- -
- 100%
- +
Чтобы не привлечь внимания уплывшей лодки, огня не зажигали. Но в это время небо просветлело. Поляна озарилась голубым мерцающим светом, и Алексей увидел одутловатое, крупное лицо лежащего в рваных отрепьях чело – века.
– Вероятно, какой-нибудь бродяга, – решили они. Вскоре человек очнулся. Сначала, увидев возле себя двух незнакомых людей, он перепугался и, очевидно, принимая их за каких – то других, забормотал:
– Ей – богу, ничего не слышал, ей – богу, спал за кустом!
Но потом, когда ему толком объяснили, что никто его трогать не собирается, он назвался Семеном Федоровым, отправляющимся на заработки в Чусовую.
Будто бы по дороге он заблудился. Попал на берег речки и уснул там. Проснувшись, он услышал рядом с собой голоса. О чем был разговор, слышал он плохо. Но только, не удержавшись, он чихнул, на него накинулись четыре человека и связали его. Долго допрашивали, кто он и зачем подслушивал, потом посадили в лодку, повезли с собой и, наконец, посовещавшись, решили высадить его на берег и повесить.
Весь этот рассказ, а особенно его первая часть показались Давыдову мало правдоподобными, ибо берег речки, на которой захватили его неизвестные люди, вовсе не лежал по соседству с Чусовским трактом. Но в то же время Давыдов чувствовал, что нельзя было подозревать в этом человеке шпиона, ибо какой же это шпион, если его свои, очевидно, переодетые жандармы самым настоящим образом повесили.
И, поразмыслив, Алексей решил: вероятно, свой человек, который не сознается только потому, что не уверен в том, к кому он попал, и в том, что спасшие его люди не выдадут его обратно жандармам.
Он задал бродяге еще несколько вопросов, но тот упорно отмалчивался.
– Послушай, – негромко сказал ему молчавший до сих пор Штейников, – а не лучше ли нам его опять того?..
– Что того?
– Да обратно! На то же самое место, пусть висит, где висел, и ему спокойно будет, да и нам тоже!
– Нет, – категорически отказался Давыдов, – это дело разобрать надо, что ты еще выдумал! Ты возьмешь его с собой и отведешь к землянкам! А я пойду к ребятам, может быть, там, поближе к заводу, узнаю что!
В условленном месте Алексей встретился с поджидавшими его боевиками. Здесь же был только что вернувшийся из Соликамска Студент.
– Есть оружие? – весело спросил Алексей, здороваясь с товарищами.
– Нет, – хмуро ответил Студент, – ящик украли! Когда ночью я тащил его, то за мной увязались шпики. Васька отвлек их на себя, а я забежал в какой – то пустой балаган и спрятал его. Но его оттуда украли!
И он рассказал по порядку, как было дело.
– А самое главное то, что вчера, подъезжая сюда, я увидел шагающим вдоль полотна того самого фокусника, который украл ящик. Я соскочил на ходу, но он, узнав меня, бросился сломя голову бежать и скрылся где – то в лесу! – Значит, он здесь неподалеку?
– Здесь!
– Это, конечно, провокатор?
– Ясное дело!
Алексей стиснул губы и выпрямился.
– Ну, ребята, смотрите в оба! А только эту сволочь мы должны обязательно изловить!
– И повесить! – послышались голоса.
– И повесить башкою вниз, – зло сощуривая глаза, добавил Алексей. – Теперь оставим это! Что нового?
– Есть новое… Жандарма вчера убили и бомбу к управителю опять Тимшин бросил.
Стали совещаться. Предстояло большое и трудное дело. Нужно было пробраться к общежитию полиции и разгромить его бомбами. Выработали план. Время назначили – послезавтра, в полночь.
– Послушай, Алексей, – тихо сказал ему брат, когда они остались вдвоем, – ты слышал что-нибудь про Лбова?
– Нет, но я жду!
– А я слышал! Мне надежные люди передавали, что он гибнет! Кругом измена, провокация, начинаются грабежи. И даже он, Сашка Лбов, своей железною волею не в силах более поддерживать дисциплину! А кроме того, – добавил он, помолчав, – кроме того, рабочие разгромлены и рабочие устали!
– Ну… а к чему это ты?
И Алексей пристально, испытующе посмотрел на брата.
– Рабочие устали! Ну что ты сделаешь, – он особенно подчеркнул слово ты, – если разгромили Лбова с его мотовилихинцами.
– Неужели ты думаешь выдержать?
Алексей помолчал, постучал прикладом винтовки о носок сапога и ответил сквозь зубы:
– Выдержу или не выдержу – это дело второе. Но то, что пока жив буду, не сдамся – это первое!
– А если?.. – И Иван еще более снизил голос – А если сами рабочие перестанут верить тебе и будут считать тебя за простого разбойника, тогда что?
Алексей быстро, рывком повернул голову, еще сильнее стукнул прикладом о носок сапога.
– Не будут!
– Нет, будут! Я тебе говорю, что будут! И если не все, то многие! Мы не собираем их, не разъясняем им ничего, на что идем, зачем все это, почему, для чего?!
– Нельзя!.. Конспирация прежде всего! Дурак ты, что ли, если не понимаешь?
– Нет, я понимаю, а это ты слепой, – резко ответил Иван, и его обыкновенно мягкий голос прозвучал на этот раз тверже, чем обыкновенно. – Я слышу уже, что когда мы ограбили заводского кассира, то жалованье всем задержали! И, воспользовавшись этим, полиция повсюду, на все перекрестках кричала рабочим: «Видите, кто такой Давыдов? Разбойник, и больше ничего! Ему бы только пограбить! Он ваши же деньги забирает, а вы еще ему верите, поддерживаете его». И, знаешь, многие заколебались что – то!
– Я не для себя деньги беру, а для них же, – запальчив. ответил Алексей, – мне, что ли, деньги нужны? Для кого это я, как волк, по лесам рыскаю? Разве не для них же?
– Нет, – убежденно ответил Иван, – какая им польза с тебя? Ну, повесят из – за тебя многих? Жандармов, ингушей на постой по квартирам пошлют? Людей арестуют, в тюрьмы, в Сибирь сошлют? Только – то и всего! Ты один, а один в поле не воин! Героизмом, брат, тут ничего не сделаешь надо массы поднимать!
– Так пусть все подымаются, – нервно ответил Алексей. – Пусть все восстают, если не хотят идти в тюрьмы! Ты говоришь, что силой их не подымешь, а чтоб сами они поднялись – время еще не пришло. Так что же делать? Неужели сидеть сложа руки, агитировать потихоньку? Но я не могу потихоньку, когда у меня все нутро вроде как каленым железом прожжено. Я делаю!.. Я буду делать, как умею! А кто прав, кто виноват – это уж разберут после!
– После чего?
– А хотя бы после того, когда нас повесят, – с издевкой ответил Алексей. – Я знаю все сам, мы люди конченые, нам одна дорога, и с этой дороги мы… Я, например, не сверну никогда, что бы ты мне ни говорил!..
К вечеру из леса пришел Штейников. Боевики собирались уже ложиться спать, как со стороны, где стоял часовой, послышался предупреждающий свист. Все насторожились. Штейников молча схватил карабин и бросился вперед. Через несколько минут он вернулся, но уже не один, с ним был еще незнакомый человек.
– Посланный от Лбова, – проговорил Штейников.
Все встали. При свете костра боевики увидели невысокого полного человека, лет двадцати восьми. Движения его были порывисты, глаза насторожены, и, точно опасаясь, чтобы не попасть в засаду, он сунул правую руку в оттопыренный карман брюк. Затем он подошел к Алексею и сказал ему негромко несколько условных фраз. Потом, осмотревшись, вынул руку из кармана и сел рядом.
Посланный принес хорошие вести. Лбов передавал, что дела его идут неплохо, и обещал, в случае надобности, прислать денег и оружия.
– Денег мне не надо, – ответил Алексей, – оружие надо! Где и у кого я его достану?
– В Чусовой, – ответил лбовец, – я дам тебе адрес надежного человека, и через него ты всегда, когда нужно будет, получишь!
И поднялся с локтя Иван и спросил:
– Послушай, но у нас говорят, что у Лбова дела вовсе плохи! Что рабочие его устали поддерживать! Кругом провокация! Что Матрос ограбил несколько крестьянских потребиловок! Дисциплина падает, начинается пьянство, и дружина разлагается!
– Неправда, – ответил посланный, – дружина крепка! Еще только недавно Ястреб ограбил огромный камский пароход, и теперь Лбов собирается сделать налет на Пермь, Он силен сейчас как никогда!.. Неправда, не верьте тем, кто сеет смуту и уныние!
При этих словах Алексей насмешливо посмотрел на брата, а Иван опустил голову и покачал ею, как бы раздумывая и не доверяя.
– Хватит разговоров, пора спать, на рассвете отправимся на стоянку, там отдохнем! Посмотришь наше логово, а затем у нас… дело на днях будет… большое дело!
– Какое? – спросил у Алексея лбовец.
– Налет на полицию!
– Когда?
– Послезавтра ночью!
Проснувшись рано, все тронулись в путь. К полудню добрались до того места, где недавно Алексей и Штейников были случайными свидетелями разыгравшейся ночью непонятной драмы.
– Вот на этом самом месте, – сказал Алексей, показывая на уступ берега. – Как раз здесь позавчера мы сняли с петли повешенного человека!
– Ну? – спросил, заинтересовавшись, лбовец. – Кого же это? Вашего, что ли?
– Нет, в том – то вся и загадка, что не нашего! Жандармы, вероятно, повесили! Да я сам ничего не понимаю! Может быть, сегодня от него что-нибудь узнаю толком, а тогда, ночью, никак ничего не мог добиться!
– От кого добиться? – Лбовец остановился.
– Да от повешенного! Я же тебе говорю, что мы его успели с петли снять! Как только лодка отъехала – так и сняли!
Лбовец вытащил из кармана папиросу, закурил ее, вытер взмокший лоб и спросил:
– Так сейчас он где?.. Отпустили вы его?
– Да нет же, он у нас в землянке заперт! Вот придем к вечеру, и увидишь сам!
– Шпион, – ответил лбовец. – И почему ты не оставил его висеть?
– Вот тебе и на! Да разве же шпиона стали бы вешать жандармы?
– А откуда ты вздумал, что его повесили жандармы?
– А то кто же еще? Лбовец промолчал, заколебался, потом ответил твердо:
– Кто? Я повесил!..
– Ты? – И Алексей остановился. – Ты его повесил? Но тогда погоди, значит, ты здесь не один? Ведь в лодке были еще трое! Что же они здесь делали, куда делись? – И Алексей посмотрел на спутника.
– Мы искали вас, а он следил за нами! Он сидел, спрятавшись в кустах, и подслушивал наш разговор!
– А где остальные?
– Они ждут меня возле поселка!
– Вот оно что, – протянул Алексей.
Дальше они шли молча. Алексей шепнул о чем – то Штейникову. И Штейников, как охотничья собака, насторожился и всю дорогу неотступно шел по пятам за лбовцем. Лбовец чувствовал это и, тоже искоса, посматривал на Штейникова и руки из кармана не вынимал.
Так приблизились они к землянке. Едва только были брошены сучья в потухающий костер, как Алексей приказал привести бродягу, вынутого из петли.
– Дай я застрелю его! – рванувшись вперед, сказал лбовец.
– Нет, – ответил Алексей, – не стреляй! – Добавил холодно: – Застрелить кого нужно мы еще всегда успеем!
Бродягу вывели.
– Подойди сюда! Тот подошел.
– Смотри, – и Алексей показал на лбовца, – этот был, когда тебя вешали?
– Был, – еле ворочая от страха языком, ответил спрашиваемый.
– За что? Что ты слышал? Говори прямо!
– Они говорили… – начал было перепуганный бродяга. Но лбовец навел на него дуло револьвера и крикнул рассерженно:
– Посмей только соврать, собака!
Хищной кошкой подобравшийся сзади Штейников крепко схватил лбовца за руку. Лбовец перехватил револьвер в левую руку и, вероятно, выстрелил бы в Штейникова, если бы не только что подошедший Студент, который крикнул во весь голос:
– Стойте! Стойте!.. Пес вас возьми! Да ведь это же вовсе не бродяга! Это он!
– Кто он?
– Он, – крикнул Студент, – подбегая к оборванцу и дергая его за рукав, – это тот самый, который украл ящик с оружием, это и есть шпион!
И разоблаченный Али – Селям, влипший в новую историю, так и остался стоять с открытым ртом, не будучи в силах сказать в свою защиту ни слова.
Потом, убедившись, что на этот раз судьба привела его уже наверняка к виселице, попробовал было броситься бежать. Но Штейников, успевший переменить позицию, сильно ударил его прикладом по голове, и Али – Селям без памяти упал на землю.
– Повесить его, – раздались возмущенные голоса. – Повесить сейчас же! Давай тащи веревку!
Но Алексей крикнул:
– Не надо, что вы спятили, что ли? Сейчас от него ничего не добьешься! Мы допросим его утром! Свяжите его и заприте в землянку!
Потом, уже без всякого колебания, он подошел к лбовцу и протянул ему руку. Тот посмотрел на Алексея и протянул свою.
– Не сердись, – сказал Алексей. – Сам знаешь, нам нужно быть осторожными! И, ей – богу, час тому назад я еще никак не мог решить, кто из вас провокатор!
Через четверть часа все спали…
Неожиданная помощь
Проснулся Али – Селям поздно ночью. Руки и ноги его были крепко перетянуты, горло пересохло, но утолить жажду было нечем.
В сущности, Али – Селям ничего не понимал, что произошло и почему.
Выскочив из окошка квартиры Шнеермана почти нагишом, он бросился бежать. К утру, на окраине, один из рабочих, принявший его за сбежавшего арестанта, дал ему рваные штаны, рубаху без рукава и войлочную шляпу, прожженную в нескольких местах. И в этом непривлекательном костюме зашагал Али – Селям по шпалам, твердо решившись никогда не возвращаться в этот проклятый городишко, доставивший ему столько напастей из – за найденного ящика.
«О, чтоб он провалился, – подумал Али – Селям, – хотя бы за добро какое пострадать. Ну, скажем, водка была бы в ящике или там корзина с пивом, а то бомбы, будь они прокляты!»
Подходя уже к станции Копи, услышал он окрик, увидел, что за ним бежит кто – то, и кинулся сам наутек, куда глаза глядят. Забежал в лес, заснул под кустом. Слышит, голоса рядом. Лежать бы ему да лежать молча, а тут еще муравей – тварь негодная, заполз в ноздрю. Ну, ясное дело, – чихнул человек. Так налетели сразу. «Кто такой? Что делаешь? Что слышал?» А чего там слышать, когда он не слышал ничего, а если и слышал, то все со страха позабыл. Не поверили – повесили; так и тут неладно, один повесил, другой снял, а теперь вместе, сообща повесить собираются. И что за чудные дела – зачем же тогда снимать человека было?
Али – Селям поворочал языком – язык был сух. «Эх, пивца бы парочку!..» – И, скорбно опустив голову, он с грустью подумал, что никогда ему не придется больше выпить ни одного глотка: ни бархатного, ни столового, ни черного, у которого пена, как от земляничного мыла, – мелкая, душистая пена.
Эти мысли до того разбередили воображение Али – Селяма, что ему сразу сильно не захотелось быть повешенным. Он огляделся. Дверь была крепко заперта снаружи. В узенькое окошко едва – едва просовывался краешек месяца да клочок облачного неба.
«Нет, – подумал Али – Селям, – не убежишь отсюда!»
И вдруг краешек месяца исчез. В землянке стало совсем темно, но заслонила свет не туча, а тень человека, подобравшаяся к маленькому отверстию окна.
– Спишь? – послышался шепот. – Слушай!..
И в следующую минуту через щель разбитого стекла просунулся длинный узкий нож и насаженная на него белая записка. Тот же голос сказал:
– Разрежешь веревки – беги через трубу, записку отдашь по адресу.
И снова месяц выглянул в окошко.
Сначала Али – Селяму показалось, что все это только сон, и он тряхнул головой. Нет, не сон. Стальное лезвие ножа лежало почти рядом на полу. Тогда надежда охватила Али – Селяма. Извиваясь, он пополз, достал зубами нож, вставил его черенок в щель и, повернувшись, начал водить по лезвию веревками, крепко стянувшими ему заломленные назад руки. Клинок был остер, и вскоре Али – Селям встал на ноги. Тогда он обернул лезвие ножа тряпицей, сунул его за пазуху, поднял записку, развернул ее; но было слишком темно. Прочесть он ничего не смог.
Он подошел к печке. В сущности это была не печь, а глиняный угол, от половины которого тянулась вверх рыхлая глиняная труба. При помощи чурбана он обломал края трубы, потом поставил чурбан, встал на него и просунул туловище в отверстие. Но отверстие оказалось узким для его грузной туши, и в один момент он очутился в таком положении, что, стиснутый со всех сторон, не мог двинуться ни вверх, ни вниз, а так и остался висеть между небом и землей. И тогда с отчаянной решимостью, которую изгоняла из него вспыхивающая зарница, предвестница приближающегося рассвета, он рванулся, глина с шорохом посыпалась вниз, и он очутился на крыше землянки.
По тлеющим углям догорающего костра он определил, что боевики спят дальше, в стороне. Он прислушался, ожидая: не подойдет ли к нему тот, кто помог бежать? Но никто не подходил.
Тогда Али – Селям решил не искушать больше судьбу, вздохнул и одним прыжком слетел с землянки. Потом бросился в ту сторону, где чаща леса была особенно густа. Почти тотчас же вслед ему грохнул одинокий выстрел, но пуля как – то странно засвистела чересчур далеко в стороне.
Угрюм и мрачен в непогоду старик Урал. Злится, брызжет пеною холодных волн полноводная Кама. Разметывает ветер бесконечные караваны бревен, сплавляемых с гор по бурливым речонкам. Над мутной, молочной рябью всколыхнувшегося озера желтыми бабочками кружатся сорванные с лесистых берегов сухие, увядшие листья.
В осенние темные ночи, когда улюлюкает ветер, гоняясь по небу за табунами взлохмаченных туч, когда глухо стонут источенные веками каменные уступы горных вершин, – тогда пустынно и глухо бывает на притихших уличках заброшенного в глушь Александровского завода.
Не слышно ни говора, ни смеха. Не видно даже конных разъездов по окраинам. Не видно полицейских постов на перекрестках. Всё попряталось, всё повымерло.
Такая гулкая непогодливая ночь – раздолье для подкрадывающегося боевика. Не видно зажатого в руке маузера, не слышно шороха крадущихся шагов…
Человек, сидевший на лавке, не зажигая огня, посмотрел в окно наметанным глазом, различив силуэты знакомых фигур, и открыл им дверь.
Вошли трое – братья Давыдовы и Штейников.
– Буря! – отряхиваясь от дождевых капель, сказал Иван. – Даже собаки попрятались! А мы рыщем!
Плотно занавесили окна старым одеялом, зажгли огонь, поставили самовар.
– Ну, – спросил Алексей, усаживаясь за стол, – рассказывай все по порядку!.. Правда ли, что разбит Лбов? Где его разбили или когда… и кто его мог разбить?
– Правда, – сказал хозяин хаты. – Я был там! Все видел… и только вчера оттуда!
Он поставил самовар на стол. Налил продрогшим боевикам по стакану чая. И, пока они, обжигая губы, пили кипяток и согревались, он рассказал им вот что.
В декабре 1905 года колючей проволокой опутался Мотовилихинский завод. Тот самый завод, который стоит возле Камы, в пяти верстах от губернского города Перми.
И Мотовилиха разбросала по изломанным улицам груды бесформенных заграждений. Выбросили красное знамя восстания.
В то время, в те горячие, пахнущие кровью дни, командовал одной из баррикад рабочий лафетного цеха. Александр Лбов.
Было зарублено восстание сотнями казачьих шашек. Мертвых шашек. Сначала сталь, блеснувшая на морозном солнце, потом кровь. Многие были арестованы. Многие повешены. Многие убежали вовсе неизвестно куда, и только один Лбов, захватив с собою холодную, пропитанную ненавистью винтовку, ушел в соседний лес.
Начались в Мотовилихе обыски. Оружие, оставшееся по рукам у восставших, девать было некуда, и то один, то другой рабочий прибегал в лесную избушку Лбова и говорил ему:
– Спрячь мои патроны, спрячь мой браунинг. Спрячь мою бомбу, ибо у меня дома ее все равно найдут.
И так в маленьком лесном домике, запорошенном мертвыми снегами, было положено начало того самого арсенала, который послужил складом оружия боевой дружине Лбова.
Время шло. Наступала весна. К Лбову – первому и великому мятежнику Урала – приехали из Петербурга четыре боевика. Это были четыре отчаянных, отпетых профессионала, которым ради идеи, ради задуманной цели жизнь была ни во что.
А после нескольких сумасшедших налетов к Лбову прибыло из окрестностей много посторонних людей. Лбов перезимовал холодную буранную зиму и готовил к весне самый отчаянный, последний удар. Тот удар, при котором он надеялся или разбить все, или разбиться самому.
А весною началось самое главное. Началось сказочное усиление Лбова. Но в этой мощи, в этой силе таилась и гибель отчаянного, порвавшего со всем боевика.
Летом лбовцы начали в открытую вступать в схватки с жандармами, и успехи Лбова взбудоражили весь Урал. К Лбову потянулись разные, неустойчивые и безыдейные, но до отказа отчаянные парни. И Лбов, почувствовавший вокруг себя десятки, сотни новых боевиков, решил, что пора поднимать восстание. Лбов не стал считаться с уставшими, издерганными рабочими массами и задумал только одно: нужно перевернуть все сразу, одним взмахом, одним натиском кончить все. Но старое было крепче Лбова. Все старое цепкими клещами вцепилось в измотанное тело массы, и уставшие рабочие начали говорить: «Зачем все?..»
– Милый товарищ Лбов! Друг Лбов, мы знаем, что ты за нас! Мы верим в это, но плетью обуха не перешибешь!.. По дожди!.. Подожди!.. Мы устали, сколько нас, арестованных из – за тебя, сколько сосланных в Сибирь, в Александровский централ, в каторгу! Мы не ставим тебе в упрек, но поверь, у нас есть жены, у нас есть дети!.. Товарищ Лбов, пожалей же их!
Но Лбов, ослепленный удачами, не видел ничего. Он знал только то, что его боятся, что перед ним дрожат.
А когда Лбов увидел все, то было уже поздно. Вокруг него собрались не те люди, о которых он думал, – собрались забубённые головушки, люди с темным и неизвестным прошлым, которым все равно за что пропадать.
Лбов распустил на время боевые дружины и скрылся до весны неизвестно куда.
Долго сидели боевики, молча слушая рассказ. – Но это еще не конец, – сказал Алексей, прерывая молчание, – он вернется!
– Нет! – ответил Иван, – нет! Это уже начало конца! в это же утро лбовец ушел обратно.
Опасаясь предательства со стороны убежавшего Али – Селяма, Давыдов срочно переменил место стоянки. Через некоторое время боевики сделали отчаянный налет на общежитие полиции, забросали его бомбами. Штейников убил на станции жандарма, потом сообща они произвели несколько экспроприации по соседним селениям.
Это было время наибольшего расцвета боевой работы «лесных братьев», но уже собирались тучи над головами дружинников. Начались массовые аресты александровских рабочих. Всех, кого подозревали в связи с «лесными братьями», хватали, разгоняли по тюрьмам. Днем и ночью заседали суды, и приговорами холодными, неумолимыми ссылали людей в Сибирь на поселение, на каторгу, в одиночки тюрем. Были арестованы десятки, были измотаны сотни. За несколько дней жандармы, получив от кого – то верные сведения, разом разгромили всю опору давыдовцев на Александровском заводе…
Были схвачены многие другие активные помощники боевиков.
И однажды осенним вечером доползли до давыдовцев слухи о том, что и сам главный бунтовщик Урала, непобедимый Лбов, разбит полицией и вновь скрылся неизвестно куда. Это был тяжелый удар для «лесных братьев», ибо ясно было, что теперь, когда руки пермского губернатора развязаны, он все силы бросит на давыдовцев.
Падал холодный мокрый снег. Боевики шли вдоль полотна железной дороги. Алексей был хмур, и тяжелая новая складка пробороздила его лоб.
– Ну, что же, ребята, делать будем? Заварили кашу – расхлебывать надо! Давайте дадим и мы отдохнуть народу! Скроемся глубоко в лес, перезимуем, а к весне, когда потеряют след гончие собаки, примемся опять за свое!
Алексей тряхнул головой, горькой усмешкой дернулись Кто губы, и он сказал, посмотрев на Ивана:
– Эх, браток, золотая у тебя голова! Верно ты говорил да только… – Он не досказал.
– Вместе жили, вместе и помирать будем!
– Не загадывай, как придется!..
Поймал Алексей черную мысль, как птицу. На лету свернул ей голову, отбросил в сторону и сказал весело:
– Помирать дело не главное! Помереть всегда можно! Курица и та помирать умеет, а главное, чтобы прожить с толком!
– Алешка, – проговорил Неволил, когда боевики собрались заворачивать в лес, – вы идите, а я потом приду! Мне еще тут надо к одному человеку заглянуть! Дело есть! – И он зашагал вдоль по линии.
Снег мокрым, хлюпким мякишем посыпался с неба. В несколько минут окрасились поля матовой белизной сумрачного вечера. Далеко позади загудел паровоз. И его эхо, похожее на протяжный волчий вой, долетев до слуха задумавшегося Неволина, заставило обернуться.
Черное изгибающееся чудовище, выползая из притихшей лесной чащи, медленно двигалось все ближе и ближе. Когда поезд поровнялся с Неволиным, он остановился, пропуская вагоны мимо. Потом сильным прыжком отскочил и бросился бежать к опушке леса.
Очевидно, жандармы еще издалека заметили шагающего вдоль полотна одинокого путника и узнали его, потому что человек пять с винтовками наперевес выскочили на площадку и открыли по нему стрельбу. Неволин добежал до опушки, повернулся и, не обращая внимания на дикий визг пуль, проносившихся возле него, на яркие молнии вспышек, на грохот выстрелов, закричал: