- -
- 100%
- +
Здесь царило запустение. Окна почти везде были выбиты либо хулиганами, либо непогодой, и внутри дома было холодно, как на улице. Моя догадка подтвердилась: всё было разграблено, растащено и утрачено навеки. От сырости со стены осыпалась отделка, с потолка отпадала лепнина, по шпалерам ползла плесень. Бархатные портьеры и те были кем-то содраны. Опрокинутые подсвечники валялись на полу. В гостиной ковёр был прожжен окурками до неузнаваемости – видимо, здесь заседала комиссия по конфискации. Крыша протекала, люк на чердак был распахнут, сквозь него с серого зимнего неба капли дождя падали на клавесин. Клавесин, впрочем, был безнадёжно испорчен. Исчезли все безделушки – статуэтки, шкатулки, вазочки. Исчезла даже мраморная ванна, а золотые краны в виде голов лебедей были сняты с баков для горячей воды. Даже белье и то украли… Да и чего иного было ожидать? Шесть лет минуло с тех пор, как дом был конфискован. Мне досталось теперь только стены и кое-что из мебели – так, самая малость.
–– И всё же я рада, – сказала я.
–– Рада? Ах, мама, сколько средств понадобится, чтобы привести всё в порядок!
–– А я не намерена сейчас этим заниматься. Я рада тому, что эти стены – мои. Никто не сможет их отнять. Если роялистов, конечно, снова не начнут преследовать.
Я, впрочем, не очень-то верила в такую возможность. Как-никак, а времена изменились. Да и нечего антиреспубликанского я совершать не собиралась.
–– Я помню этот дом, – сказала вдруг Аврора. – Помню, как звучал здесь клавесин…
Я ещё раз прошлась по гостиной, приглядываясь к каждой мелочи. Нечищеный паркет заскрипел под моими ногами, и несколько капель сорвалось с сырых стен.
–– Ну вот, – проговорила я решительно. – Теперь лишь остаётся протопить здесь хорошенько и ждать… чем моя затея закончится.
8
Не будучи знакомой с Жаком Брюманом и зная его только по словам Валентины, я и предположить не могла, что он так стар. Вернее, что он настолько – по крайней мере, лет на тридцать – старше жены. Это и поразило меня более всего в самый первый момент. В остальном Брюман был ничего себе: высокий, плотный, видимо, на знающий никаких болезней, весьма цветущий, он вполне мог вызвать симпатию. Нрав его только усиливал это впечатление. Брюман-старший вёл себя шумно, весело, раскованно, всем своим видом показывая, как играет в нём здоровая буржуазная кровь, трепал свою жену по щёчке, хлопал по плечу сына, вытирал руки о скатерть и, заговорщически подмигивая, сообщал, что женился во второй раз лишь затем, чтобы досадить сыну от первого брака, «прощелыге и балбесу».
–– Сколько денег он из меня тянет, сколько денег, сударыня! – восклицал Брюман. – Шампанское, карты, девчонки – это ведь у него без счёта. А Валентина? Знали бы вы, сколько средств уходит на одни только шляпки! И что, разве я могу возразить? Коль скоро взял в жены молодую дамочку благородных кровей – будь добр, содержи ее в шелках и бархате!
Я не могла понять, искренен ли он или просто дразнит своих близких. Валентина краснела от подобных нескромностей и нервно теребила салфетку. Я подумала, что, независимо от того, какая из версий верна, она не может быть вполне счастлива с таким мужем.
–– А завещание у меня ещё не составлено ни на кого, – произнёс старый Брюман, положив себе кусок филе и поливая его кроваво-красным соусом. – Может, я ещё лет тридцать протяну, как вы полагаете, сударыня? А то, может, и Валентина преподнесёт мне нового сынка!
Я видела, что Дени, единственный сын этого человека, сжимает от гнева в кулаке вилку. Этому юноше было около двадцати трёх лет. Одетый в мундир воспитанника Политехнической школы, белокурый, с серыми глазами, в которых плясали искры ярости, он, похоже, только в воображении отца существовал как «прощелыга». Я сразу заметила, что Аврора понравилась ему, и искренне посочувствовала молодому человеку: каково ему сознавать, что она слышит насмешливую болтовню отца.
Жак Брюман, спохватившись, обвёл взглядом стол.
–– А что ж это такое, Валентина? Похоже, наш друг сегодня не прибыл?
–– Да, как видите, – отвечала мадам Брюман слегка неровным голосом. – Господина Клавьера нет.
–– И он не прислал объяснений?
–– Нет.
–– Весьма невежливо с его стороны, дорогая моя. Мы нарочно поставили три прибора – для него, его жены и адвоката. Вы уж скажите ему при встрече, что он невежа.
–– Скажите лучше вы, Жак.
–– Мне нельзя, душенька. Мне надобно соблюдать дипломатическую выдержанность.
Мы с Валентиной переглянулись. Как я поняла, Жак Брюман пока что ничего не знал ни о нашей сделке, ни о неприятностях, которые она могла на него навлечь.
После обеда, весьма роскошного, но, пожалуй, чересчур обильного, я под благовидным предлогом заторопилась домой. Составлять компанию Жаку Брюману, играть с ним в карты или выслушивать его излияния мне вовсе не улыбалось. Но, едва сообщив хозяевам дома о том, что мы должны уехать, я увидела, как омрачилось лицо Авроры.
Молодой Брюман сказал:
–– Позвольте вашей дочери остаться, сударыня.
–– Ах, мама, я совсем недолго! – взмолилась Аврора. – Ты можешь прислать за мной карету. А господин Дени…
–– Да, – сказал он. – Я провожу мадемуазель.
«Она уже называет его по имени», – подумала я.
Старый Брюман шумно вмешался в разговор.
–– Если желаете благополучия своей дочери, не пускайте её с этим легкомысленным человеком ни в зимний сад, ни на прогулку, ни в театр – никуда!
Возникла неловкость. Все сделали вид, что не слышали этих слов, а Аврора так посмотрела на меня, что я кивнула.
–– Хорошо. До вечера, дорогая.
Жак Брюман провожал меня до кареты и закончил тем, что ущипнул меня за локоть.
–– Ба, да вы не худенькая! – сказал он на прощанье.
«Господи! – выдохнула я, едва дверца захлопнулась. – С кем только мне не приходится видеться! Уже за одно это мне должно повезти – в виде компенсации!»
Впрочем, мне уже повезло, и крупно. Я просто не ценю по достоинству своих успехов. Я встретила Талейрана и, можно сказать, мой дом вернулся ко мне даром. Я, разумеется, подарила свои изумруды Валентине в день её рождения, но ведь дом-то, в сущности, купил мне Клавьер! А изумруды – я вольна была отдавать или не отдавать их…
Я была уже почти дома, когда карета, въехав под арку ворот Сен-Мартен, остановилась. Я потянула за шнур, но лошади не тронулись. Тогда я позвала кучера.
–– Что такое? Вы заснули там, лентяй?
–– Вовсе нет, мадам! Да только тут дороги нет.
–– Как нет?
–– А так. Чья-то карета загораживает. Пойду посмотрю.
Выглянув в окошко, я увидела, как кучер спрыгнул с козел, как высокие лакеи, видимо, имеющие отношение к помешавшей нам карете, идут ему навстречу, отстраняют, хватают под уздцы наших лошадей. Я возмутилась. Что ещё за нахальство в центре Парижа? В этот миг чье-то лицо мелькнуло в окошко кареты, совсем радом со мной; я вскрикнула от неожиданности и испуга, узнав лицо Клавьера.
Он дёрнул на себя дверцу и, бесцеремонно схватив меня за запястье, принудил выйти.
–– Снова ваши штучки! – проговорила я в бешенстве, тщетно пытаясь освободиться. – Вы просто смешны!
–– Смеётся тот, кто смеётся последний!
Он отпустил меня, и я сразу же отошла от него на два шага. Брови его сошлись в переносице.
–– Что, вы от Брюманов? Поздравляю. Вероятно, вы славно повеселились, глядя, что моё место пустует.
–– Ах, так вы уже знаете, – сказала я почти холодно. – А я-то думала известить вас письмом!
–– Да я бы убил вас за это письмо!
Я едва сдержала злой смех: до того мне стало приятно, что наш с Валентиной заговор довёл его до бешенства.
–– Не слишком громко произносите такие слова, сударь, – произнесла я с крайним отвращением. – Вы, вероятно, слышали, что мой муж шуан. Не ровен час кто-то из его людей услышит вас, подумает, что вы грозите всерьёз, и перережет вам горло прямо в вашей постели. Вы даже до звонка дотянуться не успеете. В Бретани умеют устраивать подобные дела.
–– Вот как, мы теперь не довольствуемся только увещеваниями? Мы теперь можем показать и зубы?
–– Я прошла вашу школу, милейший гражданин Клавьер, – сказала я, чувствуя, что на этот раз в дураках остаётся он, а не я.
Он смотрел на меня, скрипя зубами.
–– А кто ваш муж? – спросил Клавьер, разыгрывая равнодушие. – Я имею в виду, кто ваш муж в данный момент?
Я вспыхнула.
–– Его зовут герцог дю Шатлэ, гражданин Клавьер, и, если вы ещё раз забудете это имя, я скажу мужу, и он научит вас произносить его по буквам. Не думаю, что этот урок вам понравится.
Он прищурился, и я заметила, что его рука в кармане сюртука сжалась в кулак.
–– Что вы замышляете, моя прелесть? Зачем вы вернулись в Париж?
–– А зачем вам знать это? – в тон ему спросила я.
–– Для того, чтобы помешать вам во всём, что бы вы ни делали! Чёрт возьми! Вы ещё горько пожалеете, что напомнили мне о себе! Я грозный враг, вы могли в этом убедиться.
–– Ах милейший господин Клавьер! – сказала я почти ласково, не чувствуя никакого страха. – А ведь ещё недавно вы уверяли, что счастливы и всё забыли. По-видимому, после того, как мой дом уплыл из ваших рук, предавать обиды забвению стало уже не так легко?
Он произнёс сквозь зубы ещё несколько угроз, не преминув сообщить, что отныне не спустит с меня глаз, и удалился. Его карета освободила проезд.
«Он не на шутку зол, – констатировала я почти равнодушно. – Но если раньше для его угроз были основания, то что сейчас? Я не занимаюсь коммерцией, у меня нет ни долгов, ни кредитов, ни займов – ничего».
Стоило ли думать над всем этим? Я хотела только одного: помочь Александру.
Г Л А В А
В Т О Р А Я
М А Д А М К Л А В Ь Е Р
1
Весна в 1798 году была ранняя и очень тёплая. Уже в начале марта набухли почки на деревьях, а в тех местах, где чаще светило солнце, пробивалась молодая трава. Погода была самая приятная, и всех в эти чудные дни, и богатых, и бедных, переполняли надежды.
Ещё с весны прошлого года все почувствовали, что жизнь становится дешевле – впервые, наверное, со времени взятия Бастилии. Цена пшеницы по причине изобилия понизилась, фунт говядины стоил всего 4 су при оптовой покупке и 8 су в розницу. Бедняки были довольны тем, что имеют, наконец, свои «три восьмёрки», которых так добивались ещё в 1789 году, то есть хлеб по 8 су за три фунта, вино по 8 су за пинту и мясо по 8 су за фунт.
Но это облегчение совершено иначе отражалось на Белых Липах. Я просматривала счета и доклады, приходившие из поместья, и видела, что наши доходы уменьшаются. Хлеб продавать было трудно. Мы даже несли убытки. Я написала Полю Алэну, горячо убеждая его с этого года заняться картофелем, но не могла ручаться, что он последует этому совету. Он наверняка не отдаёт все силы хозяйству. А я не могла отлучаться из Парижа. Деверь присылал мне деньги сюда. Кстати, в последний раз поступило на десять тысяч меньше, чем я рассчитывала.
Широкая терраса вся была залита солнечным светом. Я опустила белые лёгкие занавески и вернулась к письменному столику. Со счетами было покончено. Я снова взяла конверт с письмом сына и в десятый раз стала его перечитывать.
Жан писал из Итона, где учился уже шестой месяц. В этом привилегированном учебном заведении у него была комната, которую он делил с Джеймсом Говардом – английским мальчиком из очень знатной семьи. Жан уверял, что уже отлично выучился говорить по-английски и понимает всё, что рассказывают учителя. Порядки в Итоне ещё строже, чем в колледже, воспитанников выводят в город только раз в месяц, остальные дни они проводят на территории заведения и живут по расписанию. Для разбора скверных поступков и шалостей здесь, бывает, устраивают «аристократический суд», «суд чести». Сын, вероятно в шутку, добавлял, что, по крайней мере, в Итоне ему никого ещё не приходилось вызывать на дуэль. После Рождества в школу приезжала принцесса Уэльская, обошлась со всеми очень милостиво, и по её приказу всем воспитанникам раздали по полфунта шоколада. Жану хотелось бы прислать мне подарок на Пасху, но он не знает, возможно ли это ( «Боже мой! – подумала я в который раз. – Я ведь тоже ничего не смогу ему послать. Счастье, что хоть письма доходят»).
Из письма сына я знала, что дед навещает его довольно редко, потому что служит не в Лондоне, а в Эдинбурге, служит груфу д’Артуа. После Рождества в Итоне был герцог дю Шатлэ и привозил подарки. Летом принц де Ла Тремуйль обещал определить Жана в артиллерию.
О том, собираются ли они летом хотя бы заглянуть в Бретань, Жан не писал. В заключение сын передавал привет Марку и «тысячу поцелуев моей любимой мамочке».
А вот от Александра не было известий. Лишь один раз Поль Алэн как-то неуверенно сообщил о том, что герцог, видимо, в Лондоне. Письмо Жана подтверждало это. Но оно было написано ещё месяц назад.
Я откинулась назад, погружаясь в не слишком весёлые размышления. Стефания, сидевшая за рукоделием, подняла голову.
–– Снова! – произнесла она не без упрека. – Хотелось бы хоть поглядеть на человека, из-за которого ты так мучаешься.
–– На кого?
–– На твоего мужа, милая. Это ведь из-за него лицо у тебя такое скучное.
–– Ещё бы. Я почти полгода его не видела.
В прошлом году было то же самое, точь-в-точь. Но тогда Александр вернулся благодаря некоторому смягчению режима. Теперь на это надежды не было. И дело, ради которого я приехала в столицу, продвигалось с черепашьей скоростью.
–– Пойду погляжу, что там с ужином, – произнесла Стефания, откладывая вышивание в сторону.
Едва она ушла, со двора донеслись стук копыт и чьи-то весёлые голоса. «Вероятно, Аврора вернулась», – подумала я. Через некоторое время она появилась на террасе – в нежно-зелёной амазонке с широкой разлетающееся юбкой, под которой были надеты узкие облегающие брюки для верховой езды. В руках Аврора ещё держала хлыст, а сама была растрепанная, разрумянившаяся, весёлая.
–– Аврора, как можно? – спросила я укоризненно. – Ты уехала едва ли не на рассвете, а теперь уже почти вечер! Где вы были?
–– Дени возил меня в Булонский лес. Да я ведь и не обещала вернуться скоро. День такой чудесный…
Взмахнув юбкой, она села рядом со мной и стала снимать перчатки. Улыбка не сходила с её лица – видимо, она была просто не в силах не улыбаться.
–– Знаешь мама… – шепнула она чуть смущённо. – Дени такой милый, любезный, внимательный… Словом, хороший.
–– Я рада. Правда, мне кажется, вы чересчур часто видитесь. Я даже не понимаю, когда он успевает учиться. Ведь он почти каждый день тебя приглашает.
–– Да, – подтвердила она, кивая чуть лукаво. – Я подозреваю, что из-за меня он и не учится вовсе.
–– У него будут неприятности.
–– Зато сейчас мы так весело проводим время!
–– Видимо, – сказала я осторожно, – нет смысла спрашивать, нравится ли он тебе.
–– Да, мама! Ещё как! Мне ни с кем никогда не было так приятно!
Я внимательно смотрела на юную Аврору, стараясь вникнуть в её настроение, понять и сделать правильные выводы. Я не могла ошибаться в догадках: она увлечена, и увлечена искренне. Она не строит каких-то расчетов, и ее зарождающиеся чувства к молодому Брюману – это искренние чувства. Вот почему я так боялась за неё. Это и заставило меня произнести следующие слова.
–– Послушайте меня, детка, – сказала я. – Послушай, это серьёзно. Я не хочу обидеть тебя никакими подозрениями…
–– О чём ты, мама?
–– О том, что ты не знаешь жизни. Не знаешь Дени Брюмана. Ему двадцать три года, а в этом возрасте редко какой юноша способен оценить свои поступки. Редко кто из молодых людей думает о женщине больше, чем о себе. Я не говорила бы тебе этого, если бы не любила тебя. Ты очень юна, моя дорогая. Не допусти, чтобы тебя обидели.
–– Да ведь я ничего ему и не позволяю!
–– Охотно верю. Но никто не знает, как повернётся дело. Ты так молода, что можешь совершать поступки, только потом осознавая их глупость. Я бы не хотела, чтобы этот юноша воспользовался тем, что ты неопытна, и тем… что тебе с ним, так сказать, весело.
–– Дени не такой, мама… Он порядочный.
–– Ты не можешь знать в точности, каков Дени, – сказала я мягко. – Поверь мне, Аврора. Я знакома со всем этим на собственном опыте.
Она даже с каким-то испугом смотрела на меня. Видимо, я разбудила в ней сильные подозрения насчёт нового друга. И я не жалела об этом.
–– Помнишь, что сказано в Евангелии, девочка? Не следует метать бисер перед свиньями. Твоя красота, юность, неопытность – это сокровище, Аврора. Подумай, как им распорядиться таким образом, чтобы это не заставило тебя страдать.
–– А разве бывает любовь без страданий? Я вижу, как ты мучаешься из–за господина герцога!
–– Если это вправду любовь, то, пожалуй, можно и пострадать, – сказала я улыбаясь. – Но страдать из-за низости какого-нибудь мальчишки – это уж сущий кошмар, и я не хочу для тебя этого.
Я привлекла её к себе и, поцеловав в висок, проговорила:
–– Я хочу, чтобы ты была счастлива.
–– Ты замечательная, – сказала она искренне. – Ты самая лучшая моя подруга.
Я рассмеялась, и мы вместе отправились на кухню, чтобы проследить за приготовлением сливочных вафель на ужин.
Потом я несколько раз вспоминала об этом разговоре и невольно думала: до чего же мои слова были похожи на слова матери аббатисы, когда она напутствовала четырнадцатилетнюю Сюзанну де Ла Тремуйль перед поездкой в Бель-Этуаль. Поистине, все в жизни возвращается на круги своя.
В отличие от довольно-таки тревожного начала января, февраль и март моей парижской жизни были очень спокойны. Я начинала свой день в десять утра с какого-нибудь визита, а до вечера успевала посетить многие многолюдные места и побыть на виду. Я смирила свою гордыню и теперь была на дружеской ноге со многими известными буржуазками. Я даже принимала их у себя. Дважды мне удалось встретиться с самой Жозефиной Бонапарт. Нынешнее положение жены кумира её почти не изменило: она лишь стала одеваться лучше, а в остальном ничуть не заважничала. Жозефина обожала общество аристократок и часто приглашала их к себе – разумеется, на свою половину, ибо её муж-генерал весёлого времяпровождения не любил, не танцевал и с дамами почти не любезничал.
Ну, а если мне удалось побывать гостьей самой гражданки Бонапарт, то о прочих дамах, таких, как супруги директоров и нуворишей, и говорить не приходилось. Их тешил блеск моего имени, возможность побывать в тени столь громкого титула. Насчёт всего прочего я не обольщалась: они любили меня не больше, чем я их. Просто сейчас вздохи по монархии вошли в моду. Некоторые находили, что слова «гражданин» и «гражданка» звучат несколько грубо и даже, пожалуй, режут слух.
Для меня знакомство с нынешними хозяевами жизни давало возможность быть в курсе всех событий, знать сплетни, слухи, первой узнавать новости и, при случае, заставлять ветер дуть в мои паруса. Я использовала эту возможность, как только могла, хотя очень часто надежд моих она не оправдывала.
Мне мало удалось узнать. Я проведала о двух вещах: первая занимала всех женщин и состояла в том, что Флоре Клавьер пора перестать бывать в обществе. Её беременность уже всем бросалась в глаза, а нынешние буржуазки считали, что это стыдно – показываться чужим мужчинам в таком виде. Флоре, видимо, было на это плевать, поскольку она появлялась в самых разных местах Парижа.
Все прочие сплетни касались дальнейших планов генерала Бонапарта. Шумиха, поднятая вокруг его имени в декабре, слегка поутихла, и он сам, вероятно, чувствовал, что спокойная жизнь в Париже означает для него забвение и потерю популярности. Мир, которого все так ждали, для него был концом военного поприща. Спокойствие он воспринимал как истинное мучение. И когда, наконец, в феврале генерал совершил поездку на Западное побережье, все сразу предположили, что близится война с Англией. Вихрь англофобии пронесся по буржуазным кругам. «Бонапарт возьмёт реванш за неудачу Гоша»,– утверждали чиновники. Директория была одержима идеей продиктовать мир в Лондоне.
Вести эти приводили меня в уныние. Ведь если Бонапарту, доселе столь удачливому, и вправду удастся завоевать Англию подобно Вельгельму Нормандскому, то моему мужу придётся искать убежище в другом месте, а это ещё больше отдалит его от меня.
Потом пошёл слух о том, что экспедиция против Англии – дело решённое, только на сей раз главный удар будет направлен не на Лондон и не на Ирландию, а на Египет и Сирию, богатейшие английские колонии. Официальным приказом Директории Бонапарт был назначен главнокомандующим армией, которая должна была воплотить эти фантастические прожекты в жизнь.
Я редко виделась с Талейраном. Служба министра и дипломатическое ведомство отнимали у него очень много времени, кроме того, бывший прелат принимал участие решительно во всех интригах, какие только можно вообразить. Он поистине был вездесущ, за всем следил и всё успевал. Таких посетителей, как я, у него было много. Но мы всё же встречались иногда – чаще в Люксембургском саду, где он прогуливался после обеда; и у меня складывалось впечатление, что он встречается со мной не без личного удовольствия.
– Неужели все эти слухи о Египте – правда? – спросила я как–то. – Неужели Директория действительно одобрила эту безумную авантюру?
Мы медленно шли по посыпанной песком дорожке, Талейран прихрамывал и опирался на трость. Погода была чудесная: солнце, весна, первые золотистые крокусы на обочине…
–– Вы выпытываете у меня дипломатические секреты, сударыня, – ответил Талейран задумчиво, и мне показалось, что его рот чуть дрогнул в лёгкой улыбке.
–– Я слышала что вы горячо поддерживаете Бонапарта. Неужели ваши убеждения не противоречат его намерениям?
–– Вряд ли можно говорить о каких-то моих убеждениях. Вы же знаете, любезная госпожа дю Шатлэ, что я человек без убеждений. Я карьерист.
–– Я имела ввиду, что убеждение ваше – это скептицизм. Кроме того, рискну предположить, что вы искренне любите Францию и желаете ей добра.
–– Добра да еще порядка, – подхватил Талейран. – И выгоды. Знаете, милочка, ведь если эта безумная, как вы говорите, авантюра удастся, мы будем иметь немало выгоды. Извольте взвесить: покорение Красного моря, подрыв всемирного господства Англии, подрыв Оттоманской Порты, выход в Индию, причём сухопутный выход…
–– Не понимаю, – сказала я честно. – Ведь это сказка. Какой выход в Индию? Мы живём не во времена Александра Македонского. Как может двадцатипятимиллионая Франция завоевать шестисотмиллионный Восток?
–– Верно, – подтвердил Талейран. – Это трудная задача. Но кто знает? Военный гений Бонапарта легендарен. Кроме того, мне хочется, чтобы генерал знал, что я его поддерживаю. А ему хочется воевать, а не сидеть в Париже. Экспедиция против Египта – это совпадение наших интересов.
–– Да почему же ему хочется воевать?
–– Потому что для него бездеятельность – это лишь закрепление нынешнего положения, а нынешнего положения недостаточно, чтобы достичь большего. Египетская авантюра, чем бы она ни закончилась и как бы бесполезна для Франции ни была, несомненно, будет выгодна для генерала. Она даст ему скоротать время и позволит создать видимость лихорадочной деятельности на благо отечества.
Я встревожилась.
–– А зачем ему нужно время? Чего он хочет? Почему вы так желаете быть его другом?
–– «Друг» – фи, что за слово! Я лишь союзник… Не знаю, сударыня, чего хочет Бонапарт. Хочет он многого. А в остальном – поживём, увидим…
–– Значит, будет война?
–– Бонапарт хочет воевать, я хочу войны, потому что этого хочет он, Директория хочет услать генерала подальше – все интересы сходятся на этом. Значит, моя милая, будет война.
Он мягко сжал мою руку.
–– Ну а что касается вашего дела… Думаю, через три недели всё утроится. Деньги у вас собраны?
–– Да, сударь.
–– Значит, можно считать, что вы готовы к разговору с гражданином директором.
2
В день вербного воскресенья, в «цветущую Пасху», в городе царило оживление. Несмотря на то, что многие церкви после переворота 18 фрюктидора были отобраны у верующих и вновь превращены в храмы Земледелия, Согласия, Признательности, парижане толпами заполнили все молельные места, какие только оставались. Как и прежде, при Старом режиме, Париж пестрел веточками розмарина, лавра, пальмовыми ветвями. Не было разве что церковных процессий. Да и город всё ещё выглядел куда беднее, чем лет пятнадцать назад.
Мы с Авророй в церковь не ездили, потому что служба там велась присягнувшими священниками, но в остальном праздновали так же, как и все прочие. В Булонском лесу мы встретили Валентину Брюман и, поговорив немного, все вместе поехали на бывшую улицу Шантерен, переименованную нынче в улицу Победы, – там жила гражданка Бонапарт.