- -
- 100%
- +
Едва освободившись, более высокий мальчик кинулся наутек, но второй протянул руку и потрогал окровавленную щеку Шэнноу. Йон попытался улыбнуться ему, но поляна завертелась вокруг него с ужасающей быстротой.
– Беги, малый. Понимаешь? Беги!
Шэнноу попытался встать, но ноги у него подкосились, и он тяжело упал. Прополз несколько шагов и увидел перед собой лужицу с кристально-чистой водой. Глядя, как его кровь капает на воду и расплывается красными ленточками, Шэнноу усмехнулся.
– Он водит меня к водам тихим.
Мальчик последовал за ним, подергал за рукав.
– Еще придут! – сказал он, и Шэнноу зажмурился, стараясь сосредоточиться.
– Еще канны придут. Ты беги! – закричал мальчик.
Шэнноу вытащил пистолеты, выбил барабанные застежки, вынул барабаны и заменил их другими, полностью заряженными, которые достал из кармана куртки. Вставил застежки на место и убрал пистолеты в кобуры.
– Пусть придут, – сказал он.
– Нет. Много каннов. – Пальцы мальчика замелькали перед глазами Шэнноу. Десять, двадцать, тридцать, сорок…
– Я понял, малый. Помоги-ка мне встать.
Мальчик напрягал все силы, но Шэнноу был высоким мужчиной, и они углублялись в лес очень медленно. Тишину нарушили сердитые крики, яростные вопли, и Шэнноу услышал треск веток, топот – через подлесок продиралась целая орда. Он попробовал ускорить шаг, но упал и увлек мальчика за собой. Заставил себя подняться и заковылял дальше. Из кустов вынырнула фигура, вымазанная голубой и желтой краской. Правая рука Шэнноу опустилась, поднялась, и пистолет подпрыгнул в его пальцах. Воин исчез из подлеска. Мальчик побежал вперед, снял путы с мерина и вскочил в седло. Шэнноу, покачиваясь, сделал несколько шагов, ухватил луку седла и кое-как взобрался на него позади мальчика.
Из-за деревьев выскочили трое. Мерин шарахнулся и сорвался с места размашистой рысью. Шэнноу чуть не свалился на землю, но мальчик успел протянуть руку за спину и ухватить его. Шэнноу кое-как умудрился вложить пистолет в кобуру, и тьма нагнала его. Он навалился на мальчика, а мерин галопом несся в сторону заката. Мальчик рискнул оглянуться. Канны прекратили преследование и возвращались в лес. Мальчик придержал мерина и ухватил Шэнноу за пояс, стараясь удерживать его в прямом положении.
Это было нелегко, но Села был сильным, и этому человеку он был обязан жизнью.
Донна Тейбард громко вскрикнула. Эрик натянул вожжи, ударил ногой по тормозу, и фургон остановился. Мальчик перелез через спинку козел и перебрался через кули с провизией туда, где, рыдая, сидела его мать.
– Что с тобой, мама? – спросил он испуганно.
Донна испустила тяжелый вздох.
– Шэнноу, – сказала она. – Мой бедный, бедный Йон!
На гнедом подъехал Кон Гриффин и спешился. Он ничего не сказал, а забрался в фургон и встал на колени перед рыдающей женщиной. Подняв глаза на его сильное лицо, она прочла в нем тревогу за нее.
– Он убит.
– Вам приснился сон, фрей Тейбард.
– Нет. Он спас двух детей от раскрашенных дикарей, а теперь погребен глубоко под землей.
– Это только сон, – настаивал Гриффин, положив могучую ладонь ей на плечо.
– Вы не понимаете, мистер Гриффин. Я владею особым даром. Мы направляемся к двум озерам. Место это окружено соснами. Там живет племя, красящее тела голубой и желтой краской. Шэнноу убил многих и спасся с мальчиком. А теперь он мертв. Поверьте мне!
– Вы экстрасенс, Донна?
– Да… нет. Я всегда могу увидеть тех, кто мне близок. Шэнноу похоронен.
Гриффин погладил ее по плечу и вышел из фургона.
– Что случилось, Кон? – окликнул его Этан Пикок. – Почему мы остановились?
– Фрей Тейбард плохо себя чувствует. Сейчас снова тронемся, – ответил Гриффин и обернулся к Эрику: – Оставь ее, малый, садись на козлы.
Он вспрыгнул в седло и поехал вдоль каравана к своему фургону.
– Чего мы останавливались-то? – спросил Берк.
– Ничего такого, Джим. Приготовь мои пистолеты.
Берк перебрался с козел в фургон и открыл шкатулку орехового дерева, отделанную медью. Внутри лежали два двуствольных кремневых пистолета с резными рукоятками. Берк насыпал на полки порох из костяного рожка и снял седельные кобуры с гвоздя, вбитого в стенку фургона.
Кон Гриффин пристегнул кобуры к седлу и сунул в них пистолеты. Ударив гнедого пяткой, он рысцой направился к фургону Маддена.
– Что-то не так? – спросил бородатый фермер, и Гриффин кивнул.
– Отдай вожжи сыну. Жду тебя у головного фургона.
Гриффин повернул коня и направился к первому фургону. Если Донна Тейбард не ошиблась, каравану угрожает серьезная опасность. Он выругался, так как не сомневался, что ее видение подтвердится.
Несколько минут спустя к нему присоединился Мадден верхом на темно-сером мерине семнадцати ладоней в холке. Высокий, худой, костлявый, с коротко подстриженной черной бородой, но без усов. Темные, глубоко посаженные глаза, губы сжаты плотно и сурово. На сгибе левой руки покоилось длинноствольное ружье, на боку висел охотничий нож с костяной рукояткой.
Гриффин рассказал ему об опасениях Донны.
– Ты думаешь, она права?
– Выходит так. В дневнике Кардигана упоминаются голубые и желтые полоски.
– Так что же нам делать?
– У нас нет выбора, Джейкоб. Волам и лошадям необходим отдых на сочном пастбище. Мы должны двигаться вперед.
Фермер кивнул.
– Неизвестно, велико ли племя?
– Никаких упоминаний.
– Не нравится мне это, но я считаю, как ты.
– Предупреди все семьи. Пусть держат оружие наготове.
Караван продолжал путь, и под вечер лавовые пески остались позади. Почуяв воду, волы прибавили шагу, и фургоны покатили быстрее.
– Придержите их! – загремел Гриффин, и возницы ударили по тормозам, но без толку. Фургоны взобрались на зеленый склон и, громыхая и раскачиваясь, двинулись вниз к речке и двум широким озерам. Гриффин оставался возле головного фургона, всматриваясь в высокую траву, не заколышется ли она не от ветра.
Едва первый фургон достиг воды, как на козлы вспрыгнула желто-голубая фигура и вонзила кремневый нож в мясистое плечо Аарона Фелпса. Книжник ударил нападавшего, тот потерял равновесие и упал на землю. Внезапно со всех сторон появились желто-голубые воины. Гриффин выхватил пистолеты и взвел курки. К нему кинулся один с дубинкой. Гриффин выстрелил ему в грудь и пустил коня рысью. Прогремело длинноствольное ружье Маддена, и дикарь упал с перебитым хребтом. Заговорили другие пистолеты, и воины обратились в бегство.
Гриффин подъехал к фургону Маддена в конце каравана.
– Что думаешь, Джейкоб?
– Думаю, они вернутся. Нам лучше наполнить бочонки и ехать, пока не найдем открытого места.
Двое были ранены: в плече Аарона Фелпса зияла глубокая рана, а младший сын Мэгги Эймс получил удар копья в ногу. Четыре дикаря были убиты наповал, и многие получили раны, но сумели добраться до спасительного леса.
Гриффин спешился возле трупа.
– Погляди-ка на его зубы! – сказал Джейкоб Мадден.
Все передние зубы были обточены в острые клинья.
К Гриффину подошел Этан Пикок и тоже уставился на труп.
– И безмозглые дураки, вроде Фелпса, хотят, чтобы мы поверили их измышлениям о Темном Веке! – сказал он. – Вы можете представить себе такого вот ублюдка летающим на машине? Его и человеком-то не назовешь!
– Будь ты проклят, Этан! Нашел время для споров! Скорее наполняй свои бочонки!
Гриффин подъехал к фургону Фелпса. Донна Тейбард тщетно старалась остановить кровь, продолжавшую обагрять плечо раненого.
– Рану надо зашить, Донна, – сказал Гриффин. – Сейчас вернусь с иглой и нитками.
– Я умру, – простонал Фелпс. – Я знаю!
– От такой-то царапины? Да никогда! – объявил Гриффин. – Хотя, клянусь Богом, до того с ней намучаешься, что еще пожалеешь, что жив остался!
– Они вернутся? – спросила Донна.
– Все зависит от того, насколько велико их племя, – ответил Гриффин. – Но, думается, еще разок они попытаются. Эрик наливает ваши бочонки?
– Да.
Гриффин вернулся с иглой и нитками, потом осмотрел свои пистолеты. Все четыре ствола оказались разряженными, хотя он помнил только один свой выстрел. Странно, как инстинкт берет верх над разумом, подумал он и отдал пистолеты Берку для перезарядки. Мадден с шестью другими мужчинами наблюдал за опушкой леса, не появятся ли дикари, а Гриффин следил, как наполняются бочонки.
Перед тем как начало смеркаться, он распорядился, чтобы фургоны отъехали от деревьев на плоскую луговину дальше к западу. Там из веревок соорудили временный загон и пустили в него пастись выпряженных волов.
Мадден расставил дозорных по периметру лагеря, и все приготовились ждать второго нападения.
Сны Шэнноу были окрашены кровью и огнем. На лошадином скелете он ехал через пустыню, полную могил, пока не увидел беломраморный город и золотые ворота. Их блеск ослепил его.
– Впустите меня! – крикнул он.
– Зверю сюда доступа нет, – ответил неведомый голос.
– Я не зверь.
– Тогда кто ты?
Шэнноу посмотрел на свои руки и увидел, что они покрыты змеиной чешуей в черно-серых разводах. Голова у него мучительно болела, и он потрогал рану.
– Впустите меня. Я истекаю кровью.
– Зверю сюда доступа нет.
Шэнноу громко закричал – его пальцы коснулись лба и нащупали рога – длинные, острые, они источали кровь, которая с шипением закипала, едва ее капли касались земли.
– Хоть ответьте мне, Иерусалим ли это?
– Тут нет разбойников, Шэнноу, чтобы убивать их. Поезжай дальше.
– Мне некуда ехать.
– Ты выбрал путь, Шэнноу. Следуй ему.
– Но я взыскую Иерусалима!
– Возвратись, когда волк и ягненок будут пастись вместе и лев, как вол, будет есть солому.
Шэнноу проснулся… Его похоронили заживо! Он пронзительно вскрикнул, и слева от него отдернулась занавеска. Комната по ту ее сторону была освещена. На постель рядом с ним осторожно присел старик.
– Ничего не опасайтесь! Вы – в Землянке Лихорадок. Все будет хорошо. Когда поправитесь, то сможете уехать, когда пожелаете.
Шэнноу попытался сесть, но голова болела невыносимо. Он поднес ладонь ко лбу, опасаясь, что она упрется в рога, однако нащупал только холщовую повязку и обвел взглядом тесное помещение. Ничего, кроме постели и огня, разведенного под белыми камнями очага. Жар, исходивший от них, обжигал.
– У вас была лихорадка, – сказал незнакомец. – Я ее вылечил.
Шэнноу лег поудобнее и тотчас заснул.
Когда он проснулся, старик все так же сидел возле него. Одет он был в куртку из овчины без всяких украшений и штаны из кожи, мягкой, точно ткань. Совершенно лысая макушка, но волосы ниже были густыми, волнистыми и почти достигали плеч. Лицо, решил Шэнноу, доброе, а зубы на редкость белые и ровные.
– Кто вы? – спросил Шэнноу.
– Я уже давно не пользуюсь своим именем, а здесь меня зовут Каритас.
– Я Шэнноу. Что со мной?
– Полагаю, у вас треснул череп, мистер Шэнноу. Вам было очень плохо. Мы все боялись за вас.
– Все?
– Вас сюда привез юный Села. Вы спасли ему жизнь в восточном лесу.
– А второй мальчик?
– Он не вернулся, мистер Шэнноу. Боюсь, его снова схватили.
– Мои пистолеты и седельные сумки?
– В целости и сохранности. Интересные пистолеты, если мне позволено так сказать. Копии «кольта» тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года. Оригинал был превосходным оружием по меркам капсюльных пистолетов.
– Это лучшие пистолеты в мире, мистер Каритас.
– Просто Каритас, и да, полагаю, вы правы – ведь пока еще никто не открыл Смит и Вессон сорок четвертого калибра в русском варианте, и уж тем более «люгер» тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Сам я всегда высоко ставил «браунинг». Как вы себя чувствуете?
– Не очень, – признался Шэнноу.
– Вы чуть не умерли, друг мой. Лихорадка была очень сильной, не говоря уж о тяжелом сотрясении мозга. Не понимаю, как вам после такого удара удалось сохранить сознание, хотя бы на короткий срок.
– Я не помню, как меня ударили.
– Вполне естественно. За вашей лошадью ухаживают со всем старанием. Наши мальчики впервые увидели лошадь, и тем не менее Села привез вас сюда, проскакав всю дорогу, словно кентавр. Невольно начинаешь верить в генетическую память.
– Вы говорите загадками.
– Верно. И утомляю вас. Отдыхайте, поговорим утром.
Шэнноу уплыл во тьму, а проснувшись, увидел возле своей постели молодую женщину. Она накормила его бульоном и обтерла тряпками, смоченными в прохладной воде. Когда она ушла, вошел Каритас.
– Вижу, вам стало лучше, у вас хороший цвет лица, мистер Шэнноу. – Старик позвал, и в Землянку Лихорадок спустились двое мужчин помоложе. – Отнесите-ка мистера Шэнноу на солнечный свет. Он будет ему полезен.
Они подхватили нагого Шэнноу на руки, вынесли из землянки и уложили на одеяла под лиственным навесом. Несколько игравших поблизости детей уставились на незнакомца широко раскрытыми глазами. Шэнноу поглядел вокруг: более тридцати хижин, слева по голубым и розовым камешкам весело журчал ручей.
– Красиво, верно? – спросил Каритас. – Люблю это место. Истинный рай, если бы не канны.
– Канны?
– Каннибалы, мистер Шэнноу.
– Да-да, помню.
– В сущности, очень печально. Такими их сделали Прежние, загрязнив сушу и море. Канны были обречены на вымирание. Они явились сюда двести лет назад, когда начались моровые поветрия. Меня тогда здесь еще не было, не то я посоветовал бы им держаться отсюда подальше. Тогда камни по ночам светились, и ничто живое не могло выжить. У нас до сих пор высок процент раковых заболеваний, однако основному воздействию, видимо, подвергаются мозг и железы внутренней секреции. Некоторые регрессируют. У других развиваются редкие экстрасенсорные способности. А некоторые из нас просто словно бы живут вечно.
Шэнноу решил, что старик – сумасшедший, и закрыл глаза. Боль в висках усилилась.
– Мой милый, – сказал Каритас, – извините меня. Элла, принеси коку.
К ним подошла молодая женщина с деревянной чашкой, в которой колыхалась темная жидкость.
– Выпейте-ка, мистер Шэнноу.
Он послушался. Жидкость оказалась горькой, и он поперхнулся, но несколько секунд спустя боль в голове притупилась, а потом и совсем прошла.
– Так-то лучше! Мистер Шэнноу, я взял на себя смелость осмотреть ваш багаж, и как вижу, вы читаете Библию.
– Да. А вы?
– Почитывал, пока вы были без сознания. Давненько я не видел Библии. В том, что после падения сохранилось порядочно экземпляров, ничего особенно удивительного нет. Она ведь оставалась бестселлером каждый день каждого года. Не удивлюсь, если Библий больше, чем людей.
– Значит, вы неверующий?
– Напротив, мистер Шэнноу. Тот, кто наблюдает конец мира, очень быстро обретает веру.
Шэнноу приподнялся и сел.
– Всякий раз, когда вы говорите, я почти понимаю вас, но затем вы словно переноситесь куда-то еще. «Люгеры», «кольты», бестселлеры… Я не понимаю, о чем идет речь.
– Естественно, мой мальчик. Разве не сказано в Библии: «Я творю новое небо и новую землю, и прежние уже не будут вспоминаемы и не придут на сердце»?
– Вот первое из всего вами сказанного, что я понял. Где фургоны?
– Какие фургоны, мистер Шэнноу?
– Я ехал с караваном.
– Мне о нем ничего не известно, но, когда поправитесь, вы сможете отыскать его.
– Ваше имя мне знакомо, – сказал Шэнноу, – но я никак не могу сообразить почему.
– Каритас. «Любовь» по-гречески. Если я говорю голосами человеческими и ангельскими, а каритас не имею… милосердия, любви… Вспомнили?
– Мой отец повторял это, – сказал Шэнноу с улыбкой. – Вера, Надежда и Каритас. Да-да.
– Вам следует почаще улыбаться, мистер Шэнноу, это вам очень идет. Скажите, сэр, почему вы рисковали жизнью ради моих малышей?
Шэнноу пожал плечами.
– Если этот вопрос требует ответа, я его не знаю. У меня не было выбора.
– Я решил, что вы мне нравитесь, мистер Шэнноу. Наши дети называют вас Громобоем и считают, что вы, быть может, какой-то бог. Что я – бог, они знают и думают, что вы, быть может, бог смерти.
– Я человек, Каритас. Вы это знаете. Объясните им.
– Божественность не тот дар, мистер Шэнноу, от которого небрежно отказываются. Вы станете героем их легенд до конца времен – поражая каннов громами, спасая их принцев. В один прекрасный день они, возможно, начнут вам молиться.
– Это будет богохульством.
– Только если отнестись к этому серьезно. Но ведь вы же не Калигула. Вы голодны?
– От вашей болтовни у меня голова пошла кругом. Давно вы здесь?
– В этом поселке? Примерно одиннадцать лет. И вы должны извинить меня за болтовню, мистер Шэнноу. Я один из последних людей погибшей расы, и порой мое одиночество безмерно. Я нашел ответы на вопросы, которые ставили людей в тупик тысячу лет. И нет никого, кому я мог бы их сообщить. У меня есть лишь это маленькое племя; некогда они были эскимосами, а теперь служат пищей для каннов. Это невыносимо, мистер Шэнноу.
– Откуда вы, мистер Каритас?
– Из Лондона, мистер Шэнноу.
– Где это отсюда – на севере, на юге?
– По моим расчетам, сэр, на севере. И он скрыт под миллионами тонн льда в ожидании, что его найдут в следующем тысячелетии.
Шэнноу сдался и растянулся на одеяле, отдаваясь сну.
Хотя Каритас, несомненно, был сумасшедшим, жизнь поселка он организовал безупречно, и все жители глубоко его почитали. Шэнноу лежал на своих одеялах в тени и наблюдал за происходящим вокруг. Хижины были все одинаковы: прямоугольные, построенные из бревен, обмазанных глиной, со скошенными кровлями, нависающими над входными дверями. Сами кровли, казалось, были сложены из переплетенных веток и сухой травы. Крепкие жилища, без украшений. К востоку от поселка виднелся большой бревенчатый сарай (для хранения зимних запасов, объяснил Каритас), а рядом с ним дровяной навес семи футов в высоту и пятнадцати в глубину. «Зимы здесь, на равнине, – сказал Каритас, – очень суровы».
На ближних холмах Шэнноу заметил стада пасущихся овец и коз – они были общей собственностью, как он узнал. В поселке Каритаса жизнь, казалось, текла упорядоченно и спокойно.
И жители отличались дружелюбием: никто не проходил мимо Шэнноу без поклона и улыбки. Они не были похожи ни на кого из тех людей, с которыми Шэнноу довелось встречаться в его странствованиях. Их кожа отливала тусклым золотом, глаза были широко расставлены и почти раскосые. Женщины – выше мужчин и отличались красивым сложением. Некоторые были беременны. Стариков Шэнноу почти не видел, но затем сообразил, что их хижины расположены в западном конце поселка – поближе к ручью и в месте, укрытом обрывом от холодных северных ветров.
Мужчины были коренасты и ходили с оружием непривычного вида – луками из рога и ножами из темного кремня. С каждым днем Шэнноу знакомился со все новыми жителями поселка, и особенно близко узнал мальчика Селу и темноглазую девушку по имени Куропет, которая подолгу сидела возле него, смотрела на его лицо и молчала. Ее присутствие смущало Иерусалимца, но он не находил нужных слов, чтобы отослать ее.
Выздоровление его шло мучительно медленно. Рана на виске зажила скоро, но вся левая сторона лица онемела, а силы левой руки и ноги убыли наполовину. Пытаясь ходить, он волочил ногу и часто спотыкался. Пальцы на левой руке постоянно затекали, и стоило ему подержать в них какой-нибудь предмет дольше нескольких секунд, как руку сводила судорога и пальцы непроизвольно разжимались.
В течение месяца Каритас приходил в хижину Шэнноу через час после рассвета и растирал ему левую руку и пальцы. Шэнноу был близок к отчаянию. Всю жизнь он привык полагаться на свою силу и, лишившись ее, чувствовал себя беззащитным и – хуже того – бесполезным.
В начале пятой недели Каритас заговорил на эту щекотливую тему:
– Мистер Шэнноу, вы вредите себе. Ваша сила не вернется, пока вы не найдете в себе мужества бороться за нее.
– Я с трудом поднимаю руку, – ответил Шэнноу, – и волочу ногу, будто сухой сук. Так что, по-вашему, могу я сделать?
– Вступить в бой, как вы вступили в бой с каннами. Я не врач, мистер Шэнноу, но мне кажется, у вас был небольшой инсульт, так это называется, если не ошибаюсь. Сгусток крови закупорил сосуд мозга, вызвав легкий паралич левой стороны.
– Насколько вы в этом уверены?
– В достаточной степени. То же случилось с моим отцом.
– И он поправился?
– Нет, умер. По слабости духа сразу слег в постель и больше не вставал.
– Так как же мне бороться с таким недугом?
– Послушайтесь меня, мистер Шэнноу, и я вам покажу.
Каждый день Каритас часами заставлял Иерусалимца выполнять почти непосильные упражнения. Вначале от Шэнноу требовалось всего лишь десять раз поднять и опустить левую руку. Шэнноу поднимал ее только шесть раз – и только на восемь дюймов. Затем Каритас вложил в левую руку Шэнноу мяч из туго скрученной полоски кожи.
– Сожмите его сто раз утром и еще сто раз перед сном.
– Мне придется потратить на это весь день.
– Так потратьте весь день. Но выполните упражнение.
Каждый день после полудня Каритас заставлял Шэнноу обойти с ним поселок, что требовало примерно четырехсот шагов.
Шли недели, а состояние Шэнноу почти не улучшалось. Однако Каритас – замечавший все – радостно вскрикивал, когда рука поднималась на четверть дюйма выше обычного, рассыпался в поздравлениях и, подозвав Селу или Куропет, требовал, чтобы Шэнноу повторил движение. После чего следовали восторженные хвалы, особенно из уст девушки Куропет, которая, по выражению Каритаса, «втюрилась» в больного.
Шэнноу понимал уловки Каритаса, но его ободряла искренняя радость старика, и с каждым новым днем он упражнялся все усерднее.
По ночам он лежал на своих одеялах, сжимал мяч, считая вслух, а его мысли уносились к Донне, к каравану. Он ежечасно ощущал разлуку с ней, но не сомневался, что благодаря своему дару она может видеть его каждый день и знает, как он старается, лишь бы снова увидеться с нею.
Как-то утром, когда Шэнноу и Каритас прогуливались по поселку, Иерусалимец остановился и посмотрел на дальний холм. Листва была еще зеленой, но в середине словно мерцал на солнце золотой ливень.
– Какая дивная красота! – сказал Шэнноу. – Так и кажется, что это дерево с золотыми монетами ждет, кого бы ему озолотить.
– Здесь осенью много всякой красоты, – негромко сказал Каритас.
– Осенью? А, да! Я как-то запамятовал, что пробыл тут так долго.
– Всего два месяца.
– Мне нужно отправиться в путь до зимы, не то все следы заметет.
– Мы сделаем для вас все, что в наших силах, мистер Шэнноу.
– Поймите меня правильно, мой друг. Я безмерно вам благодарен, но мое сердце не здесь. Вы когда-нибудь любили женщину?
– Боюсь, что не одну. Но вот уже тридцать лет, как я никого не люблю. Чейнис вчера ночью родила дочку. Одиннадцатый младенец за это лето в моем маленьком племени. Недурно, э?
– Которая из них Чейнис?
– Высокая, с родимым пятном на виске.
– А, да! И как она?
– Прекрасно. А вот ее муж разочарован – он хотел мальчика.
– Ваше племя преуспевает, Каритас. Вы прекрасный вождь. Сколько тут жителей?
– Считая с новорожденными, восемьдесят семь. Нет, восемьдесят восемь. Я не сосчитал сына Дуала.
– Порядочная семья.
– Она была бы больше, если бы не канны.
– Они часто устраивают налеты?
– Нет. На поселок они ни разу не нападали. Не хотят согнать нас отсюда. Мы – отличный источник развлечения… и пищи. Обычно они устраивают засады на наших охотников.
– Вы как будто не питаете к ним ненависти, Каритас. Когда вы упоминаете их, ваше лицо выражает только сожаление.
– Они не виноваты в том, что стали такими, мистер Шэнноу. Причина – этот край. Я знаю, вы сочтете меня отпетым лжецом, но когда канны пришли сюда, они были обыкновенными земледельцами. Может, причиной явилась вода или нечто в воздухе – не знаю. Но из года в год это нечто изменяло их. Подарок от моего поколения! Мы всегда были щедры на смертоносные дары.
– Я знаком с вами уже два месяца, – сказал Шэнноу, – и не понимаю, почему вы так упорно настаиваете на своих небылицах. Я знаю, вы очень умны, а вы должны знать, что я не глуп. Почему же вы продолжаете играть в эти загадки?
Каритас опустился на траву и жестом пригласил Шэнноу сесть рядом с ним.
– Мой милый мальчик, настаиваю я потому, что так все и было. Но, предположим, этот край воздействовал и на меня, и это лишь фантазии, бред. Я полагаю, что говорю правду, моя память утверждает, что это правда, но ведь я могу быть и просто сумасшедшим. Так ли уж это важно?
– Для меня важно, Каритас. Вы мне нравитесь. Я у вас в долгу.
– Вы ничего мне не должны. Вы ведь спасли Селу. Однако одно меня заботит: направление, в котором двигались ваши фургоны. Вы назвали северо-запад?
– Да.
– А намерения повернуть на восток не было?