Хроники сплава по реке «Жизнь». Хроники одной жизни второй половины ХХ века

В 1960 году отца перевели с Дальнего Востока на Черное море. Сначала мы поселились в белой мазанке на 6-й Бастионной улице Севастополя. Море было совсем рядом, и отец быстро научил меня плавать, а потом отвел в бассейн Спортивного Клуба Черноморского Флота, рядом со знаменитой Графской пристанью, где я проплавал до 1963 года. Видимо, плавание и велосипед помогли, т.к. через два года прихрамывание полностью исчезло. Через пару месяцев наша семья получила двухкомнатную квартиру на окраине Севастополя около аэродрома Куликово поле. Наверно, я был влюблен в этот город: спокойный, чистый (я бы сказал вылизанный), наполненный морем и историей. Жизнь была невероятно интересной: мы, мальчишки, проводили дни ныряя на Херсонесе, ездили на велосипеде на отдаленную Голубую бухту, где ныряли в прозрачной воде до звона в ушах. Песчаных пляжей в Севастополе не было, за исключением Омеги и Учкуевки, куда надо было добираться катером да я их и не любил. У Херсонеса было интересно плавать среди поросших водорослями и облепленных острыми ракушками камней. Потом с окровавленными коленями садилилсь на велосипеды и ехали домой. Часто просто бродили по городу, смотрели на флот в Севастопольской бухте. Помню неимоверно красивые салюты в июле на день военно-морского флота. История была частью нашей повседневной жизни: мы гуляли по Историческому бульвару, Малахову кургану, трижды в неделю я шел в бассейн клуба Черноморского флота мимо памятника Нахимову и Графской пристани. Много раз я бродил по залам замечательного музея Черноморского флота, бывал в Панораме и Диораме. Эта влюбленность в город, гордость за его историю сохранилась надолго — я понял это, когда приехал на несколько дней в Севастополь в 1974 году.

После 1974 я ни разу не был в Севастополе, но, в связи с недавними событиями, могу твердо сказать, что это был русский город с минимальным влиянием украинской культуры. В школе пытались ввести курс истории Украины, по-моему, в восьмом классе, не знаю, чем это кончилось. За исключением нескольких вывесок на украинском языке, ничего не напоминало о близости Украины. Даже мы, школьники, гордились статусом города союзного подчинения, Киев нам был не указ. Конечно, украинцы жили в городе, но мне кажется их процент не сильно отличался от процента, скажем, украинцев в Сибири. И, самое главное, на моей памяти, никто не выпячивал свою и, наоборот не унижал другие национальности в городе русской славы — Севастополе.

Школа, в которой я проучился с шестого по восьмой класс, оставила такой же светлый след: чувство беспечности, дружбы. Учился я очень хорошо, но, по каким-то причинам, все время попадал в «истории». Характер у меня был далек от идеального и столкновение с директором в школе #14 оскорбившей меня в коридоре школы, закончилось моим изгнанием и я начал посещать школу #37 (теперь Политехнический лицей), что было совсем неплохо — ближе к дому и очень хорошая классный руководитель

Одна из этих историй была связана с моим вступлением, а точнее невступлением, в комсомол. Дома я повздорил с бабушкой (со стороны матери) Анной Федосеевной. Она попыталась шлепнуть меня и защищаясь, я случаино сломал ей палец. Бабушка проявила принципиальность и с загипсованным пальцем заявилась в школу прямо накануне кoмпании по вступлению в комсомол. Конечно, после ее визита мне показали от ворот поворот и вступление в комсомол пришлось отложить на год. Помню, я был ужасно расстроен-все мои друзья были приняты.

Другой случай был связан со стрельбой в классе. В седьмом классе мы все создавали собственное оружие- капсюльные пистолеты. Стреляли по банкам, мишеням. Конечно, таскали их всюду с собой. Как-то на уроке физики я затеял спор со своим другом Леней Серковым, что попаду в демонстрационный маятник на столе учительницы. Сидели мы на предпоследней парте, физичка начала демонстрацию колебаний, и поскольку Серков не верил, что я попаду, я выстрелил. И на свою беду попал. Учительница не видела, кто стрелял и никто-бы меня не выдал, но я вскочил и заорал: «Попал!» Через пару минут я сидел в кабинете директора и ждал родителей, вызванных с работы. Как-то все сошло мне с рук и из школы меня не выгнали.

С 37-й школой связан и мой первый туристический опыт в 1963—64 годy. Мне очень повезло с классным руководителем. Людмила Васильевна Каграманова была учителем физкультуры и старалась привить всем нам любовь к спорту. С ней мы и начали ходить в наши первые походы: сначала в однодневные, а немного позже и многодневные. Помню замечательный поход в древний пещерный город Мангуп-Кале. Людмила Васильевна ухитрялась внести элементы состязания в походную жизнь. Поэтому походы не надоедали. Конечно, мы играли в футбол, волейбол, но самым запоминающимся были областные соревнования по технике туризма, где мы завоевали первое место по скорости установки палатки.

Где-то в 6-м, 7-м классе, я начал посещать Кружок авиамоделизма при СЮТ (станции юных техников). Конечно, было очень интересно, но самое главное: нашим руководителем был настоящий летчик, который летал во второй мировой на штурмовике Ил-10. Он научил нас очень многому. Работе с деревом и металлом, аккуратности и чистоте в работе. Tому, как работать вместе в одной команде. Мы строили самые разнообразные модели: я занимался моделями планеров и ракетами. Кто-то создавал копии самолетов, кордовые или комнатные модели. много раз мы с нашим руководителем ходили на аэродром Куликово поле: даже сидели в кабине знаменитых бипланов По-2, Ан-2 и учебных Яков-12 и 18. Запускали огромный воздушный шар с кургана за Севастопольской Панорамой. К нашему ужасу он полетел прямо над бухтой и всем Черноморским флотом. Чем это кончилось для нашего любимого преподавателя я не помню, но, наверноe, ничем хорошим.

Единственным, что омрачало мою жизнь в Севастополе, были продолжающиеся занятия музыкой. Родители упорно заставляли меня играть на аккордеоне. Но я все же вышел победителем и после нашего отъезда на Север инструмент в руки не брал.

Мама работала рентгенологом в больнице на площади Пирогова. По-видимому, она была очень хорошим специалистом. Через много лет я узнал от отца, что ее вызывали из Севастополя в Форос диагностировать Юрия Гагарина, который ухитрился сломать ногу в правительственном санатории. Отец командовал спасательным отрядом Черноморского флота, два корабля которого, стояли у причала в Корабельной бухте прямо под площадью Ушакова. Их хорошо было видно из окна троллейбуса ехавшего от вокзала по Корабельному спуску вдоль бухты. Несколько раз мне удалось побывать на этих судах. Незадолго до нашего отъезда на Север отец был переведен на крейсер «Куйбышев», один из самых больших на Севастопольском рейде. Кажется, это был единственный случай когда он служил на боевом вооруженном корабле, остальные корабли на моей памяти (кроме торпедных катеров в Риге) были спасательными судами ВМФ и не несли вооружения.

В Севастополе очень разрослась наша семейная библиотека. Отец очень часто покупал книги и привил мне любовь к чтению. Еще в 1957 году он подарил мне «Пятнадцатилетнего капитана» Жюль Верна. Книга эта сохранилась в нашей библиотеке до нашего времени и недавно я застал Света читающего ее на диване. Этот роман стал моей любимой на долгое время книгой. я читал все, но больше всего мне нравились книги о путешествиях. Одной из любимых была книга, кажется Чаковского, о великих капитанах, совершивших кругосветные плавания: Джеймсе Куке, Лаперузе, Крузенштерне. Очень мне нравились морские рассказы Станюковича. Первые походы и книги привили, как мне кажется, любовь к путешествиям на всю жизнь. Конечно, с возрастом диапазон моего чтения расширился, но представить себе образованного интеллигентного человека не читающего книги я не могу. Человек не читающий книги мне не интересен. Интернет не замена книге. Так-легковесный источник информации, к тому же зачастую ненадежной

Осенью 1964 отца опять перевели, на сей раз на Северный флот, и мы уехали в Мурманск.

Мы с мамой приехали в Мурманск осенью 1964 года. Отец приехал парой месяцев раньше и поэтому мы сразу же вселились в нашу первую трехкомнатную квартиру в Росте- районе Мурманска недалеко от судоремонтного завода. Роста в это время была относительно небольшим поселком в 20—30 минутах на автобусе от центра Мурманска. Все здесь было рядом: школа в 5 минутах ходьбы, театр Северного флота, кинотеатр. Сопки начинались сразу же за железной дорогой через один дом от нашей пятиэтажки. Долгой полярной зимой мама, как самая завзятая лыжница, вытаскивала нас в сопки, благо лыжня начиналась в 100 метрах от дома за веткой железной дороги. Несколько улиц были застроены блочными пятиэтажками, но один квартал был почти полностью построен, по-видимому, в конце 40-х — 50-х годoв. К этому же периоду относились театр, кино, и наша школа. Остальные постройки были темными бревенчатыми двухэтажными зданиями и бараками.

Приехав с юга, я был самым высоким в моем новом классе, но через год-полтора половина из моих одноклассников меня обогнала. Класс мне понравился. Я быстро подружился с ребятами. В 1965 году в школу пришла новая учительница математики. Она стала нашим классным руководителем и очень скоро нашей любимой учительницей. Идея Федоровна Сухова блестяще преподавала математику. Ее уроки всегда были интересными. Но самым главным для нас было то, что Идея Федоровна отдавала все свободное время нашему 10а. Мы вместе ходили в сопки-пешком и на лыжах, привозили из тундры деревья и сажали их вокруг школы. Идея Федоровна сумела организовать поездку целого класса в Ленинград. Помню нашу поездку зимой на Туломскую ГЭС, где мы провели пару дней на базе подготовки лыжников-олимпийцев. Идея Федоровна оказала огромное влияние на наш выбор жизненного пути. Ядро нашего класса выделялось не только хорошими оценками, но также отличными результатами на городских Олимпиадах по математике и физике. Мои друзья и я проводили все время вместе. Вместе играли в школьных спектаклях, вместе гоняли мяч и шайбу в заснеженных хоккейных коробках у нашего дома. Очень часто мы выбирались на лыжах в сопки, благо зима была долгой и снежной.

За театром, ближе к заливу находился стадион, гдe зимой заливался большой каток. Дальше располагался судоремонтный завод. Кажется, я был там с отцом только один раз и помню, меня поразила своими размерами стоявшая в доке подводная лодка с вскрытым корпусом. Чуть дальше стоял у пирса знаменитый атомный ледокол «Ленин». Нашему классу однажды удалось попасть на экскурсию по этому первому в мире атомному ледоколу.

Мне кажется, мы (группа 6—7 друзей) были любимчиками многих учителей и поэтому нам многое сходило с рук. Учились мы легко и поэтому часто прогуливали уроки. Как-то родители уехали в отпуск на юг, сдав моего младшего брата Мишу на попечение соседей. На две недели наша квартира стала нашим клубом. Вместо школы мы проводили все дни у меня дома. Играли в преферанс, но в то же время обсуждали книги, историю и массу других интересных вещей. Женя Мишин впервые познакомил нас в этот период с песнями Визбора, Городницкого, Окуджавы и Кима. В один прекрасный день Идея Федоровна решила проведать «больного». К счастью, я был дома один и сумел выкрутиться. Хотя я и не уверен, что она поверила в мою «болезнь» — уж очень очевидна была «клубная» атмосфера квартиры.

По свидетельству учителей, наш класс был самым сильным в школе (сам я с ребятами из других классов почти не общался). Но на моей памяти в этом была, в первую очередь, заслуга наших преподавателей. Не со всеми из них у меня сложились хорошие отношения, но определенно они умели преподавать. Учиться было очень интересно и почти не скучно. Конечно, математика была для нашей «могучей кучки» самым любимым предметом. Мне очень нравилась история, хотя, возможно, мы иногда задавали «неправильные» вопросы и Римма Васильевна, наша историчка, нас побаивалась. Однажды она выставила меня из класса за чтение газет во время урока, но потом пришла и извинилась. Мне было страшно неловко.

Литературу и русский нам преподавала директор (а может завуч) школы — очень строгая, я бы сказал, консервативная дама. Сочинения я писал очень хорошо (от кого-то из учителей позже я слышал, что мое сочинение на выпускном экзамене было лучшим или одним из лучших в области), но потерял благосклонность директрисы после того, как во время дискуссии в классе, назвал Ильфа и Петрова (Ужас!! Не Толстого или Чехова!) своими любимыми писателями. Мои родители были информированы о моих «странных» литературных предпочтениях и предупреждены, что это может меня не туда завести. Возможно, она была и права. Тем не менее литературу я любил и читал очень много.

Я почти не помню преподавателей физики и химии. Но почти уверен, что физичку я недолюбливал, как и ее уроки. Может быть, поэтому в моем аттестате единственная «четверка» красуется у физики. Тем не менее, я мечтал стать физиком (несмотря на явные пробелы в физическом образовании), как и некоторые из моих друзей. Возможно, на мой выбор повлияло прочтение книги Данина «Неизбежность странного мира» о физиках и физике элементарных частиц. Прочел я ее в больнице после операции на гландах и книга показалась мне ужасно интересной и захватывающей. Химия практически исчезла из моей памяти, хотя некоторые из моих одноклассников утверждают, что я был лучшим химиком класса. Не знаю, не помню.

Мы часто спорили с учителями. Меня это не довело до хорошего. Я сцепился по какому-то поводу с нашей «англичанкой». Слово за слово, и она влепила мне «двойку» в журнал. Эта единственная за два года «двойка» стоила мне медали. Несмотря на лучший аттестат в школе, медали я не получил.

Каждый из учителей прочил нам свой путь: Римма Васильевна, наша историчка хотела видеть меня историком, директриса школы, преподававшая нам литературу и очень неодобрявшая мои литературные вкусы, после моего исполнения роли Сатина в школьной постановке» На дне» усиленно направляла меня в театральный институт, ну а Идея Федоровна, конечно хотела видеть всех нас математиками или физиками. Где-то они были правы потому-что в июле 1967 вся наша «могучая кучка» получив блестящие аттестаты (с одной-двумя «четверками») отправилась в Москву и Ленинград ковать свое будущее. Хорошо помню наше ночное гуляние после последнего выпускного экзамена по солнечным (стоял полярный день) сопкам и пустынным улицам Росты. Могли ли мы подумать тогда, что останемся друзьями и через сорок -пятьдесят лет? Мы теряли и находили друг друга, приезжали друг к другу в новые города и даже страны, иногда случайно, но мы остались друзьями.

Какова их судьба? Миша Шабуров, мой самый близкий школьный друг, наиболее яркий физик среди нас, закончил МИФИ, проработал всю жизнь в «закрытом» Институте Экспериментальной Физики. Мы встречались после школы всего несколько раз. Миша никогда не говорил о своей работе. Его работа наложила отпечаток даже на жизнь его жены, нашей одноклассницы Леры, вынужденной жить в «закрытом» городе. А через 20 лет после нашей последней встречи я увидел Мишу на пороге своего дома в Калифорнии, а через год опять уже вместе с Лерой. Мир изменился и даже российские «секретные» физики могут встретить своих старых друзей в иммиграции.

Валера Маловатский окончил Институт Международных oотношений вопреки всем легендам, что этот институт недоступен простым смертным. Успешно проработал много лет за рубежом и в России, но никогда не забывал о своих школьных друзьях. Валера долгое время был цементирующим элементом, который не позволял нам потерять друг друга. Мы продолжали видеться — в Москве и в Калифорнии — и для меня он оставался тем же Валеркой из Мурманска, с кем я выпил мою первую в жизни стопку водки. К сожалению, жизнь «элиты» и финансовый успех изменили его после развала Союза. А может и раньше. Не знаю. Он превратился в в обычного хамовитого «нового русского». Мы встретились у меня в Калифорнии и мое приглашение приехать было моей огромной ошибкой.

Женя Мишин поступил в Ленинградский Медицинский, стал доктором. Вернулся в Мурманск и работал судовым врачом, а позже на буровых платформах. Мы часто виделись с Женей в Питере, потом как-то он приезжал к нам в Ригу и позже потерялся. Нашел он меня по Интернету почти через 25 лет, в 2009. Женя всегда был для меня самым спокойным в нашей компании. Он и остался таким: спокойным, уверенным, очень добрым и интеллигентным.

Саша Калинин, защитил кандидатскую по электронике, работал в Москве. Мы потеряли его в 2008. Женя Родин, после окончания МЭИ остался в Москве и работает много лет в Росатоме. Я увиделся с ним в 2023 в Праге где он работал долгое время. Юра Давыдов отдал всю жизнь флоту, остается верен ему и на пенсии, тяжело переживает разрушителный удар, который флот получил в 90-х. Гриша Трищенко, инженер-строитель, уехал в Израиль и строит теперь там. Кого-то раскидало по стране: Москва, Петербург, Калуга, Рига… Многие мои одноклассники все еще в Мурманске — городе, в который я так и не вернулся, но который стал очень важной вехой в моей жизни.

Как я уже писал выше, книги оказали на меня огромное влияние. Читал я все, благо родители собрали хорошую библиотеку дома. В Севастополе я прочел всего Станюковича, Джека Лондона. «Столетия и секунды», подаренные мне на Дальнем Востоке, плюс влияние Людмилы Васильевны Каграмановой (нашей севастопольской классной руководительницы), книга о великих мореплавателях подаренная отцом, определили мою любовь к спорту и путешествиям. В Севастополе я пристрастился к велосипеду и много ездил по окрестным горам а, в Мурманске бегал на лыжах по сопкам. Друзья и школа подтолкнули меня к физике.

Хотя увлекался я и многим другим. Родители таскали меня по театрам -включая оперу и балет, в школе я играл роль Сатина в постановке по Горьковской «На дне». Жизнь была насыщена и интересна.

Даже здесь в США я общаюсь со своими одноклассниками. В основном, конечно по телефону, хотя и встретиться удалось с некоторыми из них в Москве, а с Мишей Шабуровым здесЬ в Калифорнии. С Женей Родиным в Праге. Друзей не забывают

1967—1971, Ленинград, Техноложка

Вместе с Мишей Шабуровым и Сережей Рулевым я поехал поступать в МИФИ. Экзамены там начинались в начале июля. Конкурс был просто огромный. Мы успешно сдали письменную математику, но на физике я и Рулев заработали «тройки». Видимо, моя единственная «четверка» в аттестате была выдана по заслугам.

Мы досдали остальные три экзамена, но настроение было просто паническое. От кого-то я услышал, что «какой-то лысый мужик» ходит вокруг и набирает студентов на ядерную физику в Ленинградский Технологический Институт имени Ленсовета. «Мужика» (я думаю это был доцент Васильев, с которым впоследствии мы работали в одной области) я не нашел, но решения экзаменационной комиссии ждать не стал, забрал документы, позвонил родителям, и уехал в Ленинград.

Конечно, ядерной физики в ЛТИ не оказалось, но была кафедра радиационной химии, которую я расценил как наиболее близкую к моей мечте. Ее же мне очень рекомендовал дядя Сережа (дальний родственник или просто друг родителей, не знаю) который закончил кафедру и работал теперь в 45-м «ящике». В период приемной компании я жил у него на площади Чернышевского. Я сдал документы и был принят с оценками МИФИ без экзаменов. Так я очутился в Техноложке.

Оглядываясь назад, я понимаю, как мне повезло. Мои однокласники были приняты в МИФИ (Сережка Рулев с такими же оценками, как у меня). Рулев не выдержал «МИФИческой» нагрузки и бросил институт через год. Миша закончил МИФИ и был направлен в Арзамас-16 вo ВНИИ Экспериментальной Физики — к Харитону (академик Юлий Борисович Харитон, многолетний директор института, один из «отцов» советского ядерного оружия). Не думаю, что я был бы счастлив в «режимном» институте даже при условии интереснейшей работы.

Две -три недели до начала учебы я провел, шатаясь по Ленинграду, наслаждаясь жизнью и свободой. Как-то, копаясь в книгах на полках библиотеки на площади Чернышевского я наткнулся, если не ошибаюсь, на Роман-газету с повестью Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и рассказом «Матренин двор». Уже, по-моему, началась травля Солженицына в газетах. Как ни странно, мне журнал выдали. Обе вещи произвели на меня глубочайшее впечатление, особенно «Матренин двор». Настроение, безысходность рассказа остались со мной до сегодняшних дней. Напомню, что родители никогда не обсуждали со мной такие темы.

Студенческая жизнь началась поездкой «на картошку». Честно говоря, не помню, что мы там, на полях Ленинградской области, убирали, но помню было мокро и грязно. Моросили противные дожди. Жили мы в каком-то бараке, спали на двухъярусных нарах. Здесь я познакомился с моим многолетним другом Володей Нурулиным — спокойным парнем с хорошим «негромким» чувством юмора. До третьего курса мы учились в одной группе. А со второго курса и жили вместе в одной комнате общежития. Как оказалось, я не был единственным переметнувшимся из МИФИ. Таких в группе оказалось, включая меня и Володю, трое, и позже Юра Харламов дал нам прозвище «мифисты» и приписывал нам все взрывоопасные действа, как например, взрыв полиэтиленового пакета с водой и сухим льдом на праздничном столе на его дне рождения. Силуэт именинника остался на окне комнаты, покрытым салатами и прочей снедью, вынесенной взрывом со стола.

«Картошка» быстро всех нас, бывших абитуриентов, перезнакомила. Делать в дожди было нечего, поэтому мы закупались в сельмаге и коротали время, распивая закупленное. На доске в изголовье нар Володя вырезал изречение, довольно точно отражавшее нашу жизнь: «Сквозь призму водки все красотки». Красоток правда вокруг почти не было: наш факультет был «мужским». Для многих такое времяпровождение «за чашкой водки» определило их недолгую студенческую жизнь в Техноложке.

По-моему, мы провели в совхозе две или три недели и, наконец, вернулись в Ленинград. На первом курсе мы с Нурулиным оказались в общежитии на Яковлевском переулке, недалеко от метро «Парк Победы». поселили нас в разных комнатах. Почему-то я оказался в комнате на 8 человек с незнакомыми ребятами с другого факультета. Как-то очень быстро они втянулись в выпивку. Заниматься в комнате было почти невозможно. Похожая ситуация была в соседних комнатах. Технологический Институт разрешал свободное посещение лекций (кроме Истории КПСС), и мои соседи этим вовсю пользовались. Очень редко кто-либо спешил утром на первую «пару».

Нетрудно представить, что уже к первой сессии все мои соседи оказались в глубокой «потенциальной яме» — часть из них не была допущена к сессии, а остальные ее завалили. Когда я вернулся после каникул, то нашел в комнате только троих. Они как-то ухитрились жить в общежитии после отчисления еще несколько месяцев. Ранней весной 1968 студентов «пятого»» (инженернo физико-химическoго) факультетa переселили в новое общежитие в студгородке на Ново-Измайловском проспекте. Нас с Володей Нурулиным поселили в комнату 57. Мы начали перетаскивать свой небогатый скарб немедленно. Посреди еще недостроенного студгородка находился то ли пруд, то ли болото. Лед только-только расстаял. Пересекая болото по деревянным мосткам, мы наткнулись на странную пару: два вдрызг пьяных мужичка возились у мостков. Один из них был по пояс в воде, а второй наступив первому на плечо старался его вытащить. Мы помогли вытащить утопающего на твердую землю и отправились в свою новую комнату. Через некоторое время в дверь постучали. Это была комендант общежития. «Ну вот ребята, знакомьтесь- это ваш сосед» — и она втащила в комнату «утопленника». С Платоном (фамилия нашего соседа была Платонов) мы прожили полтора-два года. Он был безобидным малым, регулярно напивавшемся, редко посещавшим лекции, но каким-то непостижимым образом, выжившим полных два курса. В конце-концов его выперли, но еще несколько месяцев Платон донимал нас своими философствованиями. Он утверждал, что он баптист, и что отчислили его именно за это. Истории у него были бесконечными и рассказывал он их сладким голосом, улыбаясь и щуря маленькие голубые глазки. Время от времени я вышибал его из комнаты покурить в надежде, что он встретит благодарного слушателя и застрянет где-нибудь надолго.

Конечно, выперли его за успеваемость и за пропуски. Учиться в Техноложке было нелегко. Каждый день у нас было две «пары» лекций, семинар или лаборатория: 6—8 часов. Качество обучения даже по нынешним стандартам было очень высоким. Определенно, оно было не ниже, а возможно и выше, чем в ведущих американских университетах — таких как Беркли или Массачусетский Технологический Институт. Об американском образовании я могу говорить, поскольку работаю в нем около двадцати лет, мои сыновья получили образование в одних из наиболее высоко котируемых университетов США, и я могу судить о качестве образования по своим коллегам — советским и американским.