Хроники сплава по реке «Жизнь». Хроники одной жизни второй половины ХХ века

© Владимир Гаврилов, 2026

ISBN 978-5-0071-1117-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Разговор с моим институтским другом, ныне доkтором хим.-наук Ринком: «Целина и походы сделали нас теми, кто мы есть.»

Кажется, y Александра Городницкого я вычитал ссылку на Герцена: «Всякий человек имеет право писать воспоминания, поскольку никто не обязан их читать». Воспользуюсь этим правом, но все же надеюсь, что кто-либо, хотя бы мои дети, их прочтут.

Начало: 1950

Благодаря книгам я приобрел страсть к путешествиям. Объездил почти весь Союз от Риги до Камчатки и от Мурманска до Kрыма и афганской границы. Позже от севера Норвегии до Крита и от Нормандии до Польши. В Америке: от Аляски до Огненной Земли. Но это были не просто туристические поездки. Чаще всего это были сложные походы в богом забытые уголки.

Здесь в США мне этого очень не хватает. Та захватывающе интересная жизнь ушла с перестройкой. Люди изменились (по моему, не к лучшему). Да и жить по американскому принципу “ Купи-продай» мне не нравится. Наверное, поэтому я и пишу эти заметки о своей уже довольно долгой жизни. Может кому-то они покажутся интересными.

Более 30 лет назад, в 1992, вернувшись в Ригу после моей первой поездки в США, я заехал навестить отца. Мы все знали, что он смертельно болен. Весной ему сделали операцию, но было ясно, что улучшения она не принесла. Мы сидели, разговаривали о моем отъезде в Америку и вдруг он сказал, что пишет историю нашей семьи. Я попросил показать записи. Они оказались довольно внушительными — почти восемьдесят страниц. Оказалось, что он начал их писать в 1985 году. Я попросил их на два дня и на следующий день в институте снял с них копию. Открывая свои записи, отец написал, что идею биографии семьи (так он их назвал) дал ему я. Я этого абсолютно не помню, но видимо какую-то долю ответственности несу, поскольку подспудно память об обещании, данном отцу, закончить его работу не давала покоя. Много раз я брал записи отца в руки, и каждый раз думал, что надо начать писать. Отец в самом начале своих воспоминаний писал: «Я думаю, что эту биографию обычной семьи будут вести все ее члены и писать не только о себе, но и друг о друге, о своих друзьях, знакомых, запоминающихся встречах с известными людьми, и все это покажет, как наша семья связана с жизнью своего окружения, народа, Родины, со временем». Может кому-то эта фраза покажется неуклюжей, и даже напыщенной, но как часто я думаю о друзьях и стране оставшейся «там» и, в то же время, переживаю и принимаю близко к сердцу то, что происходит «здесь».

Мой дом здесь, в Калифорнии, но моя родина осталась там, в бывшем СССР. Поразительно, как много людей приехав в Америку, забывают все хорошее, что было там, на родине. «Знатоки» Советского Союза, приехавшие в 90-х в возрасте 15—16 лет, рассказывают ужасные истории про советскую жизнь, про совковый менталитет, про КГБистов на каждом углу. Несколько лет я работал с такими людьми, религиозными «беженцами» с Украины, в частности. Большинство семей имели там (на Украине, в Эстонии, Абхазии) машины, собственные дома. Я, старший научный сотрудник, даже мечтать об этом не мог. Так почему же мы видим прошлое по-разному? Я знаю, многие не согласятся со мной, но я попытаюсь рассказать о жизни «там» и «здесь» так, как я это помню и вижу. Это история обыкновенного человека и обыкновенной семьи, прожившего интересную жизнь в очень интересное время.

Последние несколько лет я пристрастился к мемуарам. Интересно читать о том, как помнят и видят наше прошлое разные люди. Иногда их истории кажутся достоверными, правдивыми. Иногда кажется, что автор жил в другой стране. Часто, зная, кем был автор в то или иное время, его или ее старания обозначить свою роль в истории выглядят просто неуклюжими и смешными. Как-то на одном из каналов телевидения нашего тихого калифорнийского городка, мы наткнулись на документальный фильм об обитателях одной из сталинских высоток в Москве. Какое же гнездо сопротивления советской власти была эта высотка! Все эти дети, внуки, жены партийных функционеров, генералов, «выдающихся» советских скульпторов — как же они страдали от советской власти в своих просторных квартирах с паркетными полами и охранником перед лифтом. Они тоже напишут мемуары или, по краиней мере, расскажут интересные истории о встречах с сильными мира сего. Рядовые американцы все это спокойно «скушают» в силу отсутствия адекватного образования. Но мы то, те кто жил и живет в этой стране, мы же знаем, кто проживал в таких домах!

В этих записях вы не встретите, или, точнее, почти не встретите знаменитостей. Вы встретите моих друзей, с кем я прошел эти сумасшедшие реки, с кем я работал на целине и в лаборатории, моих американских друзей- тех, кто помог мне принять Америку как вторую родину, и множество других людей, оставивших след в моей памяти.

Если подумать о том, что оказало наибольшее влияние на формирование моего взгляда на жизнь то, пожалуй, я назову сплав по горным рекам и студенческие строительные отряды — ССО. Они дали мне наиболее верных надежных друзей, научили меня терпеть, делать что-то через «не могу», думать не только о себе, ценить жизнь. Они научили меня отстаивать свою позицию, не молчать и «там» — в СССР, и «здесь» -в Америке. Я попытаюсь построить мои записи как сплав по реке: с порогами и плесами, остановками, дневками. Как cплав по реке «Жизнь».

1955—1960: Рига, Сахалин, Камчатка

Память не сохранила почти ничего о моем раннем детстве. Впрочем, какие-то отрывки о нашей жизни в Болдерае, пригороде Риги, всплывают: я хожу по пятам подружки из «финского» домика напротив нашего, по огромной песочнице между двумя домиками-близнецами. На ней удивительно красивые красные резиновые сапоги, оставляющие на песке зачаровывавшие меня следы. Иногда улицу переходили и направлялись в наш двор огромные (по моим тогдашним меркам) индюки из соседнего двора, и мы с воплями разбегались по домам. Мы жили в «финском» деревянном доме на четыре однокомнатных квартирки, каждая с маленькой верандой. Буль — упе -протока между Даугавой и Лиелупе была в 100 м от дома. Сразу за домом начинался лес. Отряд торпедных катеров -место службы отца, располагался на этой протоке в 20 минутах ходьбы от дома. Мама работала терапевтом в поликлинике, но, в это время — самое начало пятидесятых, начала осваивать специальность рентгенолога. Я помню это, потому что она приносила в дом книги по рентгенологии с ужасно интересными снимками внутренностей человека. Книги имели какой-то специфический очень приятный запах. По каким-то причинам, родители не смогли меня устроить в детский сад и пригласили нашу родственницу из Саратова смотреть за мной. Так я и жил под присмотром няни Насти до шести лет.

Отец притаскивал в дом множество животных, подобранных на островах Рижского залива. В разное время у нас жили чайка Васька с переломанным крылом, ежик шумно сооружавший гнездо из газет под шкафом. Постоянными жителями были кот и белка Пушок. Пушок жил с нами два года и был «главой» дома: первым встречал молочницу и снимал с молока пробу, гонял кота, а самое главное, сгрыз до основания гипсового Тараса Бульбу, а также всех семерых мраморных слоников, подаренных бабушкой. Наверное, за эту акцию он получил статус наибольшего благоприятствования, был любимцем отца, и ему позволялось многое из того, чего кот был лишен. Пушок часто выскакивал в форточку и уходил гулять в лес, но всегда возвращался и заваливался спать в мешочек с тряпьем на стене у окна. Когда в 1957 мы уезжали на Сахалин, отец унес Пушка очень далеко в лес и отпустил в надежде, что он не найдет дорогу домой.

Помню поездки в Ригу на вонючем красном автобусе. В Ригу мама ездила, в основном, на рынок. Рынок остался в памяти навсегда: огромные ангары, наполненные прилавками со всякими вкусными вещами, продавцы в фартуках, какой-то специфический гулкий шум. Почему-то совершенно не осталась в памяти этого времени старая Рига. Но зато хорошо помню парк с церковью в Болдерае. Осенью там замечательно пахло жухлой листвой. По-моему, с прогулкой в этом парке связано еще одно очень раннее воспоминание: я гулял с тетей Настей и вдруг одна за другой завыли сирены фабрик, катеров и кораблей на Двине. Стало страшно, хотя я и не понимал причины. Только много позже я понял, что умер Сталин, портрет которого, вышитый мамой, висел у нас в комнате.

Помню, как Янис, наш сосед, приносил рыбу, пойманную им в Бульупе. В основном это были окуни и щуки, но иногда мама покупала у него и копченого угря. Как торпедник, отец получал паек в небольших бело-голубых коробках. В них содержалась куча вкусных вещей: галеты, банка сгущенки, шоколад и пара крохотных баночек с плавленным сыром и моим любимым колбасным фаршем.

Еще одна отцовская вещь буквально завораживала меня: я не мог оторваться от его «штурманских» часов с зелеными флуоресцирующими стрелками и силуэтом бомбы и крылышек в центре.

Однажды отец взял меня прокатиться на торпедном катере. Меня поставили в маленькой открытой рубке. Катер задрожал, окутался едким сизым дымом, потом медленно вышел на середину реки и начал набирать скорость. Было страшно, но очень скоро страх сменился восторгом. Покинув Лиелупе, мы буквально летели по Рижскому заливу.

Летом 1957 года мы с мамой отправились в долгое путешествие на наше новое место жительства. Отца направили на Сахалин. Он улетел сразу, а мы с мамой поехали поездом. Путь до Владивостока занял больше недели. Было очень интересно ехать через всю страну. Поезд долго шел вдоль Байкала. Особенно мне понравились длинные туннели. Из Владивостока мы летели на тряском старом Ли-2.

На Сахалине в Корсакове отец получил двухкомнатную квартиру на Окружной улице, в двухэтажном каменном доме, что было редкостью в то время. Улица напротив дома не имела асфальта, весной и осенью автобусы разбрызгивая грязь, с трудом преодолевали огромные лужи. Позади дома, за рядом сараев, высилась сопка, которая стала излюбленным местом наших игр.

На свою беду, по настоянию родителей, я прошел экзамен и поступил в музыкальную школу. Очень скоро я понял, что это было ошибкой, но отступать было поздно, и родители мучили меня еще 7 лет. После окончания музыкальной школы я никогда не брал инструмент в руки.

В сентябре я пошел в первый класс. Школа располагалась в километре от нашего дома. Класс запомнился каким-то темным. Половина учеников были корейцами. Тем не менее я нашел друзей, и мы проводили все свободное время на сопке над нашим домом. Мы построили землянку и проводили там наши собрания. В один прекрасный день мы устроили в землянке пожар. Нас изловили. Был большой нагоняй в школе и дома. Но, в целом, жизнь на Сахалине была очень интересной. Океан был под боком. Мы часто смотрели, как рыбаки возвращались с моря на больших черных смоленых лодках. Они разбирали свой улов, выкидывая здоровенных бычков на песок, как сорную рыбу. Зимой и весной мы катались на санках с обрыва сопки. Как-то весной я вылетел с санок и очутился в колодце, доверху заполненном водой. Плавать я еще не умел, но, на мое счастье, мой приятель Вовка Рогов не растерялся и с риском для собственной жизни вытащил меня за воротник шубейки на лед вокруг колодца. Пока мы добежали до дома, я весь покрылся льдом.

Родители работали и у меня был круг обязанностей дома: я научился растапливать углем нашу печку, кормил кур, живших в нашем сарае, ходил с мамой получать отцовский паек.

Иногда к нам в дверь стучался кореец со связкой крабов на плече и спрашивал: «Хозяйка, краба надо?». Крабы были огромными и очень вкусными. Пару раз отец приносил из пивной на углу креветок — кажется, мы называли их «чилимы» — тоже очень больших и вкусных.

На Сахалине весной 1957 в семье появилось пополнение — родился мой брат Миша, но очень скоро няня Настя отвезла его в Саратов к бабушкам.

В Корсакове мы прожили всего год и вскоре отправились на Камчатку.

Отправились мы с мамой из Корсакова на транспортном судне. Часть трюма была заполнена двухъярусными нарами. Было душно, шумно, но страшно интересно. Как только «Западная Двина» (по-моему, так называлось судно) покинулa залив Анива и вышлa в океан, начался шторм. Мать лежала пластом с тазиком в обнимку. Я же проводил время с нашим соседом — армейским подполковником. Мы гуляли по раскачивающейся палубе. В один момент мы увидели японское рыболовное судно, буквально проваливавшееся в бездну между огромными волнами. На следующий день океан успокоился. Мы шли вдоль цепи Курильских островов. Пару раз нас встретили стаи кoсаток. Подполковник оказался очень интересным человеком. Он знал массу историй обо всем на свете, слепил мне замечательного вороного коня из черного воска, и перед входом в Авачинскую бухту Петропавловска он подарил мне книжку «Столетия и секунды». Книжка стала моей любимой и, наверное, определила мою любовь к спорту в дальнейшем.

Петропавловск запомнился синевой Авачинской бухты, скалами и сопками над ней. Из нашего дома в 15 минутах ходьбы от центра, но уже на окраине, открывался прекрасный вид на вулкан. По-моему, это была Авачинская сопка. Зимой выпало огромное количество снега. Родители буквально откапывали наш деревянный одноэтажный дом и пробивали тропу к дороге. Некоторые улицы выглядели как тоннели.

Отцу полагался месячный офицерский паек. Мы с мамой ходили его получать с большим чемоданом, который я зимой гордо вез на санках. В паек входили разные вкусные вещи: сгущенка, колбасный фарш, тушенка в больших промасленных банках. Выдавали нам также знаменитую камчатскую «жировую» селедку, которую я, несмотря на юный возраст, очень любил. Отдельным ящиком выдавали китайские яблоки. Каждое огромное яблоко было завернуто в тончайшую папиросную бумагу.

Мама часто покупала рыбу. Чавычу (огромного лосося) продавали с прилавка перед магазином. Пoскольку рыбины были огромные, их рубили большим мясницким топором. Мама несколько раз покупала «икорные» куски, и сама засаливала икру в стеклянной банке.

Петропавловск часто трясло. Одно землятрясение было довольно сильным. Я был дома один. Дом начал дрожать все сильнее. Я увидел, что наши соседи начали выбегать на улицу и выскочил тоже. Здесь я обнаружил, что оставил ключи на кухне. подумав, что за ключи мне попадет, я кинулся назад и когда выскакивал из квартиры, дом тряхнуло особенно сильно, и за моей спиной рухнула часть печки.

Потом мне все равно попало и от соседей, и от родителей, узнавших о моем «подвиге». Мамина больница тоже пострадала, мать потом показала мне огромную трещину, разделившую здание пополам.

Я прожил в Петропавловске только один год: мать обратила внимание на то, что я начал прихрамывать, привела меня к себе в больницу и обнаружила туберкулез коленного сустава. Летом родители привезли меня к бабушкам в Саратов, а в ноябре бабушка Дуня отвезла меня в санаторий Министерства Обороны в Евпаторию.

1958:Саратов: наши корни

Мама, по-моему, родилась в Вольске, городке недалеко от Саратова, выше по течению Волги. Но родители оба росли и жили в Саратове и даже ходили (правда в разное время} в одну школу. Обе мои бабушки так и жили в Саратове. Родители несколько раз, уезжая в отпуск, оставляли меня с ними. Жил я, в основном, у бабы Дуни — матери отца. Сейчас я могу восстановить время моей первой поездки в Саратов: бабушка пару раз вытаскивала меня на улицу смотреть на спутник — это было лето 1958-го.

Евдокия Фаддеевна была невысокой, полной, улыбчивой, необыкновенно доброй женщиной. Работала она в Саратовском Медицинском Институте, отвечала за подопытных животных. Мне нравилось приходить в институт, общаться с собаками и прочей живностью. По-моему, там я узнал от сотрудников кафедры, что баба Дуня воевала. Была медсестрой и даже вытаскивала раненных солдат с поля боя. Я написал «вытаскивала» потому, что представить, что такая маленькая женщина выносила солдат с передовой, невозможно. Сама она никогда об этом не вспоминала. Были у бабушки и какие-то солдатские медали, но она их никогда не надевала и не показывала. Я узнал об этом наткнувшись на ее военной поры фотографию в альбоме.

Помню, меня, мальчишку, поразило уважение сотрудников института к простой «техничке». Уже позже я узнал, что бабушка с войны была коммунисткой, она сама никогда не говорила об этом. Жила баба Дуня с ее вторым мужем Григорием на улице Ленина, теперь и в прошлом — Московской, в двухэтажном кирпичном доме. Дом был старый, с тяжелой дощатой скрипучей дверью, ведущей в подъезд. Под домом был темный холодный подвал, в котором бабушка держала свои соления-мочения. Помню, больше всего меня поразили моченые арбузы в кадушке. Двор был небольшой, пыльный. Я ни разу не видел ни детей, ни взрослых во дворе.

Стоптанные ступени лестницы вели в коммунальную квартиру, в которой бабушка жила вместе с тремя другими семьями. Мне показалось, что жили они дружно. У бабушки было две комнаты, окна выходили прямо на остановку троллейбуса и мне очень нравилось вечерами сидеть на подоконнике у открытого окна и смотреть на улицу, слушать шуршание шин.

В Саратове был особенный воздух, мне казалось, что он пахнет хлебом. Хлеб был действительно особенным, очень вкусным, пышным. Может мне так казалось, потому что дед Гриша работал директором или главным инженером хлебозавода и, конечно, часто приносил теплый хлеб домой. Приносил иногда он и знаменитые Камышинские арбузы неимоверных размеров, закатывал их на шкаф и я ходил вокруг в ожидании, когда мы их будем есть. Бабушка и дед Гриша жили просто, очень обыденно. Книг у них, в отличие от моих родителей, почти не было. Я с трудом раскопал несколько старых детских книжек, наверно оставшихся с предвоенных времен.

Однажды баба Дуня взяла меня в Дмитриевку — село под Саратовом, где она родилась и выросла. Помню, для меня все было очень необычно и даже страшновато: изба с большой русской печью, коровы, бредущие вечером по улице, даже люди казались другими, не такими как в городе.

Позже я приезжал в Саратов еще два или три раза. Город казался очень провинциальным, тихим. Чуть в стороне от главных улиц трамваи гремели на мощеных булыжником улицах, застроенных деревянными домишками. На набережной Волги я часами мог стоять и смотреть на корабли у дебаркадеров. Баба Дуня давала мне полную свободу и я, конечно, наслаждался ею.

В1959 или 1960 я попал в Саратов не по своей воле. Мама обнаружила у меня туберкулез коленного сустава. Родители как-то устроили меня в санаторий в Евпатории, но надо было ждать несколько месяцев, и я провел их в Саратове. Было странно и интересно посещать школу, в которой учились и встретились мои родители

Последний раз я был в Саратове в конце семидесятых. Отец был в море, и мама попросила меня съездить проверить состояние бабушки Дуни. Ее дом пошел под снос и ее выселили из центра города на самую окраину в крохотную комнатенку в ободранном старом доме. Она сильно сдала. У меня в голове не укладывалось, как могли так поступить с фронтовичкой, коммунисткой. Но видимо такова природа советского строя. Через год родители забрали бабу Дуню к себе в Ригу. Умерла она в 1985 году за полгода до смерти мамы.

Первый муж бабушки Дуни — мой дед — оставил ее и сына в 1935 и навсегда пропал. Отец никогда не вспоминал о нем, но много рассказывал о своем деде — Петре Гавриловиче Михалеве — дончаке, покинувшем Дон, встретив любовь в деревне Ключи Саратовской губернии. Отчество прадеда определило нашу фамилию. Только незадолго до моего отъезда в Америку, отец рассказал, что прадед и прабабушка потеряли все во время коллективизации и умерли от голода в 1935. Родители были очень осторожны в своих разговорах о сталинском времени. Даже в своих воспоминаниях, которые отец писал в 1985, он старательно обходит эту тему.

Несколько дней я провел в Саратове у Анны Федосеевны — бабушки со стороны матери. Бабушка Аня была строгой, даже суровой женщиной с копной серебрянных волос. Работала она кассиром в кинотеатре «Победа» и я, конечно, этим вовсю пользовался. Жила она в красивом доме на проспекте Кирова в классической коммунальной квартире с узким длинным коридором, огромной темной кухней с четырьмя газовыми плитами, и множеством соседей. Наверное, этот дом был воплощением коммунистической мечты о совместной жизни жильцов в коммуне. По-видимому, отношения между соседями были не самыми лучшими- время от времени вспыхивали кухонные скандалы, пища немедленно уносилась в комнаты, пахло дустом, и бабушка ворчала: «Ну вот, теперь и ко мне придут», имея ввиду клопов

.

Аннa Федосеевна жила в крохотной комнатке-пенале. В ней размещалось все ее имущество: кровать, маленький диванчик на котором я спал, стол, холодильник «Саратов», и старый буфет. На стене висело радио-тарелка, которое видимо вещало со сталинских времен — выключить его можно было, только вытащив вилку из розетки. Бабушка категорически не позволяла мне этого делать.

Жить у нее мне не понравилось, несмотря на то, что Анна Федосеевна пару раз брала меня на Волгу на остров напротив Саратова. Положительными сторонами были книжный магазин с филателистическим отделом, где я мог полюбоваться марками экзотических стран, и близкая к дому набережная. Тем не менее я старался не попадать под опеку строгой Анны Федосeевны и почти все время жил у бабы Дуни.

Ни мама, ни Анна Федосеевна не обсуждали при мне прошлого их семьи. Я знал, что брат мамы, Борис, сгорел в танке на Курской дуге. Было ему всего двадцать лет. Его фотография стояла на буфете. Позже, когда Анна Федосеевна ухитрилась поменять свою комнату на значительно лучшую в Риге, я увидел в том же буфете справку о реабилитации ее мужа, отца матери Мартына Солонко. Он был арестован в 1937 и, если верить справке, умер в лагере в 1945. Позже, из рассказов отца, я понял, что Анна Федосеевна, косвенно или прямо, была причиной его ареста.

Война и тридцатые годы легли тяжелой ношей на судьбы нашей семьи и наших саратовских родственников. Вспомню дядю Колю Вялкова, брата бабушки Дуни: как-то в тридцать восьмом попросились к нему на ночлег в деревне двое. Позже их арестовали — украли что-то. А дяде дали пять лет лагерей за укрывательство. На лесоповале его придавило деревом, отморозил ноги. Его освободили, но началась гангрена и десять лет его резали: сначала ноги, потом руки. Умер он в 1950. Его жена Анастасия потом нянчила меня, а позже и моего брата. Что же они, мои саратовские родственники сделали нашей стране такого, что она так сурово обошлась с ними? Были все они простыми крестьянами, жили нелегко, своим трудом, далекими от политики. Мы много говорили о страданиях и несправедливости по отношению к видным деятелям революции и т. д. Мне жаль Бухарина как человека, но может быть он заслужил свою судьбу? Почему почти никто, кроме Солженицына, не вспомнил о тех, кто тянул лямку? Почему мои родители через много лет после смерти Сталина боялись говорить о своих отцах и дедах?

1961—1967: Севастополь, Мурманск

Где-то в конце октября или в начале ноября 1960 года бабушка Дуня отвезла меня в Евпаторию. Было страшно оставаться одному с неизвестными мне людьми, поэтому я отбивался от врачей и медсестер до последнего, но все-таки был повязан. В привязанном к койке состоянии я провел несколько дней, затем врачи разрешили мне сидеть в кровати. Я не вставал с постели почти девять месяцев до выписки из санатория. В большой палате обитало примерно 20 детей моего возраста или на год старше. Часть из них была «лежачими» — им не разрешалось даже сидеть. Каждый день нас осматривали врачи. Сестрички относились к нам очень хорошо — выполняли почти все наши просьбы, вывозили нас на террасу дышать свежим воздухом в тихий час, а ближе к весне — на всю ночь. Как ни странно, нас ухитрялись учить — оба класса — третий и четвертый. И учили неплохо, по крайней мере, у меня не было никаких проблем с учебой позже, когда в Севастополе я пошел в четвертый класс. Как я понимаю, мне здорово повезло, что мама обнаружила туберкулез на самой ранней стадии -я провел в санатории всего девять месяцев и выписался летом 1961 года, чуть прихрамывая: моя правая нога стала на сантиметр короче. Другим детям повезло меньше, особенно с проблемами в позвоночнике — они жили в санатории годами.