- -
- 100%
- +
Алексей еще дальше отодвинулся за ларьки и стал смотреть, что будет дальше. На всякий случай он обернулся и совершенно неожиданно для самого себя заметил, что не только он один внимательно наблюдает за дверьми кабачка. И что невдалеке от него стоит недавно вышедший из пивной человек и его напряженно – сосредоточенное выражение лица не носит на себе ни следа недавнего хмеля.
Опять распахнулась дверь. На этот раз оттуда вышли двое полицейских: один тащил в руках старый подрясник и рваную котомку, а другой держал за шиворот какого – то, по – видимому, сильно выпившего человека, ибо человек почти не стоял на ногах, отчаянно икал и орал во все горло басом:
– Господи, отверзи ми двери покаяния… Но стражнику, по – видимому, мало понравилось это пение, потому что он пнул псалмопевца коленом пониже спины и, тряхнув его за шиворот, крикнул сердито: – Ну ты, египетский черт, заткни свою глотку, туда тоже – прорицатель! Какой ты прорицатель, когда не видишь, что вокруг тебя делается?
Алексей обернулся и увидел, что мастеровой быстрыми шагами, почти бегом, удаляется в сторону.
«Погоди-ка! – подумал вдруг Алексей, бросаясь вслед за ним. – Погоди-ка, друг, да не ты ли это был мне нужен?»
На углу Красноуфимской Алексей догнал незнакомца. Но, выжидая момент, когда тот очутится на какой – либо менее людной улице, пошел за ним следом шагах в двадцати позади. У одной из витрин Алексей остановился, заметив, что незнакомец искоса обернулся несколько раз.
Незнакомец круто повернул за угол и быстро пошел дальше. Потом еще раз завернул, и, наконец, они очутились на глухой, пустынной улице.
«Сейчас подойду! – решил Алексей и завернул вслед за угол, но на улице уже никого не было. – Что за дьявол?» – подумал он, осматриваясь.
Сделал Алексей еще несколько шагов вперед, как вдруг с боку из ниши каменных ворот кто – то негромко, но твердо крикнул:
– Стой!
И Алексей увидел наведенное на себя дуло черного браунинга и незнакомца.
– Ты чего за мной следишь? Шпионишь, провокатор? – голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил Алексея незнакомец.
«Конечно, он!» – мелькнула мысль у Давыдова и, улыбнувшись, он ответил:
– Нет, зачем следить. Я только хотел спросить, не нужны ли вам малярные рабочие?
Человек внимательно окинул взглядом Давыдова, медленно опустил браунинг в карман и еще не совсем доверчиво сказал:
– На малярные работы нанимаются раньше.
– Раньше? – присвистнул Давыдов. – Скажи, милый человек, спасибо, что хоть поздно пришел, а то вовсе в безработные попал бы!
И он коротко рассказал незнакомцу, как было дело.
– Вот оно что! – ответил тот. – А у меня тоже вышло дело. Был я под гримом, да хозяин заметил. Гляжу, возле дверей полицейский похаживает. Пошел в уборную, сбросил одежду, да за мной какой – то дурак увязался, так я ему пригрозил пистолетом, заткнул рот и ушел.
В ту же ночь новый товарищ Давыдова, по кличке Студент, удачно минуя конные разъезды, охранявшие Соликамский тракт, провел его в лес к месту стоянки боевой дружины Лбова.
И в ту же ночь встретился Алексей с легендарным «разбойником», грозой уральской жандармерии – самим Александром Лбовым.
– Ну, говори, рассказывай, как у вас там? – коротко спросил Лбов, усаживаясь у костра и внимательно изучая черты лица Давыдова.
Лбов перебивал его иногда, задавая короткие и прямые вопросы:
– Ребята надежные есть? Бомбы делать умеете? Жандармов много? Солдаты стоят? Управляющий кто?
Давыдов отвечал ему также коротко и четко:
– Ребята есть. Бомбы сделаем. Жандармов мало. Управляющий – собака.
– Ну, – проговорил Лбов через некоторое время, оканчивая разговор. – Ну, ближе к делу. Чего же ты хочешь?
– Оружия и денег для начала. Я хочу собрать там вторую боевую дружину.
– Нет, – ответил Лбов после долгого раздумья, – нет, не надо пока другой дружины. Ты лучше подбери небольшую отчаянную надежную кучку, чтобы в нее не пробрался ни] один провокатор, и с нею начинай дело. Так надежней будет. У меня вон народу много, уж, кажется, вот как смотрю за всеми, а все – таки знаю, что есть провокаторы, того и гляди, что провалишь с ними все дело. У тебя, я слышал, брат есть?
– Есть, старший. В тюрьме сидит.
– За что?..
– За пропаганду.
– Пропагандист, значит? Массы просвещает! Знаю, слышал я про него, – с едва уловимой насмешкой сказал Лбов. – Ну, что ж и то дело хорошее.
В это время к Лбову быстро подбежал кто – то и сказал несколько слов.
Лбов вскочил, схватил винтовку, набил полные карманы патронами и, захватив с собой человек десять, направился с ними в лесную чащу. На опушке он остановился и окликнул Давыдова. Когда тот подошел к нему, то Лбов молча снял карабинку с плеч одного из дружинников.
– Возьми, – сказал он, протягивая ее Алексею, – и пойдем с нами. Дай – ка мы посмотрим тебя в деле.
– Смотри, – ответил Давыдов и, заложив полную обойму в магазинную коробку, щелкнул затвором и перекинул карабинку через плечо.
Унтер – офицер Штейников раздумывает отправляться в арестантские роты
В Соликамской тюрьме за сравнительно короткий период Штейников успел трижды попасть в карцер, дважды быть высеченным и неоднократно быть битым по зубам.
Всему этому способствовало то, что Штейников обладал странным и неуживчивым характером. Нельзя сказать, чтобы он грубиянил администрации. Наоборот, он подчеркнуто четко, по-солдатски отвечал на каждый вопрос, а на поверке никто так громко, как он, не орал в ответ на приветствие:
– Здравия желаю, ваше благородие!
Но, несмотря на все это, а может быть, именно поэтому, начальство ему не доверяло и всегда ожидало от него какой-нибудь выходки.
Так, например, встретившись в коридоре с помощником начальника тюрьмы, он встал, вытянувшись во фрунт, и совершенно неожиданно спросил почтительно:
– Разрешите поинтересоваться, ваше высокородие, что у вас слышно, скоро ли революция будет?
А в другой раз в тюремной больнице, когда доктор приказал больному, едва стоящему на ногах арестанту, отправиться обратно и не велел тому больше показываться в больницу, то Штейников успокоительно гаркнул доктору:
– Будьте благонадежны, ваше благородие! Он не покажется. Куда ему показываться, когда он не сегодня – завтра с вашего разрешения подохнуть должен.
Растягиваясь же на скамейке для того, чтобы быть высеченным, он сказал в порыве откровенности присланному для наблюдения лекарю:
– Беда, как не люблю, когда меня секут, господин лекарь. Ей – богу, никакого удовольствия. Если бы вам, господин лекарь, с полсотни влепить, то вы, должно быть, и папу с мамой не узнали бы?
Характерно то, что вообще в промежутки между этими редкими репликами Штейников молчал или говорил крайне неохотно.
Здесь же, в тюрьме, он познакомился с Петром Неволиным и братом Алексея Давыдова – Иваном. Последнему он передал еще при поступлении в тюрьму брошенную неизвестно кем бумажку с камнем, в которой сообщали о том, что Алексей застрелил стражника и скрылся неизвестно куда.
Вскоре Штейников с партией арестантов должен был отправиться дальше в Сибирь.
«В Сибирь, так в Сибирь, хоть к самому дьяволу!» – решил Штейников и, вероятно, позвякивая кандалами, пошел бы он отмеривать версты, если бы одно обстоятельство не изменило бы вдруг его намерение.
Каким – то образом Иван Давыдов получил письмо от Алексея. Алексей писал, что скоро он думает возвратиться опять в Александровский завод, но уже с группой боевиков. А потому предлагал Ивану поразмыслить над планом побега, обещая прислать необходимую для подкупа сумму.
– Алеша действует, – решили они.
И в ту же ночь Штейников, размышляя над предложением Неволина, два часа пролежал с открытыми глазами молча, а потом заявил вдруг категорически, что он раздумал отправляться в арестантские роты; решил бежать и присоединиться к группе Алексея.
Петр и Иван начали внимательно нащупывать почву, кого бы это из администрации можно было подкупить? И после некоторых колебаний выбор их остановился на надзирателе Мальцеве.
Однако этот план бегства с подкупом был непригоден для Штейникова как чересчур затяжной, а потому он изобрел свой собственный план.
Нельзя сказать, чтобы план этот блистал особенной изобретательностью, ибо здесь не было ни подкупов, ни перепиленных решеток – ничего. План был прост и четок.
Когда партия отправляемых арестантов тронулась к пристани по Соликамским улицам, Штейников незаметно потуже подтянул ремешок на брюках, расстегнул ворот И, когда арестанты дошли до перекрестка, Штейников с силой толкнув стоявшего рядом конвойного, на глазах у всех прыгнул в сторону и пустился наутек.
Почти одновременно загрохотали вдогонку выстрелы из десяти или двенадцати винтовок. Но Штейников, не обращая внимания, ровным солдатским бегом на носках про должал нестись вперед. Он выбежал за город, преследуемый пятью конвойными. Конвойные остановились в ряд и спокойно с колена начали посылать ему вдогонку пулю за пулей.
Штейников зигзагами добежал до подножия холма. Теперь ему оставалось самое трудное – пробежать сажен двадцать в гору. Это было почти невозможно. Тогда он вы кинул такой номер: зашатался и упал, как будто подстреленный. И, когда конвойные разом бросились к нему, он вдруг прыгнул опять вперед.
Этим он выиграл, во – первых, то, что прошло по крайней мере полминуты, пока догонявшие его снова остановились в ряд и взяли винтовки на изготовку; во – вторых, то, что руки преследователей сразу же после бега дрожали и не смогли взять правильно арестанта на мушку. В следующую минуту он уже был за холмом. Подоспевшие туда конвойные увидали, что Штейников теперь далеко и, как закусивший удила иноходец, несется по холмистому лугу, то исчезая, то появляясь вновь.
Преследователи дали еще несколько выстрелов. Потом, путаясь ногами в ножнах шашек и задыхаясь от усталости, они побежали вслед за Штейниковым, поминутно оборачиваясь и ожидая, что вот – вот прискачет, вероятно, вызванный уже резерв конных стражников.
Но стражники прискакали слишком поздно, ибо Штейников, не получив ни одного золотника свинца, сделал крюк. Крепкой солдатской грудью он мощно разрезал волны седой Камы, вышел на песчаный берег и, пошатываясь, ушел в лес.
Жаркий август
В конце июля Давыдов, получив от Лбова деньги, оружие и четырех боевиков в подмогу, направился на север – в Александровский завод. Боевиками – лбовцами были Семев, Мальцев, Студент, Белявин. Кроме того, со дня на день Алексей ожидал брата Ивана и Петра Неволина, которым деньги на подкуп пересланы были еще на прошлой неделе через одного верного человека.
Прощаясь с Давыдовым, Лбов говорил ему напоследок:
– Не знаю, Алексей, придется увидеться или нет. Думаю, что еще придется. Помни мой совет: большой дружины не набирай. С большой дружиной пропадешь, а пуще всего берегись провокаторов. Помни, что если тебе туго придется, ударяйся в мою сторону… А может быть, в случае чего, ударюсь к тебе и я.
Он помолчал, пожал руку Алексею и добавил:
– Ребят я тебе даю надежных. Давай начинай, а там видно будет, что выйдет.
И, повернувшись, ушел. Сел на сваленное ветром дерево и, насупив черные косматые брови, долго думал о чем – то, опустив голову. Долго думал, ибо чувствовал, что не справиться ему с взятой на себя задачей. Пусть еще гремят выстрелы его дружинников, расстреливающих полицию, пусть еще дрожат жандармы на темных перекрестках опустевших улиц. Но все туже и туже стягивается вокруг него мертвое кольцо предательства и измены. И даже рабочие, уставшие от постоянных обысков и арестов, потерявшие веру в возможность нанести смертельный удар самодержавию, все холодней и холодней относятся к лбовцам, реже встречаются с ними, предпочитая на время глубоко замкнуться в самих себя.
Но крепок еще и могуч был дух гордого бунтовщика. Встал он, поглядел вокруг на буйно разросшийся зеленью лес, увидел, как бодро гогочут раскинувшиеся на полянке дружинники его неугомонной вольницы, услышал, как ревут гудками на Каме охраняемые перепуганным конвоем пароходы, и подумал гордо:
«Нет, еще поборемся, еще посмотрим. А если и я сорвусь, так за меня Давыдов кончит».
– Кончит! – с твердым убеждением проговорил он и стукнув прикладом винтовки о заросшую мхом каменную глыбу, медленно зашагал к поляне.
После побега Штейников направился прямо в Александровский завод и там поселился в домике рабочего Ларионова, с которым близко сошелся еще в тюрьме.
Со дня на день он ожидал прибытия боевиков, а пока копался в огороде, ходил на сенокос, отдыхал после тюрьмы, тюремных розог и карцеров. Он познакомился с некоторыми рабочими, в том числе Тимшиным, странным спокойным человеком, имевшим, однако, сильное пристрастие к бомбам и уже неоднократно бросавшим их в окна роскошной усадьбы управляющего, высоко раскинувшейся на горе.
Страсть к бомбам была, кажется, единственной страстью Тимшина. И вряд ли что-нибудь доставляло ему такое сильное удовлетворение, как те минуты, когда вечером, засев в кустах, ожидал он момента, когда можно будет метнуть крепко запаянный кусок газовой трубы, начиненный динамитом, услышать звон разбитого стекла, а потом глухой гул стен вздрогнувшего барского дома, того самого, перед обитателями которого днями, почтительно сняв шапки, торопливо проходили рабочие.
Так прошло несколько недель напряженно спокойно. Но ни пристав Караваев, ни управляющий не верили этой показной тишине, ибо в шепоте, обрывающемся при приближении мастера, в глазах, загорающихся ненавистью при встрече с управляющим, чувствовалось, что скоро, совсем скоро что – то начнется. А поэтому и управляющий, и пристав Караваев были начеку.
Началось все совершенно неожиданно.
Как – то вечером Штейникову сообщили, что Алексей Давыдов с товарищами здесь неподалеку. И точно старый солдат перед смотром, затянул Штейников пояс, застегнул наглухо ворот рубахи, торопливо пошел навстречу своим новым товарищам и, получив винтовку, спокойно, без лишних слов осмотрел ее внимательным взглядом старого служаки. В тот же вечер начисто протер ее тряпкой, смазал коровьим маслом, уверенно заложил обойму и мысленно поклялся не выпускать ни одного патрона даром.
Через несколько дней из тюрьмы прибежали оборванные и загорелые Иван Давыдов и Петр Неволин.
…Еще больше насторожился, насупился и тяжело задышал огнями старый Александровский завод.
Это было в первых числах августа, когда на Луньевских копях в семи верстах от Александровска показались вдруг в открытую пять или шесть человек с красным флагом. Вошли настороженно, винтовки взяв на изготовку, и улыбались выглядывающим из окон лицам.
Прошли к казенке. Прикладами винтовок и палками перебили водочные бутылки, забрали кассу, потом долго перестреливались с жандармами, засевшими в квартире управляющего, и быстро скрылись, ибо со стороны взбудораженного Александровска неслись уже во весь опор на взмыленных конях вызванные в помощь жандармы.
Это была только первая разведка Давыдова, первая проба осуществления намеченного боевиками плана.
Алексей и Иван были людьми несхожими. Иван был старше лет на восемь. Был он чуток, мягок и спокоен. Хороший пропагандист, надежный подпольщик, он пользовался большим авторитетом на конспиративных собраниях и массовках.
Никто так терпеливо, как он, не мог разъяснить александровскому рабочему, к чему тот должен стремиться, чего добиваться и что ненавидеть. Единственным и главным недостатком Ивана была некоторая слабовольность и неумение подчинить своему влиянию, сорганизовать массу. Он был политически развит, теоретически силен. Но в практической работе он часто напоминал ребенка, особенно тогда, когда не мог сослаться в том или ином случае на одну из страниц прочитанной им авторитетной книги.
Алексей был проще. Недаром у Алексея была кличка Соловей. Алексею и сам черт не брат. Раз он задумал, значит, сделал, а что сделал, о том не пожалел. И когда, притесняемый управляющим и полицией, увидел он, что нет ему никакого житья, да и не только ему, но и всем, махнул рукой и сказал:
– Эх, мама, где наше не пропадало!
Как – то после встречи сказал ему брат:
– Слушай, Алеша, а мне что – то не нравится твоя затея. Главное, все без толку. Игрушки это… Помнишь, как раньше было перед забастовкой, как сходки собирали, агитировали, а потом как ахнули – весь завод встал. Сколько народа втянули, всех захватили! Это я понимаю, а тут что? Ну, будет нас кучка, а остальные при чем? Остальные ни при чем вовсе.
– Забастовка! – присвистнул Алексей. – А ну ее к черту, эту забастовку. Тоже будоражили, шумели, орали. Думали: забастуем – всего, как есть, добьемся, а под конец что вы шло?
– Как что? Выиграли все – таки…
Алексей зло рассмеялся, плюнул и ответил с сердцем:
– Выиграли! Подумаешь, выигрыш какой! До забастовки на поденной 40 копеек получали, а после 45. Что же вышло?.. Шуму сколько было, а все – то навсего ему цена пятак. Да на какой пес мне этот пятак сдался? Если кто без пятака подыхал, тот и от него не разжиреет. Тоже, хорош выигрыш…
– Да не в этом дело… – начал было Иван, но Алексей оборвал его:
– Брось, ты, Ванька, на ясный день тень наводить, брось философию, довольно речи говорить, пора и дело делать.
Была у братьев Давыдовых старуха мать, была молодая сестра и меньшой брательник Васька. Жили они с краю завода, недалеко от опушки, в маленьком черном покосившемся домике.
Наискосок через улицу жил богатый старый часовщик. И часто можно было видеть в окошко его паучью голову, низко склонившуюся над распотрошенными часами. Жил старик этот замкнуто. Народ его не любил, и по вечерам крепко – накрепко закрывал он на засов двери у себя в доме. И давно про старика нехорошая молва среди народа ходила.
Сидит у окна старый филин, а сам все в сторону давыдихиного дома поглядывает. Недаром говорили ребята, что видели ночью старика, выходящим из полицейской квартиры. Не станут люди без толку говорить.
Пришли как – то ночью братья повидаться с матерью. Обрадовалась им мать. Не знала, в какой угол посадить. Но ребята хитрые были: в угол садиться не садились, а садились к окошку, пистолеты из кармана вынимали, курки пробовали и на стол перед собой клали.
– Так, мамаша, надежней будет…
Увидала старуха этакое дело и разохалась:
– Ой, ребята, нехорошую вы жизнь затеяли. Жили бы лучше в мире и покое, а то и так укоряют меня на старости люди. Зашла к лавочнику намедни за солью, а он и говорит мне: «Что ж ты, старая, двух разбойников вырастила? Пойди-ка ты лучше в контору к управителю и спроси-ка его, сколько за их беспутные головы честным людям денег обещано». Ох, сыночки, сыночки, да что же это такое?
И говорила братьям младшая сестра Анка:
– А у нас на заводе только и разговору, что про вас братцы; все ребята чего – то шушукаются, а девки и бабы только ахают и бог знает, что говорят. Головы, говорят у них отчаянные. Деньги, слышно, с собою мешками возят, а у Алексея шашка вся в серебре и конь белый с кавказской уздечкой. Только врут, должно быть, бабы про все это…
А меньшой братишка ничего не говорил, сидел у стола, насупившись, как волчонок, и тихонько пальцем трогал черную сталь холодных пистолетов.
Увидала мать, догадалась, про что меньшой сын думает, и крикнула сердито:
– Не тяни руки – то, идол! Ишь ты, тебя только там не хватало!
Но всех трех сынов крепко любила старуха. И ответил всем трем по очереди Алексей:
– Плюнь ты, мать, на лавочника. И знай – не его словами свет живет. Коли для управителя мы разбойники, так он сам для нас первый бандит. Мы, мать, у богатых награбленное берем, а он последнюю полушку у нищего норовит вытащить. А ты, Анка, меньше слушай, что бабы языками чешут. Нет у нас привычки деньги мешками возить, а когда случаются деньги, так сразу в оборот идут: оружие достать, товарищей из тюрьмы выручить, либо голодные рты у своего же брата рабочего, выгнанного управителем, куском хлеба заткнуть. А ты, Васька?.. Впрочем, о тебе нет речи. Ты пока вырастешь, так все еще лучше нас и без нас поймешь, а пока молчи и чтоб никому ничего. Понял?
И блеснул в ответ мальчишка угольками черных глаз:
– Понял!
Ушли братья в лес к кострам и товарищам. Только на углу встретил вдруг Алексей расплывчатого часовщика. Встретил, посмотрел на него пристально. Ничего не сказал и пошел дальше.
Вздрогнул старик и еще крепче в эту ночь запер на засовы двери, а когда скрылся вовсе месяц, потухли звезды и спустилась ночь черная, как душа провокатора, выплыла из стариковой избы чья – то тень – не старикова ли? – и утонула в темноте.
С тех пор, как братья Давыдовы появились в окрестностях Александровского завода, жандармы начали часто наведываться в дом их матери. В последний раз они категорически потребовали, чтобы мать им указала место, где укрываются ее сыновья. Причем из некоторых фраз, сказанных жандармами, было видно, что им точно известно время последнего свидания Давыдовых с матерью.
Не добившись ничего от старухи, жандармы взяли в работу мальчугана. Но ни угрозы, ни побои не заставили его сознаться ни в чем. Исполосованный плетьми, Васька так же молчал, как и при начале допроса, и по его глазам видно было, что скорее он позволит запороть себя насмерть, чем скажет хоть одно слово.
Для Давыдовых стало ясно, что здесь замешан какой – то вредитель, докладывающий полиции обо всем, что происходит в маленьком домике. Через несколько дней слежки было окончательно установлено, что часовщик бывает тайком у урядника.
Тотчас же на небольшом совещании «лесных братьев» было решено уничтожить провокатора. Исполнить это взял на себя Штейников.
Были уже сумерки, когда Штейников, заложив руки в карманы, спокойно проходил по пустынным улочкам окраины Александровского поселка. Невдалеке от дома часовщика он зашел в мелочную лавчонку. Полусонный лавочник вздрогнул при звуке дернувшегося звонка, лениво поднял голову и отпустил покупателю осьмушку махорки. Штейников бросил на прилавок медяки и быстро вышел.
Лавочник хотел было сунуть деньги в ящик, но увидел, что покупатель всучил ему одну пробитую копейку.
– И до чего народ мошенник пошел! – пробормотал он, закрывая опять сонные глаза, – так и норовит обжулить. Кто это приходил – то? Никак Безгодов. Вот я ему покажу в следующий раз…
Потянувшись, лавочник азартно зевнул и стал запирать. двери. Штейников, пробравшись до дома часовщика, уверенно распахнул калитку, дал пинка затявкавшей собаке и потянул ручку двери, но дверь не поддавалась.
«Уже заперся, старый сыч!» – подумал Штейников и стучался.
Послышались шаги.
– Кто там? – раздался голос из – за двери.
– До хозяина надо, – ответил Штейников, стараясь насколько возможно изменить голос.
– Я и есть хозяин, чего нужно?
– Часы починить.
– Приходи утром. Какая на ночь глядя починка может быть? Да ты хоть кто такой?
– Управителев повар, – ответил Штейников. – Да ты что, мил человек, я к тебе второй раз приходить что ль буду? Возьми сейчас, а завтра после обеда я зайду.
Старик колебался. Потом отодвинул засов и сказал, протягивая руку:
– Давай часы.
Но Штейников не хотел стрелять здесь же, ибо грохот выстрела мог бы привлечь всю улицу, а потому он сделал вид, что не слышит слов часовщика, и прямо направился в комнату.
Бормоча что – то себе под нос, старик прошел за ним и, подвигая лампу, сказал недовольно:
– Так давай же часы.
Но тотчас же часовщик осекся, потому что, несмотря на тусклый свет, он заметил покрытые грязью грубые руки посетителя и усомнился сразу: точно ли это повар, а не ко нюх, либо еще кто похуже? Он сделал шаг к окошку, намереваясь распахнуть его. Но Штейников предупредил его, быстро загородив дорогу:
– Чего тебе там надо?
Часовщик, убедившись окончательно, что дело неладно, быстро схватил с подоконника тяжелый молоток, но почти одновременно грохнул выстрел. Испуганно слетел с печи и метнулся через всю комнату ошарашенный грохотом рыжий кот. А старик, не выпуская из рук молотка, медленно осел на пол.
Штейников потушил лампу и выскочил во двор, прислушался. Не было слышно ни криков, ни шума. Очевидно, звук выстрела, заглушенный четырьмя стенами, не смог прорваться до улицы.
Через несколько дней давыдовские боевики или, как они называли себя «лесные братья», сделали налет на Всеволодо-Вильвенский завод. Налетели совершенно неожиданно. Открыто вступили в перестрелку с жандармами и, когда жандармы разбежались, направились в волостное правление, забрали там печать и чистые паспортные бланки, потом так же, как это делали лбовцы, начали громить казенку. Братья Давыдовы не пили сами и не позволяли пить водку своим товарищам.
– Алешка, давай в городки играть! – крикнул Неволин, возвращаясь из разгромленной лавки.
– Давай! Отчего не сыграть, ставь чушки…