Остров Хризантем

1

Утро выдалось пасмурным и серым. Настолько серым, будто сразу несколько октябрей сошлись в это утро вместе, чтобы испортить настроение южному городу и его жителям. И настолько пасмурным, будто сразу несколько затяжных дождей собралось теперь над ним в своем затяжном раздумье.

Казалось, что приближается конец света – не в смысле «конец бытия», а конец освещенности, что ли…

Так думал Гриша, уныло глядя в проем окна, где маячила голая тополиная ветка. Он давно проснулся, давно лежал на спине, подложив обе руки под голову, и давно хотел встать – физиологические процессы не остановишь. Но все никак не решался вскочить с постели, расстаться с теплым гнездом – единственным в нетопленой квартире.

Жуткое это было время – начало отопительного сезона в городе. И придумал же кто-то среднесуточную температуру плюс восемь градусов! Только в этом случае, видите ли, они пустят горячую воду в батареи отопления. А если всю осень будет плюс девять – что тогда, помирать от стужи в кирпичных или бетонных клетках?

Родителям хорошо – они в Египте. Не отдыхают, правда, – работают. Но все равно – там даже в январе плюс восемнадцать или двадцать. Жизнь!

– Козлы! – процедил Гриша сквозь зубы, адресуя свою реплику местным властям.

И все же поднялся – забегал, засуетился, натягивая спортивный костюм. Потом с наслаждением цедил чуть ли не пол-литровую чашку кофе, растягивая это удовольствие с помощью мелких глотков.

Телевизор тем временем что-то невнятно бормотал, пытаясь привлечь к себе внимание, но только в конце традиционной кофейной процедуры Гриша заметил, что идут новости. Потом, после невыносимо долгой рекламной паузы, вдруг началась передача про уфологию. Гриша как раз успел помыть посуду, спрятал в холодильник остатки масла. И собирался присесть на диван, чтобы посмотреть передачу, хотя и не ожидал услышать для себя что-то новое. Но внезапно его привлек вздыбленный тон оживленных голосов во дворе – прямо под его окнами. Что-то громко выясняли соседи – это было очевидно. До Гришиного уха долетели фразы о «всемирном потопе» и о том, что «… такого еще не было. Двадцать лет живу, а такого не было!»

Он хотел выйти на лоджию, чтобы понять, что происходит, но в коридоре раздался настойчивый «бим-бом» звонка. И тут же повторился снова, причем дважды.

– Так, – мелькнуло в голове Гриши, – воскресенье начинается весело!

Отперев дверь, к своему удивлению, Гриша никого на площадке этажа не увидел. Но не успел возмутиться чьей-то недоброй шутке, как услышал голос сверху. Это дядя Жора, местный активист и сплетник, а в прошлом тренер по какому-то нудному виду спорта, остановившись и свесившись через перила, сообщал:

– Здорово, сосед! Там это, в подвале магистральную трубу прорвало, наши сараи топит! Так что, пока не поздно, побеспокойся о своем барахлишке! Я вот хожу, всех предупреждаю.

Слово «магистральную» он произнес при этом с особым смаком, будто перекатывая буквы на языке, как леденцы.

– Спасибо, – вяло ответил Гриша, захлопывая дверь. А про себя подумал, что начало выходного дня выдалось действительно забавным. И еще вдруг захотел вспомнить, каким все-таки видом спорта занимался дядя Жора: то ли греблей на каноэ, то ли стрельбой из лука – но вспомнить не смог.

У него, жителя квартиры номер сорок один, как и у каждого другого, жившего в этом пятиэтажном доме «хрущевской» постройки, в подвале имелся собственный сарайчик. Не бог весть каких размеров, конечно, однако сухой и чистый. Имелись деревянная дверь с номером квартиры белой краской, простенький навесной замочек – так, для честных людей. Впрочем, отец всегда подчеркивал, что воровства в их доме никогда не было. Он, собственно говоря, и следил за порядком в сарае, навешивал какие-то полочки, крючочки. Вдвоем с матерью они размещали там картошку на зиму, какую-то домашнюю консервацию, хранили ненужные вещи. Гриша никогда не интересовался этим помещением – так, пару раз помог отцу что-то там прибить или привинтить. Но теперь, после экстренного сообщения дяди Жоры, затаившиеся струны частного собственника вдруг звякнули в его душе. И он торопливо выдвинул ящик стола на кухне, где отец, по обыкновению, хранил ключи отовсюду: запасные от входной двери, от почтового ящика, от гаража, от этого сарая, наконец.

«Все – таки обидно будет, если там что-то пропадет! – подумал Гриша. – И потом, родители мне не простят бездействия, когда узнают». Впрочем, перебирая ключи и вспоминая, какой именно подходит к тому подвесному замочку, Гриша поймал себя на мысли, что даже не представляет, что может храниться за деревянной дверью и что ему необходимо там спасать.

И все же ровно через пять минут он уже спускался в подвал. Движение здесь было довольно активным – дядя Жора постарался, успев обойти три подъезда и направляясь теперь в четвертый.

Вода на полу действительно стояла примерно по щиколотку и, судя по далекому шуму, продолжала прибывать – как может прибывать вода в трюм корабля из пробоины в борту. Столкнувшись у входа с бабой Шурой из сорок пятой квартиры, тащившей на спине мешок с каким-то звенящим хламом, Гриша двинулся навстречу стихии. Благоразумно надев резиновые сапоги отца, он вовсе не боялся промочить ноги и теперь почти уверенно продвигался по лабиринту, расположенному под собственным домом. Сарайчик с номером «сорок один», как он помнил, находился за вторым поворотом и, кажется, третьим по счету от угла. Так оно и было.

В соседних кельях уже копошились люди, тихо и насупленно бормоча или ругаясь в голос. Никто ни на кого не смотрел, ни за кем не следил. Каждого занимала судьба собственных вещей.

Без труда отперев замочек, Гриша щелкнул выключателем, и помещение размером со школьный пенал осветилось тусклой лампочкой. «Да, – мелькнуло у Гриши в голове, – этих запасов хватило бы на полгода!» На полках, прикрепленных к стенам в несколько ярусов, плотными рядами располагались банки с консервацией – прошлогодней и позапрошлогодней. Родители постарались, зная, что предстоит длительная командировка. А мальчик ведь без витаминов может погибнуть! Разве не так? Теперь эти литровые банки с вареньями, соками и какими-то салатами, стоящие ровными рядами, были похожи на боеприпасы – такое сравнение пришло Грише в голову, и он улыбнулся, вспоминая теплые наставления матери перед отъездом.

Бегло осмотрев помещение, Гриша оценил обстановку. По сути, ничто банкам не угрожало. Не поднимется же уровень воды в подвале на метр от пола. Для этого аварийщикам нужно ехать на вызов через Одессу, а это крюк общей протяженностью в двести семьдесят километров, что, в принципе, они себе позволить не могут. Тогда и спасать здесь нечего – решил он и собрался уходить. Но внимание привлек невысокий столик, темневший в дальнем углу. То ли это была станина от ножной швейной машины, то ли еще что-то. Понять было трудно. Впрочем, не это зацепило спасателя, а то, что стояло сверху. Чемодан – не чемодан, ящик – не ящик. Просто сундук какой-то – так вернее будет сказать.

Шагнув к сундуку, Гриша взялся за крышку, обильно припорошенную пылью, и поднял ее. С легким скрипом крышка поддалась. В наполовину наполненном сундуке лежали какие-то документы: старые альбомы фотографий, тонкие и толстые тетради, папки с бумагами, несколько книг.

«Забавно, – подумал Гриша. – Этого сундука я никогда не видел. Его-то, пожалуй, и надо вытащить на свет божий, иначе влага уничтожит все». Еще не до конца сознавая, правильно ли поступает, Гриша тем не менее нащупал по бокам две массивные ручки. Сундук оказался довольно тяжелым, но своя-то ноша, как известно, не тянет. Вон как баба Шура перла мешок – любо-дорого посмотреть было. А чем Гриша хуже? Тоже попрет, да еще и на второй этаж вынесет без чьей-либо помощи.

Так в конце концов и случилось. И еще через полчаса, умывшись и переодевшись, Гриша во второй раз отпер крышку сундука и заглянул внутрь.

«Здравствуй, сынок. Это папа. Ты молодец, что не поленился спуститься в подвал и посмотреть, что там и как. Документы, которые находятся в сундуке, скорее всего, не представляют собой какой-нибудь исторической ценности. Разве что имеют значение для нашей семьи. Так что потом можешь смело вернуть их на прежнее место. Как говорится, нести тяжело, а выбросить жалко. Впрочем, возможно, тебя заинтересует дневник маминого дедушки. Почитай – от этих записей веет соленым морским ветром и романтикой прошлых веков. Что это меня на лирику потянуло? Вот мама что-то хочет добавить. Гришенька, я обеспокоена тем, что ты совсем не кушаешь витамины. Как тебе не стыдно! Мы с отцом накрутили столько вкусностей, а ты… Учти, приближается зима, а в этот период организму всегда не хватает жизненной энергии. Так что мой тебе материнский наказ: до весны чтоб в сарае не осталось ни одной полной банки. Обещаешь? Ну хорошо. Целуем тебя, папа и мама».

– Ну вот, – вслух прокомментировал Гриша, – похвалили, поругали. Все как в нормальной семье.

Он выключил компьютер, вышел на лоджию. В небе посветлело. Где-то в матовой пелене пряталось еще теплое солнце.

Возле дома стояла аварийная машина Горводоканала. Рядом с ней – тележка с двумя баллонами – белым и голубым. От баллонов тянулись тонкие шланги, исчезали где-то в глубине подвального лабиринта.

«Сварку привезли, – подумал Гриша. – Значит, скоро сделают».

Он выкурил сигарету и вернулся в комнату – к сундуку. Тот стоял на полу посреди гостиной, темный такой, со своим застарелым запахом – как инородное тело в безупречно здоровом организме трехкомнатной профессорской квартиры. Поставив рядом низкую скамеечку из прихожей, Гриша присел на нее и вздохнул. Откровенно говоря, совсем не хотелось рыться в нутре этого старого ящика, из которого тянуло то ли гнильем, то ли плесенью. Но Гриша был историком. Не медиком, как родители, а историком – и простое человеческое любопытство давно превратилось в нем в профессиональный интерес.

Он занес руки над сундуком, и вдруг ему в голову пришло сравнение с собственным отцом – тот, начиная операцию, тоже, вероятно, сперва заносит руки над пациентом, а потом лишь командует: «скальпель» или еще что-то. Сейчас в Каирском универе, на медфаке, лекции читает по хирургии. Ну и мама при нем – куда ж его одного отпускать, погибнет от сухомятки. Это сына можно самого оставить – не пропадет. Не только потому, что борщ умеет варить, но и потому, что Ритка у него есть. Ну, не то чтобы есть, а почти есть. Мама так и сказала перед отъездом: если захочет, пусть, мол, девушка у нас поживет. А что? Притретесь, сказала, друг к другу за год, а там видно будет. Но Ритка от предложения отказалась, вообще повела себя как-то странно. Он ведь, Гриша, от всей души предложил, без пошлостей, а она – наотрез. Ну, как знает. Поживем – увидим.

Это все вдруг в один миг пролетело в Гришиной голове. Он еще раз вздохнул и опустил руки на шершавые бумаги, плотно утоптанные в сундуке.

2

21 марта 1887 г., 9 часов 35 минут

Погода сегодня стоит прекрасная, как для парусного продвижения по воде. Ветер умеренный, на небе ни облачка, довольно теплый воздух.

Вся команда «Витязя» работает слаженно и безупречно, как уже повелось за несколько месяцев нашего плавания. Чувствуется, что люди притерлись друг к другу, а порукой всеобщего понимания есть полное доверие и уважение к офицерам, в особенности к командиру корвета капитану 1-го ранга Степану Осиповичу Макарову.

Уникальный человек! Ведь он всего на шесть лет меня старше, а сколькими мудростями и знаниями обладает! Неудивительно, что практически все слушают его открыв рот, а поручения выполняют с усердием и старательностью. Не помню случая, чтобы кто-нибудь манкировал своими обязанностями.

Поначалу мне казалось, что доктор медицины и мой непосредственный начальник Франц Иванович Шидловский в силу своей занятости лекарской деятельностью станет всячески уклоняться от дополнительных обязанностей. Однако же как я ошибался! И ему нашлось дело от Макарова: управляться с ареометром. Помню, как Степан Осипович сказал однажды: «Вы, доктор, в своем арсенале немало всяких стеклянных трубочек, колбочек и прочих резервуаров имеете, будет вам в обязанности еще один – ареометр. Принцип действия прост и понятен, однако внимания и точности требует. Кому как не вам поручить?». И мой начальник даже с отменной охотой стал на протяжении плавания плотность воды Мирового океана измерять.

Я было вызвался тоже какое-то дело в дополнение к служебным обязанностям иметь, однако Степан Осипович в свойственной ему манере ответил: «А ваше, Иван Сергеевич, дело будет как раз в добром здравии всего экипажа заключаться. А ну как с кем-то хворь какая случится, станут лекаря спрашивать, а лекарь где – плотность воды меряет или скорость течения? Уж будьте любезны, у вас и без научной деятельности хлопот вполне много может быть. Экипажу-то почти четыре сотни человек! И уж постарайтесь, чтобы все при добром здравии служили. А уж коли сложность какая или случай неординарный, мы тут и Франца Ивановича спросим. Ну, согласны?».

Что мне было возразить? Так и пошло: поначалу то один матрос пожалуется, то другой, то третий. Кому от горла, кому от живота, кому от головы что-то назначить приходилось. А потом, как в теплые воды вошли, что ближе к экватору, как солнце припекать стало, да соленый ветер легкие наполнил, так и болеть перестали. Удивительно – но факт. Для наших людей, к туманному и морозному климату привычных, теплое море весьма целебным оказалось. Так что у меня лично через два месяца похода работы как таковой вообще не стало.

Вот я и занялся тем, что всюду нос стал совать. То к мичману Керберу пристану, чтобы устройство барометра объяснил, то к Шаховскому – чтобы позволил с чашечным анемометром повозиться. Каждые четыре часа, независимо от погоды и времени суток, измеряются у нас температура и удельный вес морской воды, промеряются глубины, исследуются морские течения, определяются и многие другие параметры. Некоторые наблюдения ведутся каждые пять или десять минут. Все при деле, практически весь экипаж. А мне как же в глаза другим смотреть? Вроде бы и при должности, да не занят ничем.

Но более всего мне хотелось с мичманом Костей Шульцем напарничать. Давно хотелось. Макаров ему как самому молодому и смелому поручил на корвете во время похода фотографией заведовать. Вот тот и ухитрялся и офицеров с мичманами за работой снимать, и матросов по всяким командам снующих, и в кают-компании, и на палубе. Всюду отчаяние имел Костя залезть, закрепиться сам да фотоаппарат с собой втащить, а потом такие порой снимки делал, что аж голова кружилась. Ну и помогал я ему иногда.

Несколько раз на себе взгляды командира корабля ловил, думал, что бранить меня станет. Однако Степан Осипович лишь в бороду свою улыбался да озорно подмигивал. Я уж было совсем осмелел, подумал, что негласно мне стало все разрешено, и снова ошибся.

Случилось одному матросу с реи сорваться да ногу сломать, а я в это время не в докторской каюте был, а совсем в противоположном месте корабля. Матроса на руках принесли, а подлекаря нету. Позвали, конечно, я стремглав помчался, шину наложил, из болевого шока беднягу вывел. А тут и Степан Осипович. «Ты, братец, учти, – говорит, – за тобой как ни за кем другим задержки быть не должно! Понял ли?»

Как не понять. И с тех пор жизнь моя на корабле сильно изменилась. Даже не знаю, как сказать: в лучшую ли, в худшую ли сторону. Как я уже говорил, с медицинской стороны работы было мало, так что слонялся я без дела и от скуки помирал. Если бы не чтение, так и с ума бы сошел совсем. А так в библиотеке корабля нашлось немало поучительных книг, вот я их по очереди и читаю теперь. Да еще потихоньку так, ненароком будто, стал ближе к Макарову находиться: где он бывает – там и меня ищи, куда он направится – туда и я следом.

По вечерам в кают-компании офицеры собираются, каждый что-то вспомнит, вместе посмеемся, погрустим иногда о днях минувших, о людях, славу российскому флоту добывавших. И все знают, что Степан Осипович обязательно что-то интересное, поучительное расскажет.

Вот я и стал после этих вечерних посиделок в дневник записывать высказывания его. Полагаю, наука сия не только мне, а и многим читателям полезной быть может, потому как поучительного в словах Макарова весьма много.

– А что вы там пишете все время, Иван Сергеевич? – спросил однажды Макаров. – Вам вроде бы вахтенного журналу вести нет необходимости.

– Так я просто свои наблюдения записываю, – отвечаю, а сам сробел, аж краской лицо залило. – Ваши слова, сказанные в поучение, свои соображения. Разное.

– А для чего?

– Пока не знаю, – говорю честно, – может, потом воспоминания напишу.

– А я так точно напишу! – воскликнул Макаров. – О походе нашем как есть подробно изложу по завершении его. Огромное количество научного материалу собрано будет, да и не только научного. Как же можно без публикации обойтись? А читатели непременно отыщутся. Для человека любознательного и одаренного все интересно и все достойно его познания. Изучение же окружающей моряка стихии не только не вредит военному назначению судов, но, напротив, пробуждая мысль, отрывает людей от рутины судовой жизни.

– Вы сумели так экипаж направить, что всякая невоенная деятельность, то бишь научная, ему не только полезна весьма, но и работается с большой охотой, а это, согласитесь, редкость большая.

– Просто я люблю море и свою работу, а экипаж, смею надеяться, любит меня.

– Это истинная правда, Степан Осипович!

– Что же касается исследований… Понимаете, Иван Сергеевич, океан – это, знаете ли, как женский характер, который весьма непросто распознать порой. Он скрыт, упрятан на неизведанную глубину, до которой не всякий еще добраться сможет. Так и глубины морей, а в особенности океанов, остаются как будто под покрывалом. И каждый раз, когда наблюдаешь спуск в бездну своего батометра для доставления воды, понимаешь: он делает отверстие в этом покрывале. Таких отверстий сделано еще очень немного. То, что видно сквозь эти отверстия, дает только легкое понятие о явлениях, происходящих в глубинах. И нужно еще много и много трудиться, пробивая в разных точках таинственное покрывало, чтобы верно определить общую картину распределения температур и солености воды в разных слоях и сделать правильное заключение о циркуляции воды в морях и океанах.

– Мне представляется, что океан исследовать все же легче, чем женский характер, – осмелился вставить я.

– А знаете, Иван Сергеевич, – вдруг задумался Макаров, – мне кажется, я это сравнение не совсем удачно применил. Для красивости больше. Это все графу Льву Николаевичу Толстому более подвластно, нежели мне, сравнивать. Это он мастер в женских характерах копаться. Мне вот Капитолина Николаевна, жена моя, преданно и нежно служит на протяжении уже шести с лишком лет. Ждет меня отовсюду безропотно, склонности мои разделяет. Сейчас вот Сашеньку лелеет, дочурку вторую нашу. Первую, Оленьку, Господь к себе прибрал…

– Да, я это знаю. Нелегко вам это пережить…

– Мне как раз гораздо легче, чем супруге моей. Понимаете сами – почему. Здесь я, с вами, на «Витязе», и дело у меня большое и сложное. А с делом любую невзгоду жизненную преодолеть можно. Что же до женского характера, да и женских тайн вообще… Мужчины это все выдумали, неспособные женщину увлечь, для оправдания слабости своей.

Я не нашел что возразить, и наш разговор с Макаровым на этом в тот раз закончился.

22 марта 1887 г., 20 часов 45 минут

К вечеру погода резко изменилась. Корвет наш приближался к Ладронским островам, что полумесяцем растянулись на несколько сотен миль с юга на север, как бы опоясывая с востока Филиппинское море и отделяя его от Тихого океана.

Поднялся ветер, который постепенно еще усиливался, а на гребнях волн появились буруны.

– Быть шторму! – сказал капитан 2-го ранга Вирениус, стоя на мостике. – Не пройдет и полутора часов, как стихия накроет нас.

– Ничего, – ответил Макаров. – Мы в октябре на подходе к Лиссабону уже двенадцать баллов имели. Выдюжим!

Он сказал это, а мне вспомнилась фраза Степана Осиповича о том, что всякий корабль – это есть живой организм. И теперь, когда он произнес «мы», я понял: он говорил не только о команде, а о живом организме по имени «Витязь».

Тем временем ветер все крепчал. Была отдана команда зарифить грот, потом и все остальные паруса. Несмотря на то что корвет представлял собой теперь некий полуголый скелет с торчащими в лохмотьях собранных парусов фоком и гротом, с сиротливо рыскающим впереди бушпритом, его кидало из стороны в сторону как щепу.

Сейчас, когда шторм уже миновал и все опасения мои касательно благополучного преодоления стихии давно позади, могу с откровенностью сказать, что испугался я не на шутку. Даже в прошлом году у берегов Португалии было как-то не так боязно мне. Понимаю, что тогда все для меня, молодого лекаря, впервые участвовавшего в кругосветном походе, было внове, неиспытанным и, смею заявить – даже любопытным. Теперь же, после нескольких месяцев плавания, когда я могу уже что-то с чем-то сравнивать, этот новый и весьма сильный шторм изрядно потрепал не только наш корвет, но и мою нервную систему, как и многих, окружающих меня на корабле, – тоже.

Корабль наш, юный, свежий, только построенный, стонал и кряхтел, как древний старец, но еще сильнее стонал и завывал в снастях ветер. Он свистел диким посвистом с такой злобной свирепостью, что мне казалось: еще мгновение, и такелаж станет рваться и стремительно улетать прочь, как осенняя паутина.

Беспрестанно хлестал сильный дождь. Все, кто в это время работал на палубе, давно вымокли до самого нутра. К тому же громадные волны то вздымались выше грот-рея, с жуткой, хищной сноровкой нависая над корветом и обрушивая на него тонны кипящей воды, то падали в бездну, выталкивая на свои могучие гребни несчастный, беспомощный корабль с оголявшимися в такие мгновения килем и винтом.

За горизонт падало солнце. Его практически не было видно, только иногда пробивали грязно-изумрудную толщу воды бронзовые стрелы, оживляли темную бездну, озаряли смертельную пучину да придавали вздыбленным волнам какой-то торжественной, дьявольской красоты. Так мне самому казалось в те жуткие минуты, когда я стоял на палубе, вцепившись обеими руками в бугели фок-мачты. Я понимал, что во время шторма пользы от меня на корабле никакой, а сидеть в каюте и с ужасом вслушиваться в стенания несчастного «Витязя» было тоже выше моих сил. Поэтому я выбрал себе место, где мое присутствие, как я полагал, не будет никому помехой, и молча наблюдал за развитием событий.