Проклятые чётки

Страх смерти

«Величайший страх – это страх смерти».

И что это А. Шопенгауэр считает страх смерти величайшим? – Видимо, лично он сверх обычного переживал страх смерти, и поэтому сгустил краски. Ведь люди извечно живут бок о бок со смертью. И раз живут, значит, живут неплохо. Смерть была обыденностью жизни древних, и стала обыденностью жизни современного человека. Он, спеша по своим делам, каждый день пробегает мимо напряжённо работающих крематориев и кладбищ. Зная, что он пробегает мимо напряжённо работающих крематориев и кладбищ. И это никак не портит его настроение и аппетит.

Другое дело единичный случай смерти, привлекающий внимание. Кирпич, упавший на голову, – это несчастный случай. Можно предположить, что статистически кирпич падает на голову одному человеку из миллиона. Страшно и обидно оказаться неудачником, которому на голову свалился кирпич. Слава богу, кирпич предназначен не всем. Как сказал Воланд в известном романе: «Кирпич ни с того ни с сего, … никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другою смертью». Но, если каждый человек уяснит, как закон всемирного тяготения, определяющий движение кирпича, что всё человечество подчиняется закону, согласно которому, для каждого рождённого заготовлен свой условный кирпич, то его падение на голову очередному человеку, хотя и выглядит как несчастный случай, не может быть квалифицировано как несчастный случай, нет, не в том смысле, что он становится счастливым, а в том, что попасть под него, безусловно, страшно, но с другой стороны – а куда деваться? – Это не случай, это необходимость.

Эта жуткая необходимость побудила человека перевести явление смерть из категории запредельного в бытовую плоскость, мол, дело-то житейское. В человеке зрело неосознанное желание обрядить смерть в мирскую атрибутику, как обычное явление жизни земной, и тем самым как бы приручить смерть, подружиться со смертью. Коль скоро смерть человека является явлением мирским и к тому же традиционным, вынужденно сложился прижизненный Ритуал подготовки к смерти. Эта традиция приготовления ещё живущего, находящегося в здравом уме и трезвой памяти человека, к переходу в потусторонний мир общеизвестна и интернациональна. На Западе бытует выражение «привести дела в порядок». Когда появляются объективные (или субъективные, в зависимости от индивида) признаки приближения смертного часа, ответственный человек старается распорядиться своим имуществом, расписав всё в завещании, и отдаёт долги материальные и моральные, чтобы его доброе имя не полоскали в грязной воде в то время, как он будет на небесах. Если будет. В России подготовка к смерти выливается в поистине трогательный ритуал, распространяющийся на часть жизни человека, непосредственно инициирующего этот ритуал, и его близких, вовлечённых в него. Эти приготовления вызывают у наблюдающих одновременно и щемящее чувство жалости к человеку вообще, и умиление по поводу почти радостных хлопот готовящегося, и гнев на холодную бездушную реальность, смеющуюся над всем этим. Прежде всего следует упомянуть о так называемых «смертных», то есть денежных средствах, которые человек начинает планомерно откладывать от своего небольшого дохода, чтобы его душеприказчикам, – детям, родным, друзьям, соседям, – было на что похоронить его тело. Ведь уход в Небытие тоже денег стоит. Кстати, о деньгах: в России, как правило, завещать нечего. А долги отдавать не принято. И это, хотя и не единственная, но всё же польза от смерти: всем прощаю! Надо и о месте на кладбище позаботиться, – если нет семейного захоронения, надо бы прикупить место на кладбище. Хорошо бы с видом на поле или на реку. Лучше, конечно, с видом на море. Да чтоб землица была не тяжёлая, глинистая, а лёгкий сухой песочек, чтобы камнем не давил на грудь. Неплохо бы и памятник согласовать или хотя бы крест или крест-часовенку. И домовину, то есть гроб, надо бы выбрать заранее, и прицениться к модельному ряду для учёта в сводной спецификации «смертных». Ну, и, конечно, самое приятное, – выбор собственного вида в гробу на глазах людей. Для мужчин это, как всегда, довольно просто: строгий чёрный двубортный пиджак, притален совсем слегка, нагрудный карман пуст, отутюженные брюки и ворот белой сорочки, галстук, не кричащий, но и не деловой, – чай, не на совещание всё же. Ботинки – всё равно какие: говорят, хоронят в белых тапочках. У женщин это более вдумчиво, и одновременно трогательно: начавшиеся в виду ожидаемого печального события занятия ритуального характера вскорости переходят в приятные хлопоты, а само ожидаемое печальное событие приобретает характер светского, правда одноразового. Итак: вот те новые туфли, на среднем каблуке, такие красивые, бежевые, итальянские из Пассажа, не надевать – они жмут, одеть беленькие тоже на среднем каблучке, они хоть и ношеные, но совсем немного, бархатный костюм бордо с юбкой, губная помада (вот, специально кладу в этот ящичек трюмо, потому что вот та меня старит, а эта смотрится не подобающе случаю)… Да,… и запудрить пигментное пятнышко, которое недавно проявилось у меня на левом виске… Ну, вот, вроде бы и всё… Вот так, постоянно держа на контроле все нюансы предстоящего, уже траурного, ритуала, многократно возвращаясь к основным его моментам и деталям, окидывая строгим ревизионистским взглядом свой будущий облик в гробу, и корректируя расчётный и фактический размер «смертных» с учётом форс-мажорных обстоятельств и инфляции, по деловому, с определённой уверенностью в том, что он предусмотрел всё возможное, человек проживает остаток жизни в ожидании вызова в Небытие. В связи с этим естественен недоумённый вопрос: как в жизни человека уживаются подобная обыденность смерти и страх смерти? – А так и уживаются, что обыденность выступает как прививка, антидот от яда страха смерти. В качестве лакировки страха смерти человека высшие силы предусмотрели её массовость.

Неоспоримым является тот факт, что люди, в большинстве своём, стыдятся своего страха смерти. Жить, сознавая своё неуклонное движение к смерти, жить, как баран, добровольно (в смысле собственными ножками) идущий на закланье, унизительно для человека. Жить смиренно, никак не пытаясь прекратить это безобразие. Жить, сознавая, что ничего изменить не можешь. Жить, ощущая собственные беспомощность и бессилие, каким бы сильным мира сего ты ни был. Жить, постоянно страшась смерти и стыдясь этого своего страха. При встрече со смертью спадает весь приобретенный за жизнь антураж, как спадают трусы в следствие лопнувшей резинки. Жалкое и унизительное зрелище. По этому поводу у Л. Н. Толстого есть интересное высказывание: «Когда стар становишься, удивляешься, как это люди не думают о смерти. Следовало бы детям… внушать о ней, а её скрывают, как хождение на час. Если бы думали о ней, видели бы, что она неизбежна. Тогда смысл жизни другой становился бы, не жили бы одной телесной жизнью, которая кончается. Искали бы другого смысла, который со смертью не кончается. Жили бы нравственно» [Тлс]. Опуская моралите Л. Н. Толстого о нравственности, предлагается сосредоточиться на «хождении на час». В обыденном бытии, которое включает в себя и смерть, у людей, почему-то считается неприличным, неуместным упоминание смерти без веского на то повода (как будто количество человеческих смертей, не меньшее количества человеческих рождений, не является таким веским поводом), как неприличным, как отмечает Л. Н. Толстой, считается объявление во всеуслышание о своём походе в туалет «на час», то есть покакать (да и пописать, тоже). Да и в наше время за вынос темы смерти на страницы книги, да ещё всерьёз, вполне можно удостоиться укоризненного восклицания прогрессивной общественности: «Как не стыдно! Взрослый человек, а вместо того, чтобы наставлять младшее поколение на свершения, на долгую светлую жизнь, занимается тем, что пугает и себя и других смертью! Как будто это что-то невиданное и неизвестное людям. Да люди живут со смертью всю свою историю! И неплохо живут, между прочим!».

Заговаривать о смерти всуе считается дурным тоном. Закон Божий учит: «Не поминай имени Господа Бога твоего всуе». А Святитель Николай Сербский так комментирует этот тезис [Срб]: «Что? Разве есть такие, кто смеет поминать всуе страшное и таинственное имя Господа Бога Всевышнего? Когда на небе произносится имя Божие, то склоняются в страхе небеса, звезды сияют ярче, Архангелы и Ангелы воспевают: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф, исполнь небо и земля Славы Твоея», а святые угодники Божии падают ниц. Как же тогда смертные уста дерзают поминать Наисвятейшее имя Божие без душевного трепета, без глубокого воздыхания и тоски по Богу?». А ведь бог – это только Вера, а Смерть – вот она, материализована на ближайшем кладбище. Так как же тогда смертные уста дерзают поминать Смерть без душевного трепета? – Выходит, это слово на Земле должно быть исполнено гораздо большей силой, чем имя бога. Вот мирское общество и учит молчаливо, что смерть относится к области сакрального, и не стоит произносить это слово всуе. Как говорится, в доме повешенного о верёвке не говорят. А все люди являются потенциально повешенными (или утопленными, или четвертованными, или расстрелянными, или…). Неосторожное, неуместное упоминание смерти ввергает окружающих в душевный дискомфорт и заставляет стыдливо отвести взгляд, как будто их уличили в малодушии. И возразить-то нельзя, потому что окажешься в глупом положении. Ибо возражение должно содержать утверждение, что нельзя же вот так, в офисе, при всех, упоминать о смерти, как нельзя пукнуть в микрофон. И в результате все присутствовавшие при этом, оказались в бане, – голыми, как и все, и такими же жалкими и мокрыми от пробившего их холодного пота. Страх смерти заставляет людей в обществе играть в унизительную для них игру в пряталки (или прятки?), – прятать страх смерти и прятаться от него. Так что, в каком-нибудь тёмном углу мира могут оказаться вместе, прижавшиеся своими бренными тельцами друг к другу, прячущиеся от страха смерти, несчастные сильные и слабые мира сего. А ещё, молчаливое единодушие людей в избегании ими темы смерти обусловлено тем, что, напоминание о ждущей своего времени смерти, фактически уличает их в несоответствии той серьёзности, с которой они относятся к жизни в миру, той уверенности в себе и ответственности за свою собственную жизнь, которые они источают, демонстрируют и декларируют окружающим и всему миру, их аксиоматичному страху перед смертью. Потому что, они понимают, что их тем самым уличают в признании ими же самими всего драматизма этого диссонанса (ну, не дураки же они, в конце-то концов, чтобы не понимать смехотворность своих потуг на планирование жизни в условиях внезапности смерти), и одновременно в попытке трусливого сокрытия этого своего понимания, что является, по существу, признанием их собственной слабости. А что им ещё остаётся делать, как не выстраивать рукотворную и нерукотворную баррикаду перед неминучей смертью, некое нагромождение земного, которое могло бы оправдать их жизнь, в смысле уравновесить смерть.

Как говорится, все мы немощны, ибо человеци суть! Здесь можно было бы возразить: люди выстраивают заслон смерти из того, что, как они считают, сильнее смерти, а именно, – из высоких категорий загробной жизни, попирающих смерть, как, например, Георгий Победоносец, попирающий Змия. Но тут же следует возразить на это потенциальное возражение: нет, всё это – разговор про халву, ибо говорят они об этом земным языком и оперируют земными представлениями о внеземном.

Почему люди, мирясь с неизбежностью смерти, в то же время протестуют против неё? – Можно было бы сказать, что люди, не особо веря в свою праведность, страшатся тех страшилок, которые рисуют религии в загробном аде. Но ад не определён как конструкция святого учения в святых писаниях, имея в виду первоисточники религий. Ад, да и хозяин Ада – Сатана, являются плодом откровений, озарений, прозрений так называемых святых отцов Церкви и художников, творчески развивавших эту тему. Это они наполняли изначально пустой, а потому неинтересный, потусторонний мир конструкциями и обитателями. Подобный страх не смерти как сущности, но её образа из художественного произведения, вышедшего из-под руки человека, был бы понятен в отношении ну уж очень верующих людей, начитавшихся церковных книжек и наслушавшихся разного рода проповедей. Это как вера в мир, рисуемый книгами жанра фэнтэзи. Большинство же людей, не читавших ни церковных книжек, ни «Фауста» Гёте, ни «Божественной комедии» Данте, не знакомых с картинами Босха, Боттичелли, Мемлинга, Блейка, Доре, но знакомых с «прелестями» предполагаемой загробной жизни только понаслышке, страшит не перспектива, в которую они не верят, или которую они не видят, но расставание с физическим миром, с тем, чем они располагают здесь, на Земле: солнышком, тёплой постелью, видом из окна дачи,…

Ранней осенью выводок синичек познаёт мир и входит в него, знакомясь со всем новым. Они весело и безбоязненно залетают на открытую террасу дома, порхая в ней и заглядывая в окна. Они готовы сесть на руки сидящего там человека, с интересом заглядывая своими любознательными чёрными глазками в его глаза. Они не боятся. Они ещё не пуганные. Но на следующий год они себе уже не позволят такого легкомыслия. они будут бояться человека. Они примут его в свой мир. Маленький мальчик влипает в манящий мир, протягивая свою ручку к красивому живому синему цветку и ковыряя пальчиком таинственные дырочки в блестящем кругляшке. Он не боится мира. Он его ещё не знает. Он ещё не пуган. Весь мир принадлежит ему и создан только для того, чтобы служить ему. Его манит огонь горящей конфорки газовой плиты и красивая электрическая розетка. Но скоро он подрастёт и начнёт бояться этих вещей. Он примет их в свой мир. Познав мир, влипнув в него всем своим существом до срастания с ним кожей и внутренними органами, человек, рассматривает этот мир как продолжение себя, и считает его своей страховкой, своим заложником, встающим между ним и смертью, одновременно приобретая страх расставания с этим миром. Ну, как же, – это же моё! В психологии такое явление получило название «инфляция эго». «Я употребляю термин «инфляция» для описания психологической установки и состояния, которое сопровождает идентификацию эго с Самостью. В этом состоянии нечто малое (эго) присваивает себе качества чего-то большого (Самости) и в результате настолько увеличивается, что выходит за пределы своих размеров. Мы рождаемся в состоянии инфляции. В младенческие годы не существует ни эго, ни сознания. Всё находится в сфере бессознательного. Латентное эго пребывает в состоянии полной идентификации с Самостью» [Эдг]. Любовь родителей к тебе и твоя любовь к родителям очевидно не симметричны. Родители любят тебя безусловно. И не только потому, что, как это принято, видят в тебе своё продолжение, своё условное бессмертие. Они просто любят тебя как своего ребёнка. Ты, несомненно, тоже любишь своих родителей. Но ты их, как говорят, не выбирал, и ты их не ожидал. Это ты для них был желанным (что, правда, тоже не всегда). Чего ты, при всей своей сыновней любви, со своей стороны не можешь сказать о своих родителях. Ты любишь их в том числе за то, что они служат тебе, во всяком случае в юности, а у некоторых и до седых волос, и защитой от мира, и воротами в мир. Родители существуют для тебя.

И даже спустя много лет, на могилке родителей ты жалеешь не их, – а чего их жалеть, они уже отмучались и сейчас находятся в Царстве Небесном, – жалей себя! Им ты был нужен.

Через них, их руками, мир притягивал тебя к себе. А теперь… И в отношениях с другими людьми наблюдается всё та же несимметричность. Ты любишь своих друзей, но всё же самым ценным в этой дружбе ты считаешь их любовь к тебе. Случаи, когда тебя не очень любят, а ты весь исходишь от любви к ближнему до такой степени, что кушать не можешь, и готов из-за него на рельсы – это очевидная патология, нездоровье психики. Также и сослуживцы, и просто знакомые, и малознакомые, и совсем незнакомые люди на улице – они все существуют, потому что существуешь ты. Ты видишь мир из окна своего кабинета. Мир центричен. И в центре мира находишься ты, твоё эго, твоё Я. Это нормально. Весь мир – это твоё. Твоя среда душевного комфорта. Потеря даже части мира – для тебя уже сигнал тревоги. «Ребёнок буквально воспринимает себя как центр мироздания. На начальной стадии мать удовлетворяет этому требованию; поэтому вначале такое отношение поощряет в ребёнке чувство, что его желание является вселенским повелением, и только так, а не иначе, и должно быть. При отсутствии постоянной и безоговорочной готовности матери удовлетворять эту потребность ребёнка он не способен психологически развиваться. Тем не менее, проходит немного времени, и мир неизбежно начинает отвергать требования ребёнка. На этой стадии начинается распад первичной инфляции, поскольку опыт показал её несостоятельность… В процессе узнавания, что ребёнок не является божеством, которым он себя считал, возникает незаживающая психическая рана. Ребёнок изгоняется из рая, и тогда возникают чувства разлуки и постоянной ранимости» [Эдг]. Когда мир отрывают от него, или его отрывают от мира, ему больно, ему страшно, – ведь он не был в такой ситуации, точнее, он не помнит такую ситуацию, тогда он остаётся ни с чем. Когда его вырывают из мира, оставляя в миру оторванные от него ошмётки, его вырывают из Бытия.

Э. Эдингер в своей книге [Эдг] замечает: «Практически никто из нас, хотя бы в глубине души, не лишён остаточного признака инфляции, которая проявляется в иллюзии бессмертия. Вряд ли найдётся хотя бы один человек, абсолютно свободный от идентификации с этим аспектом инфляции. Поэтому близкое соприкосновение со смертью вызывает утрату иллюзий». Здесь можно напомнить, что термином «инфляция» в аналитической психологии обозначают разрастание эго человека вплоть до размеров Самости, что дарит ощущение всемогущества и бессмертия, как бога. Подобная инфляция свойственна человеку в его детском возрасте. И потому её связывают с инфантилизмом в отличие от отчуждения эго от Самости, и набиванием шишек в процессе познавания мира.

Вот в результате такого познавания реального мира человек познаёт и смерть в этом мире, что приводит к освобождению от иллюзий детского возраста. Но приведённую цитату Э. Эдингера, точнее тезис из неё: «близкое соприкосновение со смертью вызывает утрату иллюзий», можно трактовать и в обратном смысле. Если, рассматриваемый в прямом смысле, этот тезис означает утрату и переоценку ценностей и привязанностей по дороге человека к смерти, то, рассматриваемый в обратном смысле, он означает встречу один на один со смертью в следствие утери по каким-то причинам своих привязанностей к миру. Утрата накопленных в ходе жизни иллюзий открывает, оголяет смерть, скрывавшуюся за ширмой этих иллюзий и привязанностей. При всей этой неприглядной картине воцарения страха смерти относительный оптимизм сохраняет лишь А. Шопенгауэр, как бы оппонируя самому себе в эпиграфе, [Шпг]: «… лишь мелкие, ограниченные люди боятся смерти как своего уничтожения, людям же высокоодаренным такие страхи совершенно чужды». Он считает, что «высокоодарённые» люди с лёгкостью оперируют такими категориями, как «Бытие» и «Небытие», уверены в том, что в Небытии извечно и вечно существует (хотя употребление «существует» применительно к несуществующему как-то не вполне) представитель, прообраз образа человека в Бытии, что служит выражением идеи его вечной жизни. И на основании этого высокоодарённые люди заключают, что коль скоро к моменту их проявления в Бытии прошла вечность их пребывания в Небытии, то их не должен беспокоить и возврат в это Небытие навеки. Что называется, зашёл, заплатил, посмотрел кино «дас ист фантастиш», и, ничуть не сожалея, вышел. Итак, высокоодарённые люди совершенно не боятся смерти земной, им не знаком страх смерти. А это значит, что они потенциально готовы с лёгкостью, без сожаления, по своей воле, в любой момент покинуть этот мир. И не сделали этого до текущего момента только потому, что что-то постоянно задерживало их в нём, отвлекало от задуманного. Но это «что-то» настолько незначительно, настолько эфемерно, что достаточно малейшего дуновения ветерка или взмаха крыла бабочки, чтобы они сошли с лезвия бритвы на обочину Небытия. Но они не сходят. Как не сходят с дорожки сознательно те два процента самоактуализированных по Маслоу. Там же А. Шопенгауэр замечает: «В исследовании этого вопроса я хочу прежде всего выходить из совершенно эмпирической точки зрения. – …если исходить из опыта и размышления, то небытие безусловно следует предпочесть. Если постучать в гробы и спросить мертвецов, хотят ли они воскреснуть, то они отрицательно покачают головами… даже веселый, любезный Вольтер не мог не сказать: «мы любим жизнь, но и небытие имеет свою хорошую сторону… я не знаю, что такое вечная жизнь, но что касается этой жизни, она дурная шутка»… (Прямо как Мумитроль в к/ф «День Радио»: «Я, конечно, мало что знаю о редких животных, но вот соседка моя по лестничной клетке, – вот она редкая сука!» – вставка автора) К тому же, жизнь, во всяком случае, должна скоро кончиться, и немногие годы, которые, быть может, нам еще дано провести на этом свете, – ничто по сравнению с бесконечным временем, когда нас не будет. Поэтому, если поразмыслить, кажется даже смешным так заботиться об этом отрезке времени, так дрожать, когда опасность грозит собственной или чужой жизни, сочинять трагедии, весь ужас которых коренится лишь в страхе смерти. Таким образом, привязанность к жизни неразумна и слепа; объяснить ее можно только тем, что все наше существо уже само по себе есть воля к жизни, которой жизнь поэтому должна казаться высшим благом, сколь она ни горестна, кратка и ненадежна, а также тем, что эта воля сама по себе и исконно лишена познания и слепа. Познание же не только не служит источником этой привязанности к жизни, а напротив, противодействует ей, показывая ничтожество жизни и подавляя этим страх смерти». Итак, высокоодарённые люди не могут не видеть, не понимать, что жизнь земная – это зло. А уж мелкие-то, ограниченные люди, верят в это ныне и присно и вовеки веков. Но при всех аргументах А. Шопенгауэра в пользу выбора Небытия, ни те, ни другие не собираются этого делать, они не собираются выходить из зла по своей воле, они всячески стараются закрепиться в злом, кошмарном, вонючем Бытии. И тем, – своей беспринципностью, – и высокоодарённые, и мелкие, ограниченные люди, все вместе и посрамили А. Шопенгауэра эмпирически.

Образ Смерти в детстве и молодости человека заслоняют собою старшие поколения родных – бабушки и дедушки, мамы и папы. Когда из жизни уходит самое старшее поколение – бабушки и дедушки – человек настораживается. Но, поскольку ещё остаётся заслон в виде мамы и папы, а также в следствие легкомысленности молодости, эта настороженность вскоре притупляется земными заботами и радостями. Но затем уходят и мама с папой. Тут уже в прямую видимость попадает не прикрытый никем и ничем образ Смерти. И вот начинается активное непосредственное противостояние человека этому образу смерти. Человек выдвигает новый заслон между собой и образом Смерти. Таковым объявляется весь мир, весь белый свет. Именно его человек делает своим заложником. Ведь как рассуждает человек (не отдавая себе отчёта в этом)? – Вот, я такой хороший, весь мир просто не может не любить меня, он просто не может существовать без меня. Ведь моя ценность для этого мира несравненно выше ценности мира для меня: ведь это именно я отражаю этот мир, не будь меня, не будет и мира! Если я уйду, то погибнет мир!