Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живет

Пролог

Москва — Реутов, середина мая 2000 года

Квартира пахла отсутствием.

Не пылью, не старостью, не лекарствами, которыми последние три месяца была пропитана мамина спальня. Отсутствием. Как если бы из воздуха вынули какой-то важный элемент, и теперь кислород смешивался с пустотой, и дышать этим было нельзя, но приходилось.

Ярослав Никаноров стоял посреди комнаты родителей и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Два месяца назад он похоронил мать. Два года — не похоронил отца. Последнее было хуже. Гораздо хуже. Потому что могила — это точка. А пропажа — это многоточие, которое никогда не кончается. Он медленно прошёл по коридору, касаясь пальцами косяков. Ростом под два метра, сутулый, он всегда казался в этой квартире слишком крупным, будто мебель здесь была сделана для других, меньших людей. Светлые волосы отросли, падали на лоб. В зеркале в прихожей мелькнуло отражение — серо-голубые глаза с красными прожилками, высокие скулы, лицо, которое женщины называли симпатичным, но сейчас он сам себе казался чужим.

Спальня родителей. Кровать застелена — мама перестала спать на своей половине после исчезновения отца. Прикроватная тумбочка. На ней стопка книг: детективы, журнал «Здоровье», старая лампа с пыльным абажуром. Ярослав сел на край кровати, достал из внутреннего кармана куртки дневник. Кожаная обложка, потёртая. Он вёл его с 1994 года, ещё в «Московской правде», потом перешёл на независимые расследования, а привычка записывать осталась. Сейчас он хотел сделать пометку: «16 мая. Разбираю вещи. Ничего нового». Но дневник выскользнул из пальцев. Упал на пол. Не раскрылся — упал плашмя, но край обложки задел щель между половицами. Ярослав нагнулся, поднимая дневник, и замер.

Половица возле тумбочки была не прибита. Она чуть приподнималась с одной стороны, будто под ней что-то лежало. Он пошевелил её ногтем — она поддалась. Тогда он подцепил край и оторвал доску.

Под ней оказалась ниша. Небольшая, аккуратно вырезанная в черновом полу. И в ней — старая картонная папка. Серого цвета. Без надписей снаружи. Но когда Ярослав достал её, на оборотной стороне увидел тиснёный символ. Цикада.

Насекомое с прозрачными крыльями, расправленными в симметричном узоре. Тонкие лапки. Усики, расходящиеся в стороны. Он видел этот значок раньше — на отцовских документах, на пропусках, на визитках, которые отец никогда никому не давал. Ярослав вдруг понял, что он вообще мало что помнит об отцовской работе. Только — цикаду. И странные разговоры за ужином, которые прекращались, когда он входил на кухню.

«НПИ НСА». Гласил заголовок на папке, чуть ниже расшифровка аббревиатуры:

«Научно-производственный институт наблюдений за социологической активностью»г. Котельники.

Ярослав открыл папку. Внутри лежало несколько пожелтевших листов, скреплённых бечёвкой. И один — отдельно, более плотный, почти картон. На нём машинописным шрифтом:

«Архивное дело A-13-001»

В папке были листы с таблицами, графиками, какие-то протоколы. Но первое, что привлекло внимание — рукописный лист, исписанный отцовским почерком. Мелким, нервным, с резкими нажимами.

«1992. Объект “Дом”. Координаты: Костромская область, [стерто]. Предварительный вывод: [стерто]. Реагирует на [стерто]. Кто тут был — выходил с чужими воспоминаниями. Проверка гипотезы: разместить наблюдателя. Результаты — см. приложение 3.»

Дальше шла какая-то схема. И в углу листа — приписка, сделанная красными чернилами, не отцовской рукой:

«…прекратить. Объект законсервирован. Работа временно остановлена. Подпись — [неразборчиво].»

Ярослав перевернул лист. На обороте была фотография. Дом. Большой деревенский дом, бревенчатый, с крыльцом по сторонам которого были расположены два окна. Покосившийся забор и заросшая бурьяном территория.

В горле пересохло.

Он вдруг вспомнил тот вечер. 1998 год, весна. Он приехал к родителям на ужин. Отец сидел на кухне, перед ним была развёрнута карта России. На карте — точки, соединённые линиями. Ярослав спросил, что это. Отец ответил: «Просто старая работа». Но убрал карту слишком быстро. А мать смотрела на мужа так, будто видела его в последний раз.

Через месяц отец пропал.

* * *

Ярослав достал дневник и открыл на чистой странице. Написал:

«17 мая 2000, Реутов. Нашёл папку отца. Цикада. Дело A-13-001. Костромская область. Какой-то дом. В документах половина информации стерта. Это не имеет смысла.»

Он остановился. Поставил точку. За окном было тихо. Поздний вечер, Реутов затихал. И вдруг — он услышал легкое, едва уловимое стрекотание. Звук длился около трех секунд. Потом прекратился.

Ярослав закрыл папку. Убрал её в рюкзак. Вышел из квартиры, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной с утробным стуком. В подъезде горела тусклая лампа, обшарпанные стены украшены многочисленными надписями и едкими посланиями. Каждый их сантиметр буквально кричал:

«Долги отдай, мразь!!!».

«Кв. 42 — СИДИМ».

«Сосед снизу — козёл!!!».

«Гога урод!!!»

«Марина проститутка»

Грубые, злые, написанные дрожащей рукой или выцарапанные острием.

Ярослав начал спуск. Подошвы кроссовок тихо шуршали по бетонным ступеням. Четвёртый этаж. Третий. Он спускался угрюмый, погруженный в раздумья. Вопросов копилось все больше, и гнетущее, разъедающее чувство жгло его изнутри. На площадке между третьим и вторым его взгляд зацепился за что-то, выбивавшееся из этого месива ненависти. Надпись была сделана маркером. Буквы были мелкими, почти каллиграфическими, будто тот, кто писал, не торопился:

«Из памяти не уходят. Из неё вычищают.»

Под надписью — дата. Не сегодняшняя. Не вчерашняя.

«1998. Осень.»

Осень. Через три месяца после того, как отец пропал.

Ярослав остановился. Пальцы, сжимавшие перила, побелели, в голове за пульсировало, мысли скачками наслаивались одна на другу: «Эта фраза — она была не про абстрактную «память». Она была про отца. Про то, что тот нашёл в Костромской области.» - подумал он. И тут же — внутренний рывок, почти физический. Он мотнул головой, сбрасывая наваждение.

— Совпадение, — сказал он вслух. Голос в бетонном мешке лестницы прозвучал глухо и неубедительно. — Всё это стресс. Похороны, папка, бессонница. В город полно таких умных «фразочек» понаписано. Люди пишут всякую чушь. И дата… мало ли кто и когда что написал.

Он почти заставил себя поверить. Почти.

Выдохнув, он продолжил спускаться, дошел до подъездной двери, перешагнул порог и вышел в Реутов, который уже стремительно утопал в сумерках…

А на дне рюкзака, в серой папке, лежало архивное дело A-13-001. И ждало своего часа.

Глава 1. Интерес

Москва, Таганка, квартира на третьем этаже с окнами во двор-колодец

20 мая 2000 года

Он сидел на продавленном диване, на котором спал последние три года, и смотрел в окно. За стеклом был московский двор-колодец — квадрат серого неба, квадрат чужой жизни. Где-то на четвёртом этаже орал телевизор. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Город жил своей привычной жизнью, не зная ни про какой дом в Костромской области, ни про цикад, ни про архивное дело A-13-001. На столе перед ним лежала серая папка. Он не открывал её уже два дня. Не потому, что боялся. Он проверял себя. Журналистский опыт подсказывал: с важными документами нельзя работать на эмоциях. Нужно остыть, посмотреть свежим взглядом, отделить факты от вымысла.

Но факты были простые. Отец пропал. Мать умерла. В полу спальни нашлась папка с грифом института — Ярослав проверил: телефон в Котельниках не отвечал, здание по адресу значилось как «арендуется под офисы», а в реестре юр.лиц НПИ НСА был даже не зарегистрирован.

Он встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Квартира была маленькой, однокомнатной, с низкими потолками и вечным запахом табака, который въелся в обои. На книжных полках — не книги, а папки с расследованиями: подшивки статей, распечатки из интернета, фотографии. За одиннадцать лет независимой работы он скопил архив, который мог бы позавидовать любой редакции. И ни одного личного предмета. Даже фотографии родителей он не повесил на стену — просто не дошло.

Чайник закипел. Ярослав заварил чёрный, без сахара, сел обратно к столу и открыл папку.

Он перечитал документы. Всё то же: «Объект “Дом”», «Костромская область». Но теперь его взгляд зацепился за примечание мелким шрифтом внизу страницы: «Дополнительные сведения — см. дело А-13-002, лист 47». Дела A-13-002 не было в папке. Значит, отец забрал только первый том. Или кто-то другой.

Ярослав достал дневник — тот самый, что выпал из рук в родительской спальне. На чистой странице написал:

«20 мая. Нужно найти дом. Но координаты стёрты. Единственная зацепка — Костромская область. Слишком много деревень. Начинаю поиск.»

Он взял телефон. Трубка, диск, провод — старая советская модель, которая работала безотказно. Набрал номер бывшего коллеги, который теперь трудился в «Костромской правде» — районной газете, где новости были размером с укус комара, но местные жители читали каждую строчку.

— Алё, Семён? Никаноров беспокоит. Из Москвы.

— Ярослав? Сколько лет! — голос в трубке был радостным, с хрипотцой. — Слышал, ты вольный стрелок теперь? Как расследования?

— Работа идёт. Семён, мне нужна помощь. Ты местные сводки за последние лет шесть помнишь?

— Я их писал, — усмехнулся Семён. — Что ищешь?

— Дом. В какой-то деревне в вашей области. Дом, который построили, но никогда не заселяли. По ночам там горит свет. Слышал о таком?

В трубке повисла тишина. Секунда, две.

— Зачем тебе это? — голос Семёна изменился, стал тише.

— Расследую одно исчезновение. Может быть связано.

— Знаешь, Ярослав, — Семён замялся, — я слышал такие истории. Но не из официальных источников. Бабки на лавочках треплются. Про Глухой овраг, про Чёрную избу. Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

— Ладно. Я подниму подшивки за 1993–1999. Перезвоню.

— Спасибо. И ещё, Семён. Если встретишь символ цикады — сразу звони.

— Кого? — не понял Семён.

— Цикаду. Насекомое.

— Ты в своём уме?

— Возможно, нет. Перезвони.

Он положил трубку и занялся другим. Звонок в Государственный архив Костромской области. Долгие гудки, механический голос: «Соединяю». Женщина с голосом, похожим на скрип несмазанной двери, сказала, что документы по сельским поселениям выдаются только по официальным запросам. На вопрос о домах, которые не заселялись, ответила: «У нас нет такой категории учёта».

Никто не фиксирует пустоту.

Он написал запрос от имени редакции, в которой уже не работал, — старая визитка и знание внутренней кухни помогали до сих пор. Отправил факсом. Ответ обещали через две недели.

Две недели. У него не было двух недель.

* * *

Прошел день, Ярослав даже не выходил из квартиры. Он методично пытался докопаться до истины: звонил в районные газеты, в краеведческие музеи, в сельские администрации. Каждый раз одно и то же: «Ничего не знаем», «В первый раз слышим», «Не морочьте голову».

Исключение — разговор с заведующей отделом сельского хозяйства в одном из районов Костромской области. Женщина лет пятидесяти, которая в конце беседы вдруг спросила:

— Вы из Москвы, говорите? А зачем вам этот дом? Там никто не живёт.

— Откуда вы знаете? — Ярослав не поверил своим ушам.

— Я там родилась. Деревня Малиновка. Дом этот ещё при мне построили, в конце восьмидесятых. Приехали какие-то люди, поставили сруб, крышу покрыли — и уехали. Никто никогда не въезжал. А по ночам, говорят, свет горит. Я не проверяла, не ходила.

— А название? Название деревни вы сказали?

— Малиновка. Только на картах её нет. Дорогу знают только местные.

Ярослав записал. Спросил, как проехать. Женщина продиктовала маршрут — сначала по трассе до городка Нерехта, потом на юг, мимо посёлка Космынино, потом лесная грунтовка. И в самом конце:

— Только вы, молодой человек, будьте осторожны. Мой дед говорил: дом, в котором никто не живет, — это не дом. Это ловушка.

Она положила трубку. В голове у него крутилось только одно слово — ловушка.

Ярослав не мог сидеть на месте. Вскочил, прошёлся по комнате — от стены с книжными полками до подоконника, потом обратно. Шаги отдавались в пустой квартире глухим эхом. Остановился у окна. Во дворе-колодце было пусто — только мусорный бак, пара голубей и женщина, которая вытряхивала ковёр с балкона третьего этажа. Обычная жизнь. Теперь, когда зацепка появилась, он не мог позволить себе ошибиться.

Он снова сел к столу, разложил перед собой карту Костромской области — старую, советскую. На ней не было Малиновки. Но был Нерехтский район, и были лесные массивы, обозначенные штриховкой. «Земли запаса», — прочитал он в легенде. Территории без населения, без дорог, без обозначений. Идеальное место для того, чтобы построить дом, который никто не заметит.

Он взял дневник и начал писать быстро, почти стенографически:

«Версия №1: Дом построен институтом (НПИ НСА) как объект для исследований. Цель — неизвестна. Версия №2: Дом существовал всегда, а институт его обнаружил. Версия №3: Дом — не дом в обычном смысле. Архитектурная форма — только оболочка. Что внутри — неизвестно.»

Он перечитал написанное. Ни одна версия не выдерживала критики. Слишком много допущений, слишком мало фактов. Но другого пути не было.

Он позвонил в Кострому ещё раз — не в архив, а в областную библиотеку имени Н.К. Крупской. Попросил соединить с отделом краеведения. Ответила девушка с молодым, ещё не уставшим голосом:

— Слушаю.

— Мне нужны сведения о нежилых строениях в Нерехтском районе. Дома, которые были построены, но не заселены. Временной промежуток — конец 1980-х — 1990-е.

— Странный запрос, — девушка хмыкнула. — Обычно ищут жилые. А вам зачем?

— Журналистское расследование.

— Ах, ну тогда другое дело. — В её голосе появилась заинтересованность. — Знаете, у нас есть подшивка газеты «Нерехтская жизнь» за 1991–1995 годы. Там был цикл статей про «заброшенные стройки». Я помню одну — про дом на Малиновском кордоне. Но это не точно, надо смотреть.

— Посмотрите, пожалуйста. «Я могу приехать?» —торопливо произнес Ярослав.

— Приезжайте. Но учтите — мы работаем до шести. И копирование платное.

— Я позвоню. Спасибо.

Он повесил трубку и посмотрел на часы. Половина первого. Если выехать сейчас, в Костроме он будет к вечеру. Но библиотека уже закроется. Значит — завтра.

Завтра. Слово повисло в воздухе, как приговор.

Он не мог ждать. Но и ехать наугад, без подтверждённых данных, было глупо. Журналистский опыт подсказывал: сначала проверь факты, потом действуй. Однако отцовский архив подталкивал к обратному. Он решил рискнуть. Позвонил Семёну снова. Тот, взял трубку, и сходу начал торопливо рассказывать, что ему удалось узнать.

— Слушай, я поднял подшивки, — голос Семёна был встревоженным. — У нас в 1995 году выходила заметка «Тайна Малиновского дома». Автор — наш внештатник, Василий Кротов. Он потом уехал из города, и я не знаю, где он сейчас. Но в заметке написано, что дом построен в 1988 году, заказчик — вроде бы какая-то московская организация. Название не указано. И что после завершения строительства дом закрыли и опечатали. Но печати срывались сами собой.

— Сами собой? — недоверчиво спросил Ярослав.

— Цитирую: «Несколько раз сотрудники местного РОВД выезжали на вызов — жители жаловались на свет в окнах. При вскрытии дома внутри никого не обнаруживали, но печати были сорваны».

Ярослав почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— А что за организация? Никаких намёков?

— Нет. — сухо ответил Семён

— Семён, ты можешь выслать мне копию этой заметки? Факсом или почтой?

— Могу. Но, Ярослав… — Семён замялся. — Я поговорил со старыми сотрудниками. Один из них сказал, что Кротов после той заметки месяца три не выходил из дома. И когда вышел — был седой, хотя относительно молодой, лет тридцати с небольшим. А стал как старик.

— Что с ним сейчас? – встревоженно спросил Ярослав

— Не знаю. Говорят, уехал в монастырь. Или в психушку. Точно никто не помнит.

Ярослав записал имя — Василий Кротов. Ещё одна ниточка. Ещё один человек, который видел дом и после этого перестал быть собой. Он поблагодарил Семёна, положил трубку и долго сидел неподвижно. В голове крутилась одна и та же фраза: «Печати были сорваны». Значит, в доме кто-то был. Но кто? И где он теперь?

Он снова открыл дневник.

«21 мая, вечер. У меня есть: название деревни (Малиновка), вероятный район (Нерехтский), подтверждение от независимого источника (газетная заметка 1995 года). И имя свидетеля — Кротов. Этого достаточно, чтобы начать. Послезавтра еду в Малиновку. Отец, если ты там — дай знак.»

Он захлопнул дневник и вдруг услышал — за окном, в московском дворе-колодце, кто-то свистел. Мелодия была странной, незнакомой, но в ней угадывался ритм — пульсирующий, неравномерный, похожий на стрекотание. Он выглянул в окно.

Никого. Только голубь сидел на карнизе и смотрел на него чёрным бусинным глазом.

Ночь он почти не спал. Лёг на диван, закрыл глаза, но мысли не отпускали. Он перебирал в голове всё, что узнал за последние дни. Институт в Котельниках. Цикада. Архивное дело A-13-001. Дом в Малиновке. Свет по ночам. Поседевший Кротов.

В полночь он встал, налил себе воды, включил настольную лампу и достал отцовскую папку. Перечитал все листы в третий раз, теперь медленно, вглядываясь в каждую букву, каждую помарку. На одном из листов, в самом низу, он заметил то, чего раньше не видел — едва заметный оттиск печати. Не гербовой, а какой-то странной, с неровными краями. Он поднёс лист к лампе, наклонил под углом. Печать была круглой. В центре — цикада. По краям — текст, но такой мелкий, что без лупы не разобрать. Ярослав нашёл увеличительное стекло (лежало в ящике стола, оставшееся от матери, которая увлекалась марками) и приставил к оттиску.

«НПИ НСА. Котельники. Научная группа G – 7. Руководитель Н/С/П/»

Он взял чистый лист и выписал все даты, которые хоть как-то могли бы внести ясность:

1992 — начало дела A-13-001.

1988 — строительство дома в Малиновке (по данным газеты).

1998 — исчезновение отца.

Шесть лет между началом дела и исчезновением отца. Шесть лет отец что-то знал. Знал и молчал.

Или не мог сказать.

Ярослав вспомнил один случай. 1997 год, лето. Он приехал к родителям на выходные. Отец сидел на балконе и смотрел, но не на улицу, а как будто куда-то в пустоту. Ярослав спросил, что случилось. Отец ответил: «Ты знаешь, сын, бывает такое: память — как ящик письменного стола. Вроде всё лежит, но кто-то без тебя перекладывал бумаги. И ты не можешь сказать, что исчезло, — просто чувствуешь, что порядок уже не твой.».

Тогда Ярослав подумал, что отец просто устал на работе. Сейчас он понял, что это был крик о помощи.

Он не помог.

Он уехал в Москву, в свою квартиру, к своим расследованиям. Позвонил через неделю — отец уже говорил нормально, спокойно. «Всё в порядке, сын. Не бери в голову».

Не бери в голову. Вот что он сказал.

Ярослав сжал дневник так, что побелели костяшки пальцев. Потом разжал. Написал:

«22 мая, 1:30 ночи. Я должен понять, что случилось с отцом. 24 еду в Малиновку. Страшно. Но страх — это топливо.»

Он выключил лампу и лёг. Заснул только под утро, когда за окном начали заливисто перепевать друг друга птицы.

* * *

«23 мая. Деревня Малиновка. Костромская область, Нерехтский район (предположительно). Завтра выезжаю. Нужно подготовить: камера, диктофон, фонарик, блокноты. Оружия нет — и не нужно. Я журналист, а не солдат. Но чувство такое, будто иду на войну.»

Ярослав открыл ноутбук — громоздкий, с монохромным экраном, но в 2000 году это было лучшее, что можно было купить на сбережения. Подключился к интернету через телефонную линию. Долгий писк модема, потом тишина.

Поиск по слову «Малиновка Костромская область» выдал три ссылки. Одна — про грибные места, вторая — заметка в районной газете за 1998 год: «В деревне Малиновка отключили электричество». Третья — форум краеведов, где кто-то написал: «А вы знаете, что в Малиновке есть дом, в котором никто не жил? Мой брат там ночевал — говорит, видел чужую семью. И проснулся с их фотографией в кармане. Фотографии он порвал, но она появилась снова наутро. Теперь боится спать.»

Ярослав снова перечитал сообщение. Сохранённая страница не имела даты, автор не указан. Но деталь про фотографии совпадала с тем, что было в отцовских документах: «Кто тут был — выходил с чужими воспоминаниями.» А фотографии — это ведь тоже память, застывшая на бумаге.

Так и прошел день. В работе, в суматохе, в сопоставлении фактов, гонимый навязчивой идеей разобраться, что же все-таки происходит, и с редкими перерывами на перекус. Даже не заметил, как стемнело, и что пора бы уже отдохнуть перед поездкой.

Он не спал всю ночь. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как за стеной кто-то ходит. Сосед сверху, наверное. Или не сосед.

Под утро ему приснился отец.

Отец стоял в поле, заросшем высокой травой. На плече у него сидела цикада. Ярослав хотел позвать, но отец поднёс палец к губам и показал рукой вперёд. Там, в тумане, угадывался силуэт дома.

— Не кричи. Они услышат. — пробормотал он.

Проснулся в холодном поту. Часы показывали 6:47 утра.

* * *

24 мая 2000 года, четверг

Ярослав собрал рюкзак. Проверил каждый предмет: фотоаппарат «Зенит» с плёнкой на 36 кадров, диктофон «Sony» на кассетах, два блокнота (для рабочих записей), свой дневник, в кожаном переплете, фонарик с запасными батарейками, компас, спички, нож (швейцарский, скорее для быта, чем для защиты), фляга с водой, сухой паёк на три дня. Документы — паспорт, пресс-карта (просроченная, но может пригодиться). И главное — папка отца. Он положил её на самое дно.

Перед выходом позвонил Семёну. Тот не ответил. Оставил сообщение на автоответчик: «Я нашёл деревню. Еду. Если через неделю не вернусь — звони в милицию. Скажешь, что я поехал в Малиновку. Спасибо.»

Он вышел из квартиры в 9 утра. Москва уже проснулась — душная, серая, с запахом бензина и жареных пирожков с лотка. На Ярославском вокзале купил билет до Нерехты. Электричка уходила через сорок минут. В вагоне было пусто — будний день, дачники ещё не подтянулись. Он сел у окна, достал блокнот и начал набрасывать вопросы:

1. Кто построил дом?

2. Почему его не заселили?

3. Достоверны ли слухи о нем?

4. Связан ли дом с институтом отца?

5. И главное — где отец?

Поезд тронулся. За окном поплыли окраины, потом поля, перелески. Ярослав смотрел на горизонт и думал о том, что каждый километр приближает его к неизвестности. Тринадцать километров от Москвы до Котельников — это было первое странное число. Теперь он ехал почти на четыреста километров северо-восточнее. Никакой нумерологии, только дорога.

Он вынул дневник. Написал:

«24 мая, электричка Москва–Нерехта. Я чувствую себя так, будто еду на собственные похороны. Это не страх. Это что-то другое. Интерес? Да. Интерес к тому, что не должно существовать. Журналист во мне сильнее человека. Но человек пока молчит. Посмотрим, кто из них закричит первым, когда я войду в этот дом.»

И захлопнул его.

Ярослав усмехнулся. И тут же услышал это — стрекотание. Тонкое, на грани слышимости, как будто кто-то водил ногтем по стеклу. Он обернулся. В вагоне никого, кроме спящего старика в конце.

Наваждение.

Поезд ускорился. Стрекотание прекратилось. Впереди была Нерехта. А за ней — Малиновка. Дом, в котором никто не жил. И ночной свет, который некому зажигать.

* * *

Нерехта, автостанция, 14:30

Ярослав вышел из электрички и сразу понял, что попал в другую реальность. Здесь воздух был прозрачнее, а тишина — плотнее. Городок Нерехта казался декорацией к дореволюционному фильму: одноэтажные домики, купола церкви вдалеке, асфальт, переходящий в грунтовку. На автостанции он спросил автобус до Космынина. Кассирша, женщина с усталыми глазами, сказала, что автобус ходит раз в день, в 6 утра. Сейчас его не будет до завтра.

— А такси? — немного раздраженно спросил Ярослав.

— Какое такси? — она посмотрела на него как на инопланетянина. — Вон, дядька на «копейке» подрабатывает. Спроси у него.

Дядька оказался мужиком лет шестидесяти, с лицом, похожим на печёную картошку. Он курил «Приму» у своей разваливающей машины и сразу согласился везти — за пятьсот рублей. В Малиновку, правда, не обещал доехать: «Дороги нет, дальше Космынина только лес. А там пешком километров пять, не меньше».