За закрытыми дверями

Леонид

Треск, грохот, вопль, страх… Его тело подпрыгивает и с шумом, как ему кажется, приземляется на кровать; он резко открывает глаза, вскакивает и оглядывается. «Тьфу, это всего лишь проклятый будильник!»

Уже полгода ему не удавалось нормально поспать. Он просыпался разбитый, будто всю ночь таскал мешки. Во рту было противно и кисло, голова болела, глаза слипались… Лежа в постели и мучаясь от бессонницы, он думал о том, что завтра предстоит новый день и он будет чувствовать себя так, будто его сварили в киселе, а потом вынули из кастрюли размякшим, рыхлым, с чугунной головой и притушенными эмоциями.

Все-таки не спать, да еще в его возрасте, – это преступление! А заснуть никак не удавалось. Он ворочался с боку на бок, глядя в темноту стеклянными глазами, стонал, пытаясь притянуть к себе сон, считал овец, коров и прочий домашний скот, который толпился в его измученном сознании. Все без толку. Сон не шел. Иногда он просто тупо глядел в потолок, где новенькая хрустальная люстра печально поблескивала в свете уличного фонаря и приглушенного лунного сияния. Хорошо, если бы хоть идеи приходили толковые, может быть, даже на грани гениальности, но нет! Как назло, в голову лезли какие-то ошметки мыслей, осколки размышлений, жалкие обрывки замыслов. Тьфу, проклятая бессонница!

Заснуть удалось только под утро. Рваный, поверхностный сон не только не принес успокоения истерзанному организму, но лишь утомил еще больше. Когда раздался звонок будильника – ровно в 8:30 – Леонид со злостью треснул по нему ладонью и, с трудом продирая глаза, попытался оторвать от подушки затекшую свинцовую голову. Но куда там! Она даже и не собиралась подниматься, лежала как прибитая.

«Еще пятнадцать минут», – подумал он и снова задремал. За эти четверть часа ему даже что-то приснилось (что именно, он, конечно, не смог бы вспомнить), но эти минуты стали целебными – полноценным, хоть и коротким, настоящим сном. И в 8:45 он, посвежевший, хотя по-прежнему недовольный и помятый, поднялся с кровати, не глядя, сунул ноги в тапки и поплелся в ванную.

Там он принялся разглядывать себя в беспощадном громадном зеркале. Глазки маленькие, заплывшие, еле виднеются над массивным носом и опухшими щеками, растрепанные волосы повисли седыми сосульками, правая рука чуть подрагивает…

Его охватила паника – неужели опять? Он взял стакан, попытался наполнить его водой, но чуть не уронил его. Поставил, стараясь унять тремор – и не смог… Стало по-настоящему страшно. Это старость? Или еще хуже?

Спустя несколько минут дрожь утихла, и он снова был в состоянии владеть собой. Озноб, охвативший его, тоже отступил.

Он начал свои рутинные утренние процедуры.

А в соседней комнате, в своей кровати, осталась Наталья. Леонид думал, что она спит, и ушел, не заглянув к жене – ему было неинтересно. Он знал, что Наталья лежит, уткнувшись носом в подушку, в уголке рта у нее засохла слюна, а волосы безобразно слиплись.

Он даже не стал дожидаться, пока она проснется, чтобы накормить его завтраком и проводить на работу. Зачем? Леонид и так прекрасно знал, что они будут пытаться делать вид, будто все в порядке, все идет отлично, жизнь течет гармонично и счастливо, к обоюдному удовольствию. Она опять начнет говорить глупости – рассуждать о ценах на продукты, которыми замучила всех вокруг, тараторить о том, что какая-то певица опять сделала пластическую операцию и сколько можно, а Лилечка хоть и хорошая девочка, но разгильдяйка, потому что они ее упустили, и она, ее мать, не понимает, как это может быть, чтобы девочка в почти что тридцать, слава богу, не сглазить бы, лет, вела такой образ жизни, потому что нынешняя молодежь инфантильна и безответственна… Обычно при этом она робко заглядывает в глаза, словно спрашивая: не сморозила ли чего лишнего? И оба знают, что да, сморозила, и вообще, постоянно несет чушь, и что лучше бы помолчала, а то сил нет слушать ее разговоры. От страха она будет болтать еще больше, и все несуразности, ни слова по делу, ни намека про то, о чем стоит поговорить… К счастью, за годы совместной жизни он выработал привычку только делать вид, что слушает ее болтовню и, не прерывая, уноситься мыслью в иное пространство и измерение. В конце концов, он был актером, причем хорошим.

Она тоже спала плохо, часто просыпалась. Бессонница была ее давней спутницей. Сколько страшных мыслей передумала она, лежа с открытыми глазами и прислушиваясь к тишине, сколько мучительных кошмаров пережила, в одиночестве ожидая его возвращения… Но со временем и к этому привыкла. Теперь бессонница стала обычным делом, она уже не видела в ней ни помеху, ни досаду. Наоборот, это было время, когда можно было спокойно, без суеты, подумать о предстоящем дне, за который нужно успеть приготовить обед, сбегать на маникюр, заглянуть в женский журнал.

Но по большей части, когда не спалось, она просто глядела в потолок и не думала ни о чем, просто лежала. Когда он просыпался, она тут же открывала глаза, как верная псина, чутко реагирующая на любые движения хозяина. Она умела безошибочно определять по звуку, где находится муж, и угадывать его действия: вот он сердито скрежещет зубной щеткой; вот жужжит электрической бритвой, смешно морща лоб, надувая щеки, вытягивая губы; вот выбирает себе рубашку на день… Отглаженные, они висят в шкафу ровно, ожидая его решения. Она лично их гладила и развешивала.

Леонида иногда раздражала эта ее последовательная, педантичная, граничащая с паранойей, тяга к порядку и стабильности; ее однообразные, заученные движения; одни и те же повторяющиеся фразы; одинаково угодливое выражение лица. От этого становилось скучно и тоскливо… Но в то же время в этом было нечто уютное и привычное.

Им было хорошо вместе, потому что оба знали: у них все привычно, притерто, пристойно… Одним словом, принадлежно друг другу. Они вместе ездили на отдых за границу, ходили в гости. Изредка посещали рестораны – на день рождения, там, или на годовщину свадьбы. Иногда тихо переругивались, иногда тосковали друг без друга, а иногда тосковали вместе.

Они разглядывали друг друга долго, много лет, как двое неизлечимо больных, которые лежат в одной палате и от нечего делать пялятся изучающим взглядом. Наконец, узнав каждую черточку, успокоились и смотреть перестали, потому что нового и интересного ничего не появлялось, лишь досадные приметы возраста, замечать которые не хотелось. И оба знали, что дальше будет только хуже, а рассматривать обидные напоминания о прожитой жизни, об упущенных возможностях, о несбывшихся надеждах, которые отпечатались в лице, на руках и в сердце, было не приятно.

Он вышел из дома и поплелся к автомобилю, с тоской думая о том, что придется пробиваться сквозь тель-авивские пробки. Впрочем, лицо его тут же просветлело, когда он увидел свою новенькую блестящую машину. Он нежно любил ее, такую аккуратную и шикарную, и глядел на нее так, как никогда в жизни не смотрел на собственную жену, – с обожанием, с восхищением, с самодовольной улыбкой обладателя. Он ее честно заработал, эту машину! Честно добился ее расположения, долго ухаживал за ней, вкладывал не только душу, но и солидные финансы и теперь не без основания рассчитывал на взаимность. И она полностью удовлетворяла его запросам и требованиям, обеспечивая тело комфортом, а дух – ощущением собственной значимости и успешности.

С удовольствием усевшись за руль в удобное, буквально подогнанное под его габариты кресло, Леонид кивнул сам себе, отмечая недавно вымытый салон и вдыхая запах специальных автомобильных духов. Потом врубил музыку и, чуть приоткрыв окно, так, чтобы свежий воздух не дул в лицо, а лишь поглаживал, приготовился к стремительной езде. Но не успел он занести ногу для того, чтобы выжать газ, как путь ему перегородила Наталья.

– Ленечка! – закричала она испуганно и даже почти страстно. – Ты вот это… обед забыл. У тебя же гастрит!

Сделав скорбную мину, Наталья принялась просовывать заботливо упакованный в пластиковую коробку обед в узкую оконную щель, согнувшись и пытаясь заглянуть мужу в глаза.

Леонид хотел было опустить стекло и даже потянулся к кнопке, но передумал. «А, и так пролезет», – решил он. Наталья поднатужилась, поднажала, чуть присела, ее растрепанные волосы некрасиво легли на плечи, рот скривился, и наконец она с трудом затолкнула злополучную коробку. При этом ноготь на ее указательном пальце сломался.

– Вот, – заключила она удовлетворенно, справившись с нелегкой задачей.

– Спасибо, – буркнул Леонид, изобразив на лице нечто похожее на улыбку.

Одним небрежным движением он завел автомобиль, закрыл к чертовой матери окно, чтобы не выходил свежий кондиционированный воздух, а заодно – чтобы не видеть жену, выжал газ и укатил.

Завернув за угол, он остановился у первого же мусорного бака и выкинул коробку с обедом.

Наталья

Проводив Леонида долгим взглядом, Наталья поплелась домой. Она вошла в роскошное лобби огромного многоэтажного здания, построенного совсем недавно, буквально полтора года назад. Наталья давно мечтала о новой квартире и потихоньку, в своей излюбленной манере умелого манипулятора, подталкивала мужа к мысли о том, что пора бы им сменить место жительства. Он, как всегда, сердито ворчал и отмахивался, но со временем мысль о новой квартире перестала казаться ему столь уж вздорной. А что, жизнь-то на месте не стоит, нужно соответствовать ее запросам и вызовам!

Наталья умела ждать. В этот раз период ожидания занял дольше обычного: с тех пор, как в голову Леонида удалось заронить первые семена мысли о новой квартире, прошло пять лет, пока эта идея засела крепко, пустила корни и наконец созрела и оформилась в виде самостоятельно принятого им решения. Наталья никуда не торопилась.

Роскошное лобби новенького небоскреба, где они поселились на шестом этаже, было великолепно. Его освещала громадная люстра, и днем среди ее хрустальных завитушек весело резвился солнечный свет, а по вечерам торжественно и важно – электрический. Возле маленького столика с вазой, в которой стояла живая орхидея, уютно расположились два кресла – на случай, если кому-то из жителей или посетителей придется подождать в подъезде. Здесь же – небольшой книжный шкаф с дежурным набором из популярных детективов, кулинарных книг и журналов. Каждый раз, проходя мимо этой своеобразной библиотеки, Наталью охватывало чувство гордости, нет – настоящий триумф! Вот она, Наталья! Она теперь живет припеваючи, как самая настоящая барыня, дама из высшего общества, богатая леди.

Возле лифта, в небольшом закутке, сидит консьерж – немолодой одутловатый мужчина со старомодными очками на носу, грязными волосами и вежливой улыбкой. Его зовут Анатолий, но все называют его просто Толик – те, кто с ним здоровается, конечно. И те, кто вообще замечает его существование. А ведь многие проходят мимо, лишь слегка кивая, и то не всегда. Зато Анатолий всех знает и помнит. Он знает, кто водит к себе проституток, а кто – соседку снизу, когда жена на работе. Знает, кто закатывает вечеринки с выпивкой и громкой музыкой, а кто чинно сидит за пятничным столом в окружении многочисленного потомства. Знает, кто заказывает на ужин пиццу, а кто возится со сложносочиненными блюдами. Консьерж – такой человек, который знает все… Только об этом никто не догадывается. В его обязанности входит следить за всеми, кто посещает многоэтажный роскошный дом, больше похожий на офисное здание, чем на жилое помещение. По-хорошему, он должен вежливо интересоваться, кто, зачем и к кому пожаловал, но он стесняется – мычит что-то невразумительное себе под нос и стыдливо улыбается. Поэтому никто его всерьез не воспринимает, просто проходят мимо.

Вообще-то она могла бы и не входить домой через лобби, а просто зайти с парковки в лифт. Но она почему-то все равно зашла сюда, чтобы пройти мимо Толика, которому лишь слегка кивнула. Тот вежливо улыбнулся ей в ответ. Наталья вдруг сообразила, что со стороны выглядит не особо прилично: с помятым лицом, в небрежно накинутом поверх ночной рубашки халате, с некрасиво взлохмаченными волосами… Впрочем, мнение Толика о ее внешнем виде нисколько не волновало Наталью. Не оглядываясь, она нажала на кнопку лифта и вознеслась к небесам, на свой шестой этаж.

Любить – просто, честно и тихо – она умела. Наталья была великолепной во всех отношениях супругой – хорошо выглядела, отлично вела домашнее хозяйство, прекрасно готовила… И молчала – о главном, конечно. В принципе, она не мешала. Никогда не лезла в жизнь мужа, не требовала повышенного внимания, не устраивала скандалов, не просила денег. В качестве жены успешного актера она была безупречна: на редких светских вечеринках вела себя тихо и скромно; одевалась со вкусом, но не ярко; никогда не сплетничала и не выносила сор из избы; на губах ее всегда и для всех была вежливая улыбка.

Наталья была располневшей высокой женщиной. Тяжелые ягодицы и массивные икры будто бы притягивали книзу массивную нижнюю часть ее тела, и от этого фигура казалась несколько непропорциональной – узкая грудная клетка и маленькая грудь, рыхлые, как подушки, белые руки… Да еще и уродливое пятно на колене, что появилось после беременности – хотя о нем, конечно, кроме самых близких, никто не знал.

Вряд ли Наталью можно было назвать красивой – разве что «миловидной» или «симпатичной», и то в самом комплиментарном выражении. Даже в далекие времена ее молодости она не отличалась ни эффектной внешностью, ни особой женской привлекательностью. Вряд ли кому-то пришло бы в голову сказать, что она интересная или сексуальная – она была обычная. «Нормальная» – вот самое точное определение ее внешности, да, пожалуй, и сущности тоже.

От нее пахло чистотой и старомодной лавандой. Много лет она носила одну и ту же стрижку, и ее тонкие волосы, сильно поредевшие с возрастом, упрямо скручивались в не поддающиеся укладке кудри, а потому прическа всегда выглядела несколько небрежно. Вокруг глаз разбежались мелкие морщинки, как будто прочерченные тонким карандашом, а щеки уже начали предательски съезжать вниз, подчиняясь беспощадным законам гравитации. Выглядела она старше своих лет, хотя считала себя моложавой.

Говорила она длинными фразами с культурными, но банальными оборотами речи, четко соблюдая законы хорошего русского языка. Речь ее была педантична, однообразна и затянута. Сказывалась любовь к литературе – совершенно неожиданная, учитывая ее пролетарское происхождение и незамысловатые условия, в которых она выросла. Благодаря хорошей врожденной памяти она могла часами декламировать стихи или запросто вспомнить, что сказала Наталья Гончарова, когда случайно проезжала мимо места дуэли Пушкина и Дантеса. У нее даже в сортире в ящике для кремов стоял «Сборник цитат на все случаи жизни» – очень полезная штука, которую Наталья втайне от домочадцев регулярно изучала.

Хотя высшего образования у нее не было – только школа, которую она окончила вполне средненько, а потом ПТУ, где выучилась на швею, – Наталья всегда была сообразительной и схватывала быстро. Своим образованием она занималась самостоятельно, и было оно крайне разнообразным, хаотичным, местами бестолковым и совершенно неструктурированным. При этом она не знала простейших вещей. Такие науки, как география и математика, прошло мимо нее, ни на секунду не задержавшись в ее голове, не говоря уже о химии, физике и прочих сложностях, как, например, устройство Солнечной системы.

Зато науку устройства собственной жизни она вызубрила назубок и стала в ней настоящим профессионалом.

От засилья банальностей, чужих мыслей, слов, суждений и высказываний личность Натальи как будто всегда оставалась в тени, поэтому разговор с ней навевал тоску и скуку, а иногда – вызывал раздражение. От нее хотелось поскорее отделаться.

Когда Наталья выходила замуж – совсем юной и по огромной безответной любви, – жизнь представлялась ей очень ясным и простым делом. Главное – не нарушать внутренние моральные принципы! Она намеревалась выполнить задачу своего существования правильно, без ошибок, продуманно и честно, следуя правилам, заложенным в советской школе, воспитанным на комсомольских собраниях и взращенным собственными навыками выживания. Опираясь на свой не слишком разнообразный, но достаточный опыт, она знала, что за удачу, если она вдруг подвернется, нужно цепляться крепко, не упуская ее из рук ни в коем случае. И какой бы финт ни выкинула судьба, хватку нельзя ослабить ни при каких обстоятельствах. Свое держи крепко – считала она.

Она мало думала. То есть мыслей в голове было, конечно, много – о нарядах, о Лилечкиных проблемах, о еде; о том, что новая домработница опять плохо протерла мебель и оставила пыль за шкафом; о том, что по телевизору показали старый фильм со знаменитыми актерами, а одного из них она кормила борщом, и он делал ей непристойные комплименты… А ведь и она когда-то мечтала стать артисткой! Ах, как давно это было, как будто в прошлой жизни.

Но все же она мало думала, потому что созидался ее мир, в котором не было места изменениям, потрясениям или ошибкам; не было места волнениям, нервотрепке, чувствам…

И лишним мыслям тоже не было места.

Она зашла в свою новенькую квартиру, и снова чувство гордости охватило ее. Вот она – хозяйка этих роскошных хором, единоличная правительница в своем маленьком, но таком дорогом, таком выстраданном царстве, в котором есть все, о чем может мечтать даже самая требовательная королева: два сортира, один с биде, другой с ванной, три спальни со встроенными гардеробными и даже (особая гордость) со специальной подсветкой из неоновых лампочек, которые зажигались самостоятельно при открывании шкафа… И много-много зеркал! Наталья вообще обожала зеркала. Ей казалось, что они делают ее дом более изысканными и аристократичным.

Кухню она обставила в своем излюбленном стиле: много цветочков, розово-палевые оттенки, картинки, статуэтки и сувениры, привезенные из дальних странствий, золотистые шторы, ажурные салфетки, хрустальные люстры, лепные гипсовые вензеля на полотке… Довершали убранство этого малогабаритного Версаля огромные позолоченные часы в углу, которые мерно, угрюмо, как кладбищенский колокол, отбивали каждый час. Здесь было все сделано так, как ей нравилось: аккуратно, достойно, в меру торжественно. Идеальная обстановка для долгих семейных вечеров, о которых она мечтала, пытаясь заснуть под зычный храп Леонида, доносившийся из соседней комнаты – если он ночевал дома, конечно. Эта квартира с ее роскошной обстановкой стоила кучу денег, но Наталья, по природе бережливая и экономная, ни разу не пожалела. Да, пришлось взять кредит в банке, зато теперь она может с уверенностью сказать, что жизнь ее сложилась самым удачным образом.

Первым делом она заглянула в комнату к дочери. Великовозрастная Лилечка дрыхла в своей кровати. Наталья вздохнула. Лилечка была, пожалуй, ее единственной головной болью в жизни. Не красавица, что уж там говорить, но и вовсе не уродина… Наталья бы никогда не призналась в этом даже самой себе, но в глубине души догадывалась – Лилечка, что называется, не удалась. Толком нигде не работала, учебу забросила, да и в личной жизни у нее ничего не складывалось. Лилечка выросла ленивой, равнодушной, хамоватой и, честно говоря, глупой. Но для Натальи она была единственной дочерью, еще одним доказательством и подтверждением того, что ее жизнь прожита правильно и достойно. Хотя чего там прожита! Она еще не старая женщина, в самом соку, по современным меркам, ее возраст – это вообще ерунда. Да она еще родить сможет, с нынешними-то технологиями! Хотя это вряд ли, конечно. Но она в прекрасной форме, что не может не радовать.

Налюбовавшись на спящую Лилечку, Наталья направилась на кухню.

День ей предстоял насыщенный и непростой: поход к маникюрше, потом заезд в супермаркет, вечером – концерт. Как тут все успеть, просто в голове не укладывается! Поэтому пора было поспешить с завтраком.

Наталья быстро и ловко сварила себе овсяную кашу на воде (не дай бог ни капли сливочного масла, которое яд, и ни в коем случае ни грамма соли, которая отрава). Добавила горстку органически выращенного изюма, завершила свой завтрак ромашковым чаем, заваренным еще с вечера, и отправилась навстречу новому дню с ощущением выполненного дела – сложного, но очень важного.

Она тщательно следила за питанием. Вообще, правильное питание – это был ее конёк, даже, можно сказать, полноценный конь. Целыми днями она выискивала полезные рецепты, охотилась за органическими продуктами, стоившими в три раза дороже, чем обычные, высчитывала точное соотношение белков, жиров и углеводов. Ведь здоровое питание – это целая наука! Это жизнь, если хотите, – со своими законами, неожиданными поворотами, внезапными сменами курса, развенчанием мифов, крушением иллюзий, низвержением кумиров и сложной системой взаимоотношений между разными школами мысли, концепций, теорий и доктрин. За всем уследить – это уже целая работа. А следовать всем наставлениям – просто каторжный труд.

Мусечка

Леонид принадлежал к послевоенному поколению и вырос в обычной советской семье, состоящей из мамы и бабушки. До двенадцати лет своего отца он не видел ни разу в жизни, хотя часто представлял себе, каково это – иметь настоящего, живого отца, которого можно потрогать руками, прижаться щекой к его большому широкому телу, вдохнуть его запах… Он представлял себе отца, который бы научил его настоящим, мужским делам: свистеть, бриться и мочиться стоя. Даже такие простые вещи приходилось постигать самостоятельно, потому что ни бабушка, ни тем более мама не имели о них ни малейшего представления… Или стыдились сообщить о своих знаниях единственному мужчине в их совместной судьбе. Они и об устройстве мужского организма имели сведения самые приблизительные, поэтому воспитанием сына и внука занимались на ощупь, почти вслепую. Обе они были женщинами интеллигентными, ранимыми и робкими.

Бабушка Мария Иосифовна, или Мусечка, как ее называли окружающие, когда-то в молодости была красавицей. Старые отретушированные фотографии помнят ее узкое гладкое лицо с тонкими чертами, красивый разрез глаз, аккуратный носик, мягкие полукружья бровей. Ни дать ни взять актриса немого кино! Хотя сама она о временах своей молодости вспоминать не любила. Мало там было хорошего. Родилась в местечке, в окружении персонажей из книг Шолом-Алейхема. Родители были людьми добрыми и детей – а их было аж восемь человек! – любили. Но это никак не спасало семью от периодического недоедания и хронической нехватки денег. Поэтому жили в основном в долгах, а редкие заработки тратили на их покрытие. Зато было весело и никогда не скучно. В нардоме Мусечка, активистка и умница, участвовала в театральной самодеятельности и даже разъезжала по соседним районам с концертами в пользу КИМа. В праздничные дни выходила вместе со всеми на демонстрации и танцевала под музыку духового оркестра. Летом ездила в пионерлагерь, где жили в палатках в лесу и под дрянное гитарное сопровождение пели патриотические песни. При этом ее ничуть не смущало, что родители по субботам посещали синагогу – вросший в землю покосившийся домишко, содержащий в себе одну лишь драгоценность – свиток Торы. В синагоге женщины, в строгом соответствии с традицией, молились на втором этаже, и тряпичная занавеска отделяла их от мужских взглядов. Правда, защитой она была слабой, потому что девушки, а иногда и дамы украдкой, хихикая, приподнимали занавеску и обжигающе стреляли взглядами, приводя молящихся в замешательство. Сколько тайных романов случалось во время этих страстных молитв, сколько свадеб видела эта крохотная, облезлая синагога!

Там же, в местечке, Мусечка закончила среднюю школу и сразу пошла работать. Райком комсомола помог, устроил ученицей-счетоводом с окладом в шесть с половиной рублей в месяц. Через год за отличную работу ее повысили в должности и даже зарплату дали солидную – целых тридцать пять рублей.

Но в местечке она оставаться не собиралась. Мусечка была девушкой амбициозной и энергичной, хотела стать врачом. Она была даже немного влюблена в сельского фельдшера – единственного представителя медицинской специальности, которого видела в жизни, – мрачного, нелюдимого, загадочного и почему-то вечно сопливого. Его белый халат и несколько отстраненный, нездешний взгляд внушали ей романтические мысли.

За год работы она скопила приличную сумму. К тому же за преданность труду и ответственный подход к выполнению обязанностей ее премировали хорошим отрезом шелка. Платье она не хотела, зато мечтала о достойном демисезонном пальто, которое было немедленно сшито. Родители, провожая дочь в город, купили модную шляпку и кожаные перчатки. Ни дать ни взять городская модница!