Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живет

Глава 3. Дом

Звёзды смотрели на него равнодушно. Лес молчал. Даже цикады затихли — будто прислушивались к его панике. Ярослав лежал на траве у опушки, тяжело дыша, и чувствовал, как земля под спиной холодная, влажная, живая. Она дышала вместе с ним. Или вместо него.

Он не помнил, когда закрыл глаза. Просто вдруг понял, что веки стали тяжёлыми, а мысли — вязкими, как смола. Где-то далеко, за гранью сознания, звучали голоса — незнакомые. Он не разобрал слов. Потом голосов стало ещё больше. Потом они слились в стрекотание.

Он провалился.

* * *

Лес, но не тот, что сейчас. Сосны ниже, трава зеленее, и небо — не ночное, а предзакатное, июньское, тяжёлое от духоты.

На опушке, возле дома с крыльцом в три ступени, курил мужик, широкий в плечах, лет 64. Он стоял, опершись на вилы, и смотрел на проходящих трёх человек, которые направлялись в сторону леса.

— Хм... Насекомое какое-то?! Чёрт его разберёшь, — нервно пробубнил он, стряхивая пепел. — Ходят тут, что-то вынюхивают. Золото, что ли, нашли какое, или что?

Один из уходящих — молодой человек в светлой рубашке с закатанными рукавами — остановился. Ему было лет тридцать, не больше. Лицо спокойное, даже приветливое. Он обернулся и сделал шаг назад.

— Это цикада, — сказал он, указывая на значок на своей папке. — Символ терпения. Она семнадцать лет под землёй живёт, а потом вылезает — и все её слышат.

Он говорил дружелюбно, с лёгкой улыбкой, и похлопал деда по плечу, как старого знакомого. Мужик удивлённо посмотрел ему вслед, затянулся самокруткой. Молодой человек уже хотел идти дальше, но вдруг снова развернулся, чуть наклонив голову.

— Не золото, мужик, мы тут ищем, — добавил он уже спокойнее. — Далеко не золото. Так, геологическая разведка. Тут дом поставим, кордон сделаем, чтобы сотрудник мог отсюда наблюдения свои отправлять к нам, так сказать, «не отходя от кассы». Понимаешь, места у вас тут хорошие, богатые на ресурс. А стране ресурс нужен, ты в курсе вообще, что в мире-то происходит?

В его голосе прозвучала лёгкая насмешка. Мужик выпрямился, поправил картуз.

— Конечно, в курсе! — ответил он с вызовом. — Думаешь, мы тут необразованные сидим, в потолок плюём?! Как её у вас там называют: «Холодная война» идёт, да и про Крым даже известно, как наши в Чёрном море с американскими кораблями бодались, в феврале, по-моему. «Красный таран» кличут инцидент.

Он говорил нервно, слегка пренебрежительно, но в глазах мелькнуло что-то детское — гордость от того, что он, житель глухой деревеньки, знает такие вещи.

Молодой человек добро ухмыльнулся, поднял руку, как бы успокаивая.

— Ну полно, полно. Я ж не в обиду. Не серчай, друг.

И вдруг его лицо изменилось. Не плавно, не постепенно — а рывком, как если бы кто-то сдёрнул маску. Улыбка исчезла. Глаза стали холодными, неподвижными, и в них не осталось ничего человеческого — только пустота, в которой отражался закат. Голос упал до шёпота, но в этом шёпоте слышалась сила, от которой у мужика опустились плечи.

— Мужик... ты это... постарайся сюда не ходить. И то, что мы разговаривали с тобой, забудь тоже. Не надо тут землю топтать тебе. Сверху смотрят, проблем потом не оберёшься. Живи спокойно и будь здоров.

Молодой человек развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его спутники — двое мужчин в тёмных куртках — ждали его на краю опушки. Они о чём-то переговорили, потом все трое скрылись в лесу.

Мужик опешил. Постоял, глядя им вслед, потом плюнул на землю и сквозь зубы проговорил:

— Понаедут тут... земли только хапают...

Их было девять. Девять изб, разбросанных по склону холма, с огородами, колодцами, тропинками. Маленькая деревня, которая жила своей тихой жизнью, пока не пришли чужие люди с цикадами на папках.

* * *

Дом отстроили за месяц. Возводили с неестественной быстротой — топоры взлетали и опускались, брёвна укладывались одно к одному, и к середине июля на холме стоял готовый сруб с крыльцом и окнами, глядящими на лес.

В конце июля 1988 года в деревню въехал серый ВАЗ-2107 с потёртыми сиденьями. Из неё вышли четверо: мужчина лет сорока, женщина чуть моложе, и двое мальчишек — один лет десяти, другой на вид семь-восемь.

Мужчина был небольшого роста, с залысинами, немного полноватый. Он держал в руке кожаную папку. Женщина оглядывалась с тревогой, прижимая к груди узел с вещами. Мальчишки выскочили первыми, начали бегать по траве, кричать что-то про речку и лягушек.

— Тихо вы! — прикрикнул мужчина, но беззлобно. — Расшумелись! Хватит баловаться.

Они занесли вещи в дом. Внутри пахло свежим деревом и известкой. Мужчина прошёлся по комнатам, что-то записывая в блокнот. Женщина расставляла посуду на грубом столе.

— Хороший дом, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Просторный. Детям будет где бегать.

— Это ненадолго, — ответил мужчина, не поднимая головы от записей. — Год, может, два. Потом вернёмся.

— А если не захотим возвращаться? — спросила женщина тихо.

Мужчина поднял глаза. В них мелькнуло что-то — усталость или страх.

— Захотим, — сказал он. — Обязательно захотим.

Самый младший мальчик — тот, что поменьше, — сидел на подоконнике и смотрел в окно. Он не бегал, не кричал. Он просто смотрел. И вдруг сказал:

— Пап, а почему в одной из комнат нет углов?

Мужчина замер.

— Что?

— Углов, — повторил мальчик. — В нашей старой комнате были углы. А здесь нет. Они круглые.

Мужчина дошел до комнаты, провёл рукой по стене.

— Углы. Они... — он не договорил. Покачал головой. — Ничего. Кажется, я устал с дороги.

Он вышел на крыльцо, закурил. Мальчик остался сидеть на подоконнике.

Прошла неделя. Мужчина ходил в лес с приборами, измерял что-то, записывал. Женщина готовила еду, стирала, штопала. Мальчишки играли в казаки-разбойники, бегали к ручью, ловили стрекоз.

Но в их играх появилась странная деталь: они всё чаще убегали не из дома, а внутрь — в ту самую комнату, где якобы нет углов. Заходили туда и сидели тихо, часами. Выходили оттуда с пустыми глазами, и старший брат потом не мог вспомнить, что делал последний час.

— Что вы там все время сидите?!, — негодовала мать. — Вам заняться нечем?! По дому бы помогали, или на улицу шли, если толку от вас нет!

— Мы играем, мам, — отвечал младший. — Там тихо. И там всегда кто-то есть. Он добрый.

Женщина перекрестилась.

— Да что вы брешете?! Оболтусы, мать только пугаете! А ну брысь отсюда!

Женщина хотела было замахнуться на них полотенцем, но мальчишки успели уже убежать, громко топая ногами по полу. Она лишь успела проводить их взглядом.

Женщина постояла с полотенцем в руке, прислушиваясь к удаляющемуся топоту. В доме снова стало тихо. Слишком тихо. Она вытерла руки полотенцем и уже хотела возвращаться обратно на кухню, как вдруг замерла.

Из комнаты — той самой, где были дети — донеслись шаги.

Тяжёлые. Медленные. Чьи-то ботинки — большие, взрослые — ступали по голым половицам. Раз-два. Раз-два. И остановились у двери.

Женщина не дышала. Полотенце выпало из рук, упало на пол, но она не слышала звука. Она слышала только своё сердце — оно колотилось где-то в горле, в висках, в груди, готовое выскочить.

Шаги не приближались. Они были прямо за дверью.

Детей там нет, — пронеслось в голове. Дети убежали на улицу. Я видела.

Она сделала шаг назад. Потом остановилась. Стыдно. Глупо. В собственном доме бояться собственной тени. Это мальчишки напугали своими россказнями. Просто показалось. Сквозняк. Или кошка забрела.

— Кто там? — спросила она, и голос её прозвучал чужим, тонким.

Тишина.

Она перекрестилась, нащупала на стене дверную ручку. Сжала её. Дерево было холодным, но под пальцами, ей показалось, что-то пульсировало — слабо, но ритмично, как второе сердце.

— Господь с нами, — прошептала она и толкнула дверь.

Комната была пуста.

Никого. И никаких следов — только пыль на полу, которую они ещё не успели подмести.

Женщина постояла на пороге, разглядывая комнату. Сердце постепенно успокаивалось. Шагов больше не было. Только стрекот за окном — обычный, привычный.

— Накрутила, — сказала она себе вслух. — Вот дура. Дети наплели невесть чего, а я и поверила.

Она закрыла дверь, вернулась к плите. Похлёбка кипела, пуская пузыри. В дом с улицы забежали мальчишки, с криками, с хохотом. Женщина шлёпнула младшего полотенцем — уже беззлобно, нарочито.

— Чтоб больше в эту комнату ни ногой! — приказала она. — Слышите?

— Слышим, слышим, — ответил старший, подмигнул брату, и оба выбежали в сени.

А женщина ещё долго стояла у плиты, помешивая ложкой, и не могла отделаться от ощущения, что в той комнате кто-то остался. Смотрит сквозь закрытую дверь. И улыбается.

В начале августа, в воскресенье, они сделали фотографию. Женщина достала старый «Зенит», поставила всех на фоне дома. Мужчина обнимал её за плечи, мальчишки стояли впереди, серьёзные, непривычно тихие.

— Улыбайтесь, — сказала женщина, установив таймер.

Она подбежала, встала рядом. Щёлкнул затвор.

Через неделю вся семья исчезла.

Никто не видел, как они уходили. Соседи заметили, что в доме не горит свет, только на вторую ночь. Зашли — пусто. Вещи на месте. Еда на столе. Записей мужа — ни одной.

Дом закрыли. Опечатали. Но печати срывались сами собой.

Через полторы недели после исчезновения семьи из чёрного дома в деревню приехали новые люди. Мужчина — внештатный сотрудник института, нанятый по объявлению в костромской газете. «Требуется наблюдатель для экологических исследований. Зарплата высокая. Жильё предоставляется». Он привёз жену и двоих детей, мальчика лет 12 и девочка 10 лет. Их заселили в просторный, двухэтажный дом. Про предыдущую семью, они естественно ничего не слышали. Им только сказали, что соседний дом стоит пустой, потому что предыдущие жильцы уехали в город, на время.

На пятый день пребывания в деревне, вечером, они зашли в чёрный дом. Просто из любопытства. Постояли на пороге, заглянули в пустые комнаты. Ничего не взяли, ничего не тронули. Но когда вернулись, женщина сказала мужу:

— Там пахнет сладко. Как в церкви.

Мужчина пожал плечами. Сказал, что это старые бревна.

А потом началось.

Мужчина перестал узнавать жену. Дети уже не играли в игрушки, а с невидимыми друзьями, которых называли «те, из соседнего дома». Женщина находила фотографии, которых не делала, и на них лица были размыты.

Она, по приезду, начала вести дневник, короткие записи. Садилась за стол, открывала тетрадь в клетку, выводила аккуратным почерком:

«День первый. Мы приехали. Дом красивый. Муж говорит, что это временно. Но мне здесь нравится. Тихо.»

«День третий. Ночью кто-то ходил по крыше. Я спросила мужа — он не слышал. Может, показалось.»

«День седьмой. Я нашла фотографию, которой не делала. На ней мы стоим перед этим домом. Но мы никогда не фотографировались. Откуда она? Муж сказал выбросить. Я не выбросила.»

«День двенадцатый. Он меня не узнал. Смотрит как на чужую. Я плакала. Он спросил, кто я. Потом извинился, сказал, что голова болит. Но я вижу — он меня боится.»

«День восемнадцатый. Я проснулась, а его нет. И вещей нет. И фотографий наших нет. Как будто его никогда не было. Но дети? Детей тоже нет. Я одна в доме. И я не помню, как меня зовут.»

Женщина постарела за несколько дней. Волосы седели, глаза становились пустыми. Родные исчезали один за другим — из дома, из памяти. Сначала она забыла их имена. Потом забыла, что они вообще были.

И вот последняя страница. Женщина пишет дрожащей рукой, почти не разбирая букв:

«...это всё дом. Это всё соседний дом. Будь он проклят! Он забрал у меня всех. Видимо, пришёл и мой черед.»

Она отложила ручку. Встала. На улице уже темнело, и из леса доносилось стрекотание — цикады, сотни цикад. Женщина вышла на крыльцо, босиком, в ночной рубашке. И пошла. Не к своему дому — к чёрному. Шла медленно, как заворожённая, не оглядываясь.

Она вошла в чёрный дом. Дверь закрылась.

И больше не открывалась.

На следующее утро кто-то пришёл и вырвал последние страницы из её дневника. Тетрадь осталась лежать на столе, но последние записи исчезли. Будто их никогда и не было.

Деревня стремительно пустела. После исчезновения первой семьи и страшной судьбы второй люди начали поговаривать, что место проклято. Старики шептались, что всё началось после того, как на холме построили тот самый дом.

Кто-то собрал вещи сам, кто-то дождался переселения — в районе объявили «укрупнение населённых пунктов». Жителям Малиновки предлагали новые дома в Космынино, в пяти километрах. Молодым нравилось: школа, магазин, медпункт.

— Переселят нас, как собак, — ворчал один из старожилов, сидя на завалинке. — Вон, Космынино в пяти километрах, а туда не наездишься. Да и дома наши за что ломать?

Старики упирались, но и их уговорили — пригрозили, что свет отключат, дорогу чинить перестанут.

Одни дома разобрали и перевезли на новое место — подденут сруб домкратами, подложат брёвна и волоком перетащат на трале. Другим построили новые в Космынине. А старые избы в Малиновке снесли подчистую — от них остались только пустые фундаменты, заросшие крапивой и бурьяном.

К началу девяностых от прежней деревни, где когда-то стояло девять домов, осталось только три. Два — тех, чьи хозяева наотрез отказались уезжать. «Здесь наши корни, — говорили они. — Не троньте». Их оставили в покое — они так и жили в опустевшей Малиновке. Третий — тот самый, чёрный, построенный институтом, — стоял особняком, и никто не решался к нему приближаться.

Казалось, что он высасывает всю жизнь вокруг…

* * *

В 1990 году в деревню приезжали двое, на «Волге» в серых плащах. Ходили вокруг домов, что-то измеряли, фотографировали. В 1992-м — снова. В 1994-м приехали трое. С ними был тот самый молодой человек, который разговаривал с мужиком. Теперь он выглядел старше, жёстче. Он долго стоял перед чёрным домом, потом достал из машины прибор — похожий на большой мультиметр. Стрелка дрожала, указывая на дверь.

— Объект стабилен, — сказал он своему коллеге. — Рекомендую законсервировать.

Потом они уехали. И больше не возвращались до 1998 года.

* * *

Лес. Опушка. Бежевая «Копейка» стоит на траве, припорошенная листвой. Из машины выходит мужчина — высокий, со светло-русыми волосами. Он держит папку с цикадой. Оглядывается по сторонам, потом достаёт блокнот и начинает что-то записывать.

Сергей Павлович Никаноров.

Он идёт по тропе к Малиновке, иногда останавливаясь, чтобы свериться с компасом. Стрелка показывает прямо на чёрный дом. Он подходит к деревне. Останавливается. Смотрит на три дома, на чёрный — последним. Долго стоит, не двигаясь. Потом достаёт фотоаппарат, делает несколько снимков.

Он обходит чёрный дом, заглядывает в окна. Достаёт блокнот, записывает:

«Объект не изменился. Визуальных признаков активности нет. Но чувствуется, как будто стены помнят всех, кто здесь был.»

Потом садится на крыльцо, закуривает. Сидит долго — до темноты. А когда темнеет, в доме зажигается свет. Жёлтое, тёплое свечение льётся из окон, хотя внутри нет ламп.

Сергей Павлович встаёт. Делает шаг к двери. Останавливается. Качает головой.

— Нет, — говорит он вслух. — Не сегодня.

Он разворачивается и быстро идёт прочь, почти бежит. На опушке садится в машину, заводит двигатель. Но «Копейка» не трогается с места — глохнет. Он пробует снова — тишина. Выходит, открывает капот. Внутри всё цело, но машина не заводится.

Тогда он бросает её. Просто оставляет на опушке и уходит пешком — в сторону Космынино. Идёт быстро, иногда оглядываясь. Лес сгущается. Тропа исчезает. И он растворяется вместе с ней…

* * *

— Эй... эээй... проснись... просниись... эй!

Кто-то тряс его за плечо. Грубо, настойчиво. Голос был хриплым, незнакомым.

— Да очнись ты, Христа ради! Замёрзнешь ведь!

Ярослав открыл глаза. Над ним стоял мужик в телогрейке — тот самый таксист, что вчера вёз его из Нерехты. Солнце висело низко, уже утро. Раннее, холодное, с росой на траве. Все та же опушка. В двух шагах стояла его разбитая «копейка», из выхлопной трубы валил сизый дым.

— Ты как здесь оказался? — спросил таксист, не скрывая удивления. — Еду спозаранку в Нерехту, по делам. Гляжу — на обочине тело лежит. Думал, мёртвый. А ты дышишь.

Ярослав сел. Голова гудела, во рту было сухо. Он огляделся — дорога, лес справа, и где-то там, за деревьями, угадывалась Малиновка. Он лежал на том же месте, где вчера выбежал из чёрного дома и брёл, не разбирая дороги, пока не свалился без сил.

— Сколько времени? — спросил он хрипло.

— Половина седьмого. Ты что, всю ночь здесь провалялся? Вон, одежда промокла насквозь. Простыть можешь.

Ярослав не ответил. Он помнил всё. Слишком ярко, слишком отчётливо. Будто не спал, а прожил эти годы заново. Лицо отца, пустые глаза женщины из дневника, детский шёпот: «Там всегда кто-то есть. Он добрый.»

— Ты как? — таксист настороженно разглядывал его. — Может, тебя в Космынино подбросить? Или сразу в больницу?

—Нет, — Ярослав с трудом поднялся на ноги. — Вещи... вещи в Малиновке остались. У сарая.

Таксист переменился в лице. Отступил на шаг.

— В Малиновку? Опять? — переспросил он. — Ты что, сдурел? Я туда ни ногой. Там место... нехорошее.

— Я сам дойду.

— Ну и дурак же ты! — Таксист покачал головой, сел в машину, захлопнул дверь. — Не поминай лихом.

«Копейка» чихнула, развернулась и укатила в сторону Нерехты, оставив Ярослава одного на пустой дороге.

Он постоял, собираясь с мыслями. Потом побрёл к лесу, туда, где в просветах между соснами угадывались крыши Малиновки. Шёл медленно, переставляя ноги, как сквозь воду. Голова была тяжёлой, мысли путались.

На полпути он машинально сунул руку в карман куртки — за сигаретами. Пальцы нащупали не пачку, а сложенный листок бумаги. Он вытащил его, развернул.

Крупным, незнакомым почерком было выведено:

«ТЕБЕ ОНИ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНЫ»

Ярослав замер. Перечитал. Потом огляделся по сторонам — никого. Только лес, только утренняя тишина, в которой даже птицы молчали.

— Где ты?! — закричал он, не понимая, к кому обращается. — Сука... где ты?! Выходи!!! Хватит играть со мной!

Голос ударился о стволы сосен, вернулся эхом и тут же растворился в плотной, почти осязаемой тишине. Никто не ответил. Ни ветер, ни зверь, ни человек.

Он сжал записку в кулаке и пошёл дальше, ускоряя шаг.

В Малиновке было тихо, как в могиле. Он сразу направился к сараю, где вчера оставил рюкзак. Рюкзак лежал на том же месте. Ярослав опустился на колени, расстегнул молнию — внутри оказались только папка отца и дневник. Всё. Ни еды, ни воды, ни батареек, ни фляги.

Он вытряхнул содержимое на траву, перерыл каждое отделение — пусто.

Тогда он встал, размахнулся и пнул рюкзак. Пнул так, что тот отлетел к стене сарая, а вещи разлетелись в разные стороны.

— Да чтоб тебя! Мать его...! — прорычал он, тяжело дыша.

Несколько секунд стоял, глядя на разбросанные листы, потом сел на бревно, достал из другого кармана помятую пачку «Мальборо» — достал последнюю сигарету, и закурил. Руки дрожали. Он глубоко затянулся, закашлялся, но не бросил.

— Ладно, — сказал он сам себе, выпуская дым в серое утро. — Ладно…

Он докурил, затушил окурок о подошву ботинка, аккуратно собрал разбросанные вещи, сложил их в рюкзак. Закинул рюкзак на плечо, поправил лямки.

— В Космынино, — сказал он. — За припасами.

Он пошёл по тропе, не оглядываясь. Но спиной чувствовал — дом смотрит. Дом ждёт.

Он вернётся.

Обязательно вернётся.

Гл

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.