воздухе движение пальцами от живота вниз. – Хотя, может быть, и этих удалось бы спасти, попади они к нам раньше…
– Еще что-нибудь в желудках было, доктор?
– Нет, граф, они к моменту попадания на мой стол уже давно освободили желудки. Я думаю, не менее двух часов мучились. Запаха у этой дряни, кстати, почти нет. Это отчасти и объясняет тот факт, что они ее все же выпили.
– Возможно, по ошибке?
– Не могу знать, выводы – это не по моей части.
– А откуда они к вам доставлены?
– Вот этого не могу знать, я ведь доктор, не извозчик, граф.
– С Никольского рынка привезли всех, – отозвался через перегородку Глотов. – Ляпишев как узнал своих, заплатил извозчику и в больницу велел везти. Сучьи рожи, невесть что пьют, а добрые люди прибыток свой на них вынуждены изводить.
Сначала нужно было выяснить, чем же отравлены все четверо и при каких обстоятельствах ими было выпито это черное зелье. Где они его взяли? И почему решили добровольно выпить? Или не добровольно?
– А еще какие-нибудь следы на телах есть? Синяки… Может статься, били их или принуждали дрянь-то эту пить?
– Знал, что вы спросите, – усмехнулся доктор. – Нет, никаких следов избиения и прочих издевательств мною не обнаружено. Обычные тела, если на головы не смотреть.
Извольский взглянул на Дрейтеля. Интересно, когда стирается в жизни людей, по служебной надобности напрямую связанных со смертью как таковой, вот эта тоненькая пленка человечности? Когда человек становится циником, проявляя к переходу живого существа из одного естественного состояния в другое некий снисходительный рефрен. Когда, находясь рядом с телесной оболочкой, совершенно недавно покинутой духом, он позволяет себе непринужденно шутить, отпускать язвительные шуточки и вообще не проявлять к смерти никакого уважения. Дрейтель, казалось, прочел его мысли, потому как, сдвинув вниз маску, проговорил:
– Постарайтесь меня понять, граф, я вовсе не хотел показаться жестоким. Попросту сталкиваюсь с подобным, – он кивнул на трупы, – каждый божий день. Утопленники, висельники, зарезанные и обожженные, умершие от лихорадки и сепсисов… А самое страшное – дети…
– Довольно! – Извольский поморщился, как от зубной боли. – Довольно, доктор. Я ни в чем вас не виню. Благодарю за… За то, что все объяснили… Нам пора.
Андрей, не оборачиваясь, вышел из прозекторской быстрыми шагами. Ему нужен был свежий воздух. На улице он долго стоял, глубоко вдыхая его, прикрыв веки и успокаивая сердцебиение. Казалось, трупный запах проник в каждую из складок одежды, поселился в карманах сюртука и въелся в тонкий шелк перчаток. Глотов терпеливо ждал, пока граф выйдет из этого состояния, затем достал из внутреннего кармана плоскую фляжку.
– Вот, ваше сиятельство, сделайте глоток. Будьте уверены, первейшее средство.
Извольский открыл глаза и встретился взглядом с приставом:
– Что там?
– Ром. Штука неплохая, я в порту у матросов беру. Для особых случаев, так вот, стало быть, он и представился.
«Ром» обжег губы и оказался на вкус дешевой дрянью. Хотя и настоящий, в сущности, всегда ею и был. Сбраживание и перегонка тростниковой патоки не требовала особых затрат, и ром быстро стал популярен у моряков на кораблях всех европейских флотов. Он был и средством увеселения команды, и наградой, и антисептиком от желудочных расстройств, и обезболивающим. Офицеры флота, разумеется, предпочитали более благородные напитки.
Между тем Извольскому и впрямь стало лучше. Он рассмеялся и вернул фляжку приставу.
– Вас надули, Федор Данилович, это вовсе не ром. Но все равно, спасибо!
Глотов деловито убрал фляжку в глубину сюртука, снял с головы шляпу и вытер ладонью потный лоб. Солнце понемногу опускалось, подсвечивая крыши цейхгаузов[7] на Галерном острове, вместе с тенью приходила и влажная прохлада с залива. Вдали колокол церкви Преображения Богородицы звал прихожан на службу.
– Позволите ль спросить, ваши высокоблагородия?
Мужчины обернулись. Женщина с зареванным лицом, еще совсем не старая, но согнутая напополам горем, о котором говорил черный траурный платок и такое же черное, как у монахини, платье, стояла перед ними, еле слышно шевеля губами. Извольский с приставом переглянулись.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Паскье имеет в виду восстания федералистов в этих городах в 1793 году.
2
Непреодолимая сила (франц.).
3
Первое впечатление нельзя произвести дважды (франц.).
4
Горголи имеет в виду традицию русского флота. Офицеры корабля обращаются друг к другу не по званию, а по имени-отчеству.
5
Ратман – выборный член городского самоуправления, избираемый из городских верхов.
6
Глотов имеет в виду Табель о рангах. Должность квартального надзирателя соответствовала 11-му классу Табели и чину корабельного секретаря.
7
Цейхгауз – здание или помещение, где хранились запасы обмундирования, снаряжения, вооружения, провианта и тому подобное, военная кладовая для оружия или амуниции.