- -
- 100%
- +
– Ты не совсем точен, Эш. Я подумала, что он погиб – ведь он упал с порядочной высоты. И вот в этом я не ошиблась.
Берри кивнул.
– Однако не все дары от Всемогущего, Донна. Я не могу поверить, что Саул Флетчер способен на подобное.
– Но он же повесил Эйбла Джеррета и какого-то бедного странника!
– Так тот же якшался с разбойниками… И это было постановлением Комитета. Я не одобряю отнятие жизни, но хорошо ли, дурно ли, ривердейлский закон был соблюден. Закон, данный Пресвитером Джоном.
– Я что-то не помню, чтобы Пресвитер повесил хоть одного из местных, Эш.
Шэнноу придвинул стул к окну, повернул его и сел лицом к святому, положив руки на спинку.
– Мистер Эш, могу ли я спросить о причине вашего визита? – сказал он.
– Моя фамилия Берри, сэр, а имя – Эшли. Эшли Берри. Я давний друг Пресвитера и его семьи. Много лет назад я крестил Донну, и хотя она не следует вере, я все равно смотрю на нее, как на мою духовную дочь.
– Так что, это просто дружеский визит? – спросил Шэнноу.
– Уповаю, мои визиты всегда дружеские, и все, кто меня знает, не сомневаются в этом.
– Уверен, что так, мистер Берри, – сказал Шэнноу с улыбкой, – но день жаркий, а путь от Ривердейла не близкий.
– К чему вы клоните, сэр?
– К тому, что вам нужно что-то сказать фрей Тейбард. Вам, может быть, будет спокойнее, если я оставлю вас вдвоем?
Берри потер подбородок и улыбнулся, скрывая смущение. Он посмотрел Шэнноу в глаза, и они поняли друг друга.
– Благодарю вас за вашу прямоту, мистер Шэнноу. Да, это было бы поистине любезно с вашей стороны.
Шэнноу вышел, но Берри и Донна некоторое время молчали. Святой подлил яблочного сока в свою опустевшую кружку и несколько раз прошелся по комнате, обводя взглядом мебель, которую уже видел несчетное число раз.
– Так что же, Эш? – спросила Донна.
– Он говорит гладко, Донна, но он разбойник, и притом известный разбойник.
– Он следует твоим обычаям, Эш.
– Нет-нет! Это было бы кощунство! Я не убиваю по прихоти.
– Он спас моего сына.
– Я слышал другое. Твой сын заблудился. Бард и остальные нашли его и везли к тебе, когда прискакал Шэнноу и убил Майлса и Попа.
– Вранье! Моего сына избили на северном лугу и увезли. Они были уже на полпути к Ривердейлу. И это произошло в тот же день, когда Флетчер попытался выгнать меня из дома. Неужели ты так слеп, Эш?
– Но он же хладнокровный убийца! Говорят, он помешан.
– И ты в этом убедился?
– Дело не в том. Возможно, сейчас он разумен, но он ввергнул Барда и остальных в ужас. Ты знаешь, что он отстрелил Барду ухо?
– Жаль, что не голову!
– Донна! – возмутился Берри. – По-моему, он одержимый, и его злое влияние мешает тебе мыслить здраво. Саул говорил со мной о тебе, и я знаю, ты дорога ему. Он не женат, Донна, и будет хорошим отцом Эрику.
– Мыслить здраво, Эш! – Донна засмеялась. – И ты советуешь мне выйти за человека, который, вероятно, убил моего отца и, вне всяких сомнений, убил моего мужа! Поговорим о чем-нибудь другом! Как Сара?
– Выздоровела, но беспокоится о тебе. Как мы все. Комитет вынес приговор Шэнноу. Они намерены его повесить.
– Я соберу тебе что-нибудь поесть, Эш. А ты тем временем найди Йона и побеседуй с ним.
– О чем мне с ним говорить?
– Например, о своем Боге, Эш. Он хотя бы способен понять тебя!
– Ты смеешься надо мной, Донна, – сказал он печально.
– Не намеренно, Эш. Пойди поговори с ним.
Берри покачал головой, но встал из-за стола. Выйдя на солнечный свет, он увидел, что Шэнноу сидит на белом валуне и смотрит в сторону холмов. С его пояса свисали адские пистолеты, столь зверски уложившие Майлса с Попом, и лишь Богу известно, скольких еще!
– Можно мне посидеть с вами, мистер Шэнноу?
– Конечно.
– Когда вы думаете покинуть Ривердейл?
– Скоро, мистер Берри.
– Как скоро?
– Не знаю.
– Что вам нужно?
– Мне ничего не нужно, мистер Берри.
– Говорят, вы ищите Иерусалим?
– Совершеннейшая правда.
– Зачем?
– Чтобы найти ответы на все мои вопросы. Такие, какие меня удовлетворят.
– Но Книга же отвечает на все вопросы, мистер Шэнноу.
Шэнноу улыбнулся.
– Я читал Книгу, мистер Берри. Много-много раз. Но в ней не упоминаются пистолеты. Двенадцать лет назад я видел картинку, которая не была нарисована. Просто застывший миг времени. На ней был город, но я очень не скоро понял, что город этот виден с неба. В Библии нет ничего о подобном, мистер Берри. Однажды я повстречал старика, у которого была особая книга, очень старинная. В ней были рисунки машин с колесами и рычагами. В этих машинах были сиденья: люди могли ездить в них без лошадей. Почему их нет в Библии? Старик сказал, что видел картинку металлической машины, которая могла летать. Почему об этом ничего нет в Писании?
– Нет, есть, мистер Шэнноу. Вы помните, что Илия вознесся на Небеса в огненной колеснице? И вспомните, что Писание содержит много примеров ангелоподобных существ в невиданных машинах.
– Но ничего о пистолетах, мистер Берри. Ничего о ружьях.
– Так ли уж это важно? Мы знаем, что Христос поведал своим ученикам, что конец мира близок, и мы знаем, что было по слову Его. Океаны изверглись, и мир погиб. Мы, живущие ныне, пребываем в Конце Времен.
– Но разве там же не сказано, мистер Берри, что это времена Антихриста, что люди будут жалеть, что родились, и что моровая язва, чума и смерть будут опустошать землю?
– Да. И это, бесспорно, сбылось.
– И еще там сказано, что будет построен Новый Иерусалим?
– Да.
– И я намерен найти его.
– Только Божьи слуги обрящут Иерусалим, мистер Шэнноу. Вы искренне верите, будто служите Всемогущему?
– Нет, мистер Берри. Хотя пытался и буду пытаться и впредь. Меня учили, что мир юн, что Христос умер триста лет назад и его смерть заставила океаны извергнуться. Однако я видел свидетельства того, что Темный Век нашего мира длился гораздо дольше. Вы знаете, есть люди, которые веруют, что Спаситель умер две с половиной тысячи лет назад?
– Еретики!
– Согласен с вами, и все же меня берет сомнение, не ближе ли они к истине, чем вы и я. Мне доводилось видеть обрывки старинных карт, на которых не показаны ни Израиль, ни Иудея, ни Вавилон – ни даже Рим. Но есть названия, не упомянутые в Писании. Мне надо узнать истину, мистер Берри.
– Для чего? Ведь нам же заповедано не искать знамений и прорицаний!
– И все же, когда собираются тучи, разве мы не достаем плащи?
– Справедливо, мистер Шэнноу, но какое имеет значение, был ли Темный Век после Спасителя нашего долгим или кратким? Если даже машины когда-то летали, какое значение это имеет? Не сказал ли Екклесиаст: «Нет ничего нового под солнцем», и все, что когда-либо было, будет снова?
– Вам доводилось слышать об Англии, мистер Берри?
– Одна из земель Темного Века, если не ошибаюсь. Они сберегли Книгу.
– Вы не знаете, где она была?
– Нет. А почему это важно для вас?
– Однажды я видел лист с напечатанным стихом: «И был Иерусалим воздвигнут в зеленой Англии прекрасной».
– Могу я предложить вам совет, мистер Шэнноу?
– Почему бы и нет? Мне часто их дают.
– Покиньте эти места. Продолжайте свои поиски. Если останетесь, то вы лишь принесете в этот дом смерть и отчаяние. Комитет объявил вас разбойником и зачинателем войн. Они вас повесят, сэр.
– Когда я был ребенком, мистер Берри, мои родители построили дом для моего брата и меня. Было это на берегу красивой реки, в краю плодородном, солнечном и необузданном, как грех. Мой отец обуздал эту землю: она приносила богатые урожаи и кормила наш скот. Затем явились какие-то люди, которым требовалась плодородная земля. Они убили моего отца и надругались над моей матерью, прежде чем перерезать ей горло. Мы с братом спаслись, хотя меня ранили копьем и я истекал кровью. Мой брат дотащил меня до реки, и мы поплыли вниз по течению. Нас приютил сосед-фермер, могучий мужчина с четырьмя сыновьями-силачами. Никто не осудил разбойников, убивших наших родителей. Такова была тогда жизнь.
– Обычная история, – признал Берри, – но времена меняются.
– Их меняют люди. Нас с братом учили веровать в любовь и прощение. Мы старались веровать, но те же налетчики, разжиревшие и набравшиеся новых сил, решили, что их земли им мало. Как-то ночью они напали на наш новый дом. Мой брат убил одного топором, а я другого из старого мушкета. Тем не менее победили они. На этот раз я спас моего брата, и мы ускакали на старом жеребце. Тогда мой брат потерял веру, но моя только окрепла. Два года спустя я вернулся и предал разбойников смерти. С тех пор я убил еще многих. Я никогда не крал, не обманывал, не лгал. Не нарушил я и заповеди «Не убий!». Я не разбойник, но я зачинатель войн. Я веду войну со злом и не опасен для честных людей. Только нечестивым следует бояться меня, а также тем, кто прислуживает нечестивым.
– Что случилось с вашим братом, мистер Шэнноу? Он вновь обрел веру?
– Мы оба научились ненавидеть. Я ненавидел разбойников и сеющих смерть, но он начал презирать честных людей, которые держались в стороне и позволяли разбойникам преуспевать. Нет, мистер Берри, он не обрел веру.
– Вы ожесточенный человек, мистер Шэнноу.
– Верно. Но я знаю, каков я, и не нарушаю своих правил. А вот вы, мистер Берри, вы веруете в Бога. И все-таки приехали в этот дом выгораживать убийц, встав на сторону нечестивых. Флетчер убил мужа фрей Тейбард. Его люди – шайка безбожных убийц. И даже сейчас, мистер Берри, вы сидите здесь, будто козел, ведущий овец на бойню, и смерть выжидает, пока мы беседуем.
– Как так? Вы говорите глупости!
– Неужели?
– Объясните!
Шэнноу покачал головой и улыбнулся:
– В деревьях к северу прячутся трое. Они приехали с вами?
– Нет, мистер Шэнноу, но поймите: пятьдесят обменных монет будут уплачены всякому, кто доставит в Ривердейл тело известного разбойника.
– Мне бы следовало отвезти трупы туда! – заметил Шэнноу. – И Майлс, и Поп были известными убийцами. В Сертейсе два года назад они убили семью переселенцев, и они ездили с Даниилом Кейдом, когда он грабил юго-запад.
– Я не верю вам, мистер Шэнноу.
– Не верить удобнее для вашей совести, мистер Берри.
Обед был съеден в молчании, и Берри вскоре уехал. Когда мул со святым исчез из вида, Эрик молча ушел в свою комнату и захлопнул дверь.
– Мне тревожно за него, – сказала Донна, когда они с Шэнноу убирали посуду.
– Он боится меня, Донна, я его не виню.
– Он ничего не ест, и ему снятся кошмары.
– Думается, твой друг Берри прав, и мне следует уехать. Но я боюсь за тебя. Когда я уеду, Флетчер вернется.
– Так не уезжай, Йон, останься с нами.
– Мне кажется, ты не понимаешь опасности. Я больше не человек, а ходячий кисет, набитый обменными монетами для всякого, кто решит нажиться на мне. Даже сейчас три человека в холмах собираются с духом, чтобы наброситься на меня.
– Я не хочу, чтобы ты уезжал, – сказала она.
Он протянул руку и ласково погладил ее по щеке.
– Хочу я только того, чего хочешь ты, но я знаю, что будет.
С этими словами он оставил ее, направился к комнате Эрика и постучал. Мальчик не ответил, и он снова постучал.
– Ну?
– Это Йон Шэнноу. Можно мне войти?
Молчание. А затем:
– Ну хорошо.
Эрик лежал на кровати лицом к двери. Он поднял глаза и увидел на Шэнноу рубашку своего отца. Раньше он этого как-то не заметил.
– Можно мне сесть, Эрик?
– Можете делать все, что захотите. Как я вам помешаю? – сказал мальчик с горечью.
Шэнноу придвинул стул к кровати и повернул его спинкой вперед.
– Хочешь поговорить об этом, Эрик?
– О чем об этом?
– Не знаю, Эрик. Я знаю только, что ты мучаешься. Хочешь поговорить о своем отце? О Флетчере? Обо мне?
– По-моему, мама хотела бы, чтобы меня тут не было, – сказал Эрик, садясь и обхватывая колени руками. – Тогда она могла бы проводить с вами все время.
– Она мне этого не говорила.
– Вы не нравитесь мистеру Берри. И мне тоже.
– Иногда я не нравлюсь самому себе, – сказал Шэнноу. – И тогда я принадлежу к большинству.
– Все было хорошо, пока вы не приехали, – сказал Эрик, закусил губу и отвел глаза, удерживая слезы. – Нам с мамой жилось отлично. Она спала здесь, и я не видел страшных снов. И мистер Флетчер был мне друг, и все было отлично.
– Я скоро уеду, – негромко сказал Шэнноу, и правда собственных слов была для него, как удар обухом. Вода в пруду успокаивается, рябь исчезает, и все возвращается к тому, что было.
– Как прежде, уже не будет, – сказал Эрик, и Шэнноу не возразил ему.
– Ты очень разумен, Эрик. Жизнь изменяется – и не всегда к лучшему. То, как человек справляется с этим, показывает, какой он закалки. Я думаю, ты справишься. Потому что ты сильный – сильнее, чем тебе кажется.
– Но я не сумею помешать им отобрать наш дом.
– Да.
– И мистер Флетчер заставит маму жить с ним?
– Да, – ответил Шэнноу, сглатывая и отгоняя от себя страшные образы.
– Я думаю, вам лучше погодить с отъездом, мистер Шэнноу.
– Пожалуй, что так. Было бы очень хорошо, если бы мы стали друзьями, Эрик.
– Я не хочу быть вашим другом.
– Почему?
– Потому что вы отняли у меня мою маму, и теперь я совсем один.
– Ты не один, хотя мне и не удастся убедить тебя в этом, несмотря на то, что одиночество я знаю, вероятно, больше, чем кто-либо в мире. У меня никогда не было друга, Эрик. Когда я был в твоем возрасте, моего отца и мать убили. Некоторое время меня растил наш сосед, Клод Вурроу. Потом и его убили, и с тех пор я всегда один. Я никому не нравлюсь. Я – Иерусалимец, Тень, Губитель разбойников. Где бы я ни был, меня будут ненавидеть и преследовать… или же использовать те, кто «лучше». Вот что такое одиночество, Эрик, – сидеть с испуганным ребенком и не уметь воззвать к нему, убедить даже его. Вот что значит одиночество. Когда я умру, Эрик, никто не будет меня оплакивать. Будто я и не жил вовсе. Понравится тебе быть таким одиноким, мальчик?
Эрик ничего не ответил, и Шэнноу вышел из комнаты.
Трое следили, как Шэнноу выехал со двора фермы и повернул на восток, к сосновому бору. Они быстро оседлали своих коренастых лошадок и поехали за ним.
Первым ехал Джеррик, потому что у него было длинное ружье – кремневое, заряжающееся с дула, и почти новое – каких-нибудь тридцати пяти лет. Прекрасное ружье: трое его прежних хозяев были из-за него убиты. Джеррик приобрел его в уплату за карточный долг два года назад и первым делом убил прежнего владельца, который выслеживал его, чтобы выкрасть ружье. В этом была какая-то поэтическая справедливость, хотя Джеррик не мог бы облечь свое ощущение в слова.
За ним ехали Пирсон и Стриж. Джеррик мог всецело на них полагаться… пока все трое оставались бедняками. Троица прибыла в Ривердейл совсем недавно, но бдительный Бард тут же взял их на заметку, порекомендовал Флетчеру, и это поручение было их испытанием для приема в Комитет.
«Выследите и убейте Иерусалимца». Если мишень будет неподвижной, лучше длинного ружья не найти ничего. А Стриж был искусным арбалетчиком. Пирсон лучше владел ножом, но мог и метнуть его с редкой точностью. Джеррик не сомневался, что они справятся со своей задачей без всякого труда.
– По-твоему, он решил уехать из этих мест? – спросил Стриж.
Джеррик презрительно пропустил вопрос мимо ушей, но Пирсон ухмыльнулся, показав щербатые зубы.
– А седельные сумки где? – сказал он.
– Тогда почему нам не подстеречь его на обратном пути? – спросил Стриж.
– А что, если он вернется ночью? – ответил Джеррик.
Стриж прикусил язык. Он был моложе своих товарищей и жаждал, чтобы к его словам прислушивались с уважением, но стоило ему открыть рот, как он навлекал на себя насмешки. Пирсон хлопнул белобрысого юнца по плечу и ухмыльнулся. Он знал, о чем думает паренек, но знал также и причину его огорчений: Стриж был так глуп, что не понимал, насколько он глуп. Но он все равно нравился Пирсону, и во многом они подходили друг другу. Оба чурались женщин, оба наслаждались ощущением власти, которое рождалось отсутствием совести и богоподобной радостью владения чьей-то жизнью, прежде чем уничтожить ее. Единственная разница заключалась в том, что Стриж наслаждался, убивая мужчин, а Пирсон обретал изысканное удовольствие, пытая женщин.
Джеррик в этом отношении был непохож на них. Убивая, он не испытывал ни радости, ни отвращения. Это была просто работа – вроде прополки грядок, рубки леса, свежевания кроликов. Работа, требовавшая быстроты исполнения. Развлечения Пирсона и Стрижа ему досаждали, а вопли жертв мешали спать.
Джеррику было под пятьдесят, и он подумывал о том, чтобы завести свое хозяйство и семью. В Ривердейле ферму он присмотрел себе – вместе с молодой вдовой, которой она принадлежала. На обменные монеты, полученные за Иерусалимца, он обзаведется шерстяной одеждой и приступит к ухаживанию. Вдове придется отнестись к нему серьезно, как к члену Комитета.
Трое последовали за Шэнноу вверх по склону в глубину соснового бора, а когда начало смеркаться, увидели его костер.
Они спешились, стреножили лошадок и поползли через кусты к пляшущим языкам пламени. Примерно в тридцати шагах от костра Джеррик различил силуэт Иерусалимца. Он сидел, прислонившись к дереву, нахлобучив широкополую шляпу на глаза.
– Сиди-сиди, раздумывай! – прошептал Джеррик, насыпая порох на полку мушкета. Он жестом направил Пирсона вправо, а Стрижа влево, чтобы они бросились на жертву, едва прогремит смертоносный выстрел. Они уползли, каждый на свое место.
Джеррик взвел курок и откинулся, упираясь локтем в колено. Дуло нацелилось на сидящую фигуру.
Что-то холодное прикоснулось к виску Джеррика.
И его голова разлетелась на куски.
Услышав выстрел, Пирсон пустил стрелу из арбалета. Она пронеслась над поляной, пронзила плащ Шэнноу и куст под ним. Стриж ринулся вперед, перепрыгнул через костер, и его нож повторил путь пирсоновской стрелы. Плащ свалился с куста вместе со шляпой, у Стрижа отвалилась челюсть. Тут что-то ударило его в спину, и в груди разверзлась дыра величиной с кулак взрослого мужчины. Он умер прежде, чем его тело ударилось о землю.
Пирсон ускользнул с места бойни и кинулся к своей лошади. Сорвал путы с ее ног, прыгнул в седло и ударами пяток погнал вперед. Мушкет Джеррика рявкнул как раз тогда, когда лошадь Пирсона понеслась галопом. Она рухнула на землю, Пирсон перелетел через ее шею, ударился спиной о дерево и растянулся на траве. Но тут же быстро перекатился в сторону и вскочил, сжимая нож.
– Покажись! – завопил он.
Иерусалимец вышел из-за деревьев прямо перед Пирсоном. В руке он сжимал пистолет с рукояткой из слоновой кости.
– Зачем вам меня убивать? – сказал Пирсон, уставившись на пистолет. – Я не вернусь. Уеду, и все тут.
– Кто вас послал?
– Флетчер.
– Скольких еще он послал?
– Больше никого. Мы не думали, что нам понадобятся помощники.
– Ваше имя?
– Зачем вам его знать?
– Чтобы надписать над вашей могилой. Как подобает.
Пирсон выронил нож.
– Меня зовут Пирсон, Алан Пирсон.
– А эти?
– Эл Джеррик и Зефус Стриж.
– Повернитесь, мистер Пирсон.
Пирсон закрыл глаза и начал поворачиваться.
Он даже не услышал выстрела, который его убил.
Йон Шэнноу въехал во двор в ту минуту, когда из облаков выплыла луна. Он вел на поводу двух низкорослых лошадок, а поперек его седла лежало длинное ружье. Донна стояла в дверях. На ней была белая блузка из тонкой шерсти и домотканая юбка, выкрашенная в алый цвет. Она только что причесала волосы, и в лунном свете они казались почти серебряными. Шэнноу помахал ей, проезжая мимо. Он пустил лошадок в загон, расседлал мерина и обтер его.
Донна прошла через двор и взяла Шэнноу за руку. Он наклонился и нежно ее поцеловал.
– С тобой все хорошо, Йон?
– Ага.
– О чем ты думаешь?
– Я думаю, что рядом с тобой я понимаю слова, долго ставившие меня в тупик. – Он поднес ее руку к губам и с благоговением поцеловал.
– Что ты понял? Какие слова?
– Стих из Библии.
– Скажи его мне.
– «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий.
Если имею дар пророчества и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто». Там есть и дальше, но мне нужна Книга, наизусть я не помню.
– Как прекрасно, Йон! Кто это написал?
– Человек по имени Павел.
– Он написал это для женщины?
– Нет, для всех людей. Как Эрик?
– Испугался, когда услышал выстрелы.
– Опасности нет, Донна, – сказал он мягко. – И у нас есть еще несколько дней вместе, прежде чем кто-нибудь сообразит, что они потерпели неудачу.
– У тебя усталый вид, Йон. Входи, отдохни.
– Каждая смерть умаляет меня, госпожа. И нет конца.
Она проводила его в дом и привернула фитили светильника. Он опустился в кожаное кресло, его голова откинулась. Донна осторожно сняла с него сапоги и укрыла толстым одеялом.
– Спи крепко, Йон. Сладких снов.
Она поцеловала его и пошла к себе в комнату. Дверь Эрика открылась, он стоял на пороге и протирал глаза.
– Он вернулся, мама? – шепнул мальчик.
– Да. С ним ничего не случилось.
– Он убил их всех?
– Думаю, да, Эрик. Ну-ка, назад в постель!
– Ты не побудешь со мной?
Она улыбнулась, отвела его к узкой кровати и легла рядом с ним. Он скоро уснул, но сон не шел к Донне Тейбард. За стеной был человек, который за несколько дней убил пятерых людей, – человек, живущий на грани святости, взыскующий невозможного. Он искал город, более не существующий, в краю, который никто не мог найти, во имя Бога, в которого мало кто верил, – память о мире отошедшего в область мифов.
И он любит ее… или думает, что любит, но для мужчины это одно и то же, размышляла Донна. И теперь он в ловушке, вынужден оставаться на месте, подобно магниту, притягивающему к себе смерть, и не может ни бежать, ни спрятаться. И он проиграет. Не будет Иерусалима для Йона Шэнноу, не будет дома для Донны Тейбард. Комитет затравит его, а Донна будет женщиной Флетчера… пока не надоест ему. Но даже зная все это, Донна была не в силах отослать Йона Шэнноу. Она закрыла глаза, и перед ее умственным взором непрошено всплыло его лицо, и она увидела, что смотрит, как он спит в кожаном кресле. В смутных лучах светильника его лицо выглядело таким мирным! Почти детским.
Донна открыла глаза в комнате Эрика. И не в первый раз пожалела, что Пресвитера больше нет с ней. Он, казалось, всегда знал, что следует делать, а до того, как годы иссушили его мудрость, умел читать в душах мужчин… и женщин. Но его нет, и не у кого искать помощи. Она подумала о грозном Боге Шэнноу, вспомнила кроткого, любящего Господа Эша Берри. Непостижимо, что они оба поклоняются одному и тому же божеству!
Оба – руно ягненка и кремень. Как и их Бог.
– Ты там, Бог Шэнноу? – прошептала она. – Ты слышишь меня? Что ты с ним делаешь? Почему так жестоко испытуешь? Помоги ему! Пожалуйста, помоги ему!
Эрик заворочался, забормотал во сне. Она поцеловала его, натянула одеяло ему под подбородок. Его глаза сонно открылись.
– Я люблю тебя, мама. Правда.
– И я люблю тебя, Эрик. Больше всего на свете.
– Папа меня никогда не любил.
– Да что ты! Конечно, он тебя любил! – шепнула Донна, но он уже спал.
Шэнноу проснулся за час до рассвета и открыл дверь в комнату Донны. Постель так и осталась застеленной. Он грустно улыбнулся, прошел в чулан с насосом и вновь увидел свое отражение.
– Quo vadis1, Шэнноу? – спросил он угрюмого серого человека в зеркале.
Со двора донесся стук лошадиных копыт, Шэнноу насторожился, проверил пистолеты и выскользнул через черный ход, прячась в лунных тенях, пока не выглянул из-за угла дома. Через луг почти до дома выстроились вереницей пять длинных фургонов, запряженных волами. У колоды с водой высокий мужчина как раз спрыгнул с вороного жеребца.
– Доброе утро, – сказал Шэнноу, вкладывая пистолеты в кобуры.
– Ничего, если мы напоим наших волов и лошадей? – спросил мужчина.
Солнце уже выглядывало из-за восточных гребней, и Шэнноу увидел, что он крепкого сложения и ему лет тридцать. Черная кожаная куртка для верховой езды с высокой талией, шляпа, украшенная единственным павлиньим пером.
– При условии, что вы натаскаете воды в колоду вон из того колодца, – ответил Шэнноу. – Куда держите путь?
– На северо-запад, за горы.
– В Чумные Земли? – переспросил Шэнноу. – Но их же все избегают! Как-то я встретил человека, который вернулся оттуда. У него выпали все волосы, а тело покрылось кровоточащими незаживающими язвами.
– Мы не верим, что виновата земля. А болезни проходят.