Эхо Bookового леса. Роман-надежда
- -
- 100%
- +
С тех пор коллеги, помня о том, что «у стен есть уши», перестали не только шутить, но и разговаривать друг с другом. В результате чего «благочестивая тишина» воцарилась не только на совещаниях, но также на защите диссертаций и дипломных работ. Чему, впрочем, некоторые были рады. Особенно те студенты и соискатели, чьи бездарные труды могли рассыпаться в прах от пары неудобных вопросов. И хотя многие понимали, что в новых условиях наука из поиска истины стала превращаться в рутинную бюрократическую писанину, говорить об этом никто не решался. Надеясь, что однажды ветер перемен, который принес в университет нового ректора, переменится, и вместе с ним покинет Реймс вся его команда, в том числе «братец кролик», как студенты в шутку прозвали своего декана.
Рэббита студенты невзлюбили сразу. Не только потому, что коренастый, суетный, рыжебородый, с вечно бегающими по сторонам глазками декан, действительно, был похож на кролика, и, как кролик, был также труслив и сер. Всё это студенты могли бы простить. Но, когда Рэббит, стараясь предугадать «полёт мысли» ректора, предложил ввести на факультете раздельное обучение юношей и девушек, чтобы ты «меньше отвлекались от учёбы», снести этого студенты не смогли и оформили ненавистному декану подписку на журнал «Кролиководство в Империи». На реальный печатный журнал. В личный почтовый ящик. На весь год. В количестве ста экземпляров! Рэббит, как всегда, промолчал. Однако выводы сделал. Быстро вычислил зачинщиков и добился их отчисления. Больше с ним не связывались.
Разговор с Софи декан начал с того, что у Рэббита получалось лучше всего – постарался придать предстоящей беседе особый вес и значение.
– Прежде всего, должен предупредить, Софи, что всё услышанное в этом кабинете должно остаться между нами. Поскольку я беседую с тобой – Рэббит намеренно перешел на ты, чтобы ещё в начале разговора, показать собеседнику, кто здесь главный – выполняя ответственное поручение одного очень важного лица, которое этим разговором оказало нам высокое доверие, пригласив к участию в поистине великом событии.
Доктор Рэббит был опытным переговорщиком и понимал, что, позволив собеседнику почувствовать себя частью чего-то большого и важного, он не только тешил его самолюбие, но и нажимал на кнопки, о существовании которых сам человек, порой, не догадывался. Тем более студент или студентка, весь жизненный опыт которых, как и биография, легко умещались на стандартном листе бумаги.
Со стороны это было похоже на перехват управления. Причем весьма изощренным способом. В результате чего человек, который ещё недавно самостоятельно решал, куда ему идти и что думать, добровольно от этого отказывался и передавал бразды управления собой новому вознице. Дальнейшее было «делом техники» и зависело от того, кто является вашим собеседником. Так клерку можно было пообещать должность во влиятельной международной корпорации, молодому чиновнику – кресло в номенклатуре, начинающему ученому – место в докторантуре, бандиту – положение в авторитетной банде, а романтику с горячим сердцем – перспективу изменить и улучшить мир.
Но только с одним условием – обязательно в «команде», и для этого признать интересы «команды» выше своих, а, в идеале, вообще отказаться от всего «своего» – вкусов и увлечений, мыслей и чувств, убеждений, прав и свобод. При этом вопрос, почему я должен довериться этой «команде» или «системы», задать себе решались немногие. Поскольку он казался непозволительно дерзким. Особенно, тем юным и чистым сердцам, в которых пламя братской любви ещё не погасло. Именно поэтому добычей «системы» часто становились самые скромные и лучшие из людей.
София Персон не была исключением. Привыкшая с детства не выпячивать себя и доверять взрослым, она даже не подумала о том, что за предложением декана может скрываться какой-то подвох. Тем более что Рэббит не сразу заговорил о деле, но сначала долго хвалил Софи за примерную учёбу, называл «гордостью родителей» и «надеждой науки», после чего заверил, что «сделает всё зависящее, чтобы судьба Софи сложилась успешно». И когда декан перешёл к сути вопроса, он показался девушке сущим пустяком. Оказалось, что всё, о чём Рэббит хотел попросить Софи – заглянуть в университетскую телестудию и поучаствовать в конкурсном отборе на должность ведущей новостей. И хотя это было не совсем то будущее, о котором мечтала Софи, она с лёгкостью приняла предложение, и тем же вечером исполнила всё, о чём просил декан.
Работа в студии заняла от силы полчаса. Сначала Софи прошла фотопробы. Затем редактор предложил озвучить за кадром три коротких сюжета. В первом из них речь шла об открытии новой детской площадки. Во втором – о выпускниках военной кафедры, обещавших верой и правдой служить Империи. Третий сюжет был прогнозом погоды, точнее, непогоды, сулившей горожанам грозы и тучи, «нависшие над городом огромными тёмными глыбами» – почему-то именно эти слова врезались в память, но заканчивался надеждой на новые солнечные дни. Вся премудрость заключалась в том, что произносить слова нужно было громко и чётко, с жизнеутверждающей интонацией, с чем девушка легко справилась.
Прощаясь, редактор попросил Софи «до времени» никому об их встрече не рассказывать. Даже лучшей подруге. Формально, чтобы не вызвать тем самым ревности или зависти. Но это было лишним. Поскольку засыпать пришлось в одиночестве. Элен куда-то запропастилась. Что, впрочем, бывало уже не раз.
Единственное, что не давало покоя, когда, пытаясь заснуть, Софи перебирала в памяти события прошедшего дня – почему Рэббит с таким пафосом говорил о, вообщем, самой обычной работе? Что-то здесь «не клеилось», как сказала бы Элен. Но что? Это Софи поняла позже. Когда наступил Тот Самый День.
Глава 5. Трепанация сознания
Последний день июня 2182 года София Персон провела, как в тумане, обложившись книгами, листая конспекты, пересматривая видеозаписи лекций и семинаров, практически не выключая компьютер, непрестанно что-то печатая, набирая, форматируя, исправляя, дополняя, открывая и сохраняя.
Выпускной экзамен был назначен на 1 июля и совмещен с защитой дипломной работы. Таким образом, что, если защита проходила успешно, экзамен отменялся. Но, если студент заваливал диплом, дальше спасти его могло только чудо. Как и большинство однокурсников, Софи в чудеса не верила. Поэтому ей оставалось одно – зубрить, зубрить и ещё раз зубрить. И она зубрила.
Единственной тонкой ниточкой, которая соединяла Софи с окружающим миром, была Элен. Но та, казалось, совершенно забыла об экзаменах и часами пропадала в городе. Точнее, в его центральных кварталах, вокруг которых было выставлено оцепление, в три линии опоясавшее Реймский собор. Не для того, чтобы сохранить, уберечь, спасти храм от нашествия варваров, но, наоборот, чтобы заминировать и взорвать и тем самым нанести сокрушительный удар по древнему врагу Империи – христианской Церкви, всё ещё дерзавшей жить по своим законам.
Как и любая масштабная кампания, борьба с христианами требовала соответствующей подготовки. Своего рода «трепанации сознания», призванной сделать белое – чёрным, а чёрное – белым. Чем уже много лет занималось Имперское Управление социальной инженерии, без устали производившее новые программы, концепции и «дорожные карты», которые быстро становились обязательными для исполнения.
Так было и на этот раз. С лёгкой руки Управления, с 1 июля 2182 года на всём пространстве Империи вводилось новое летоисчисление, знаменовавшее наступление Новой Мирной Эпохи. В связи с чем, все христианские символы объявлялись устаревшими, подлежали забвению или, как Реймский собор, уничтожению. Поскольку «забыть» столь величественный храм можно было только одним способом – уничтожив его.
Пока Софи, зарывшись в учебники, готовилась к выпускному экзамену, а Элен пыталась привлечь к себе внимание капрала, стоявшего в оцеплении на углу Rue Chanzy и Rue Libergier – улиц Шанзи и Либержье, за спинами этого оцепления подрывники крепили на стены храма взрывчатку.
А что же жители Реймса? Они смотрели на происходящее с удивлением. Однако без возмущения. Немногочисленные прихожане собора, привыкшие ничего не делать без благословения, ждали указаний священников, а те, в свою очередь, распоряжений епископа, который изменить ничего не мог, поскольку собор давно уже находился в собственности городских властей. Что касается остальных горожан, то для них всё это было не так уж и важно.
Конечно, были и сомневающиеся, которым было адресовано выступление мэра города месье Бэвара7, заявившего, что, освободившись от бремени содержания собора, мэрия сможет отремонтировать ещё больше улиц и площадей, разбить больше парков и скверов. «А что касается туристов, – успокоил горожан месье Бэвар, – то, как известно, ничто так не привлекает публику и не обходится так дёшево, как развалины. Поэтому без туристов город не останется».
Из-за того ли, что медиаканалы крутили выступление мэра каждые полчаса, или потому, что события развивались необычайно стремительно, никто из горожан на улицу так и не вышел и на защиту собора не встал.
Нельзя сказать, чтобы, готовясь к экзаменам, София ничего об этом не знала. Знала! Виной чему была всё та же Элен, которая впервые пришла к собору вечером 28 июня и, увидев оцепление, не могла не поразиться «богатству выбора». С тех пор все мысли и разговоры подруги были только о курсантах и том, «какие они душки!».
Вот и на этот раз, сидя за столиком в студенческом кафе, Элен заговорщически шептала:
– Представляешь! Сегодня один из них – помнишь капрала, который помахал нам рукой из машины? – сначала спросил, как меня зовут, а затем говорит, – подруга приняла весьма забавную позу – «У меня к Вам, мадемуазель Элен, есть один важный разговор. Не могли бы мы снова встретиться этим вечером, когда мой взвод снова заступит в оцепление?».
– И что ты ответила? – поинтересовалась Софи.
Но слов не понадобилось – за Элен ответили её глаза, которые сияли так ярко, что Софи отвела взгляд. Подруга была влюблена и, как все влюбленные, одержима внезапно нахлынувшим чувством настолько, что даже не думала о том, с какой целью было выставлено оцепление. Не думала о том, что скоро этот величественный, удивительной красоты храм, который без малого тысячу лет был главным украшением города, останется только в воспоминаниях его жителей да ещё на старых фотографиях, которые, сколь бы не были хороши, сам храм не заменят.
Впрочем, в таком положении были все жители Реймса. В их городе должно было произойти нечто доселе невиданное и страшное, а они, как ни в чём не бывало, утром привычно спешили на работу, обедали с коллегами в соседнем кафе, по пути домой успевали заглянуть в пару магазинов, а вечером встречались с друзьями, сетуя на то, что «из-за дурацкого оцепления» не могут посидеть в любимом ресторанчике в центральном квартале. Словно храм был всего лишь декорацией дружеских посиделок, не более. Словно когда-то, очень давно, в своём сознании они уже провели незримую, но чёткую черту между храмом и своей жизнью, и сами встали в оцепление, бдительно наблюдая за тем, чтобы никто и они сами в том числе, никогда и ни при каких обстоятельствах этой черты не пересёк.
Вечером Элен упорхнула на свидание с капралом, а, вернувшись, огорошила подругу неожиданным признанием, что, как оказалось, капрала интересовала не она, а Софи.
– Представляешь! Все уши мне тобой прожужжал! Как зовут? На каком факультете учишься? Где живёшь и как можно с тобой встретиться? И под конец признался, что я нужна была лишь для того, чтобы он мог больше о тебе узнать. Ну, и ладно! – глаза подруги снова загорелись весёлым огоньком. – У этого капрала есть друг. Вот такой, – Элен даже привстала на цыпочки, чтобы быть более убедительной, – рослый, красивый, жгучий брюнет, косая сажень в плечах, и он так на меня смотрел! Если бы ты это видела! Так что знай – я не в обиде и этого капрала тебе… дарю! А меня не теряй. Вернусь уже утром.
– Куда же ты? Ночь за окном!
– А это, может, и к лучшему? – игриво произнесла подруга и, наскоро собравшись, выпорхнула за дверь, оставив Софи одну. До экзамена оставалось несколько часов.
Глава 6. Опять двадцать пять!
Защита дипломной работы Софии Персон была назначена на десять часов. Но началась часом позже и всё потому, что доктор Филипс не пришёл поддержать свою студентку. Такое случалось нечасто. Поскольку же Филипс был не только научным руководителем Софи, но и вице-президентом университета, председатель комиссии доктор Рескиер8 не решился начать защиту лишь, когда некоторые члены стали проявлять нетерпение, опасаясь, что могут не увидеть взрыв собора, который был намечен на двенадцать часов.
Как и большинство философских работ, диплом Софи имел закавыристое название «Отрицание в жизни человека и общества», намекавшее на то, что за такой книгой рука сама собой к полке не потянется. Однако, решившись на это, читатель уже вскоре чувствовал себя захваченным смелым повествованием, которое по объему и глубине, скорее, было похоже на докторскую диссертацию, чем на обычный студенческий диплом.
Внимание докладчицы привлекла история стран и народов, которая время от времени делала крутой разворот и начинала идти в прямо противоположном направлении. Софи заметила, что эти повороты происходили не так, уж, и неожиданно, а примерно раз в четверть века.
Именно столько – четверть века или около того – прошло между вступлением на английский престол короля Карла Первого (1625) и его казнью (1639), после которой родная для Софи Британия погрузилась в смуту, позже названную Английской революцией. Когда же, желая положить ей конец, парламент призвал на трон нового короля Якова – он правил страной также ровно двадцать пять лет (1660—1685). Столько же – четверть века – прошло во между штурмом Бастилии и восстановлением династии Бурбонов (1789—1814), началом Первой и Второй Мировой войны (1914—1939). Четверть века продолжались в России реформы Петра Великого (1700—1725) и Александра Второго (1856—1881). Столько же находились во главе своих партий Адольф Гитлер (1920—1945) и Иосиф Сталин (1928 – 1953), во Франции продолжалась «эпоха Шарля де Голля» (1943—1969), а в России – Владимира Путина (1999—2024). Четверть века прошла между созданием Евросоюза и выходом из него Британии (1992—2017), после чего Европу лихорадило еще 75 лет. Пока в 2091 году на Берлинском саммите глав европейских государств не было принято решение вернуться к наиболее эффективной модели государственного устройства – Империи, которая помогла европейским территориям быстрее других восстановить могущество, подорванное Третьей Мировой войной.
– А ведь 75 лет – это трижды по четверть века! – заметила Софи. – Стоит ли удивляться, что первое выступление повстанцев против Империи произошло также четверть века спустя в мае 2116 года? Лично для меня в этом нет ничего удивительного. Впрочем, как и в том, что…
– Простите, мадемуазель Персон! – прервал выступление председатель комиссии. – Но это чистой воды метафизика!
В аудитории стало тихо. Настолько, что было слышно, как ветер перелистывает страницы учебников и конспектов. Софи, до этого почти уверенная в успехе, смутилась и замолчала.
Между тем, доктор Рескиер перешёл в наступление:
– По Вашему, получается, что судьбами людей вершит некая высшая сила. Да, что людей? Целых народов! Словно какой-то великан, стоя на берегу океана, раз в четверть века бросает в воду горы, волной от которых с лица земли смывает целые страны и империи. Кто этот великан, госпожа Персон? Бог?
Софи опустила глаза.
– Возможно, если бы я была верующей, ответила бы именно так. – По аудитории прокатился легкий гул удивления. – Но пока у меня есть другой ответ.
– И какой? – с вызовом произнес Рескиер, словно перед ним стояла не девушка, а давний и непримиримый оппонент.
– Полагаю, что этот «великан» … – Софи помедлила, подбирая слова, которые помогли бы выразить мысль наиболее точно, – … этот великан – мы сами, люди, человечество.
– Как прикажете Вас понимать? – Рескиер был явно заинтригован.
По тому, как оживились члены комиссии, было видно, что жаром дискуссии, в последнее время столь редкой в этих стенах, был охвачен не только ее председатель.
– Возможно, причина в том… – начала девушка.
– Вот именно, «возможно»! – Рескиер уже не мог скрыть своего раздражения. – На этот раз Вы выразились более корректно. Впрочем, продолжайте.
Но Софи уже и сама не думала отступать.
– Думаю, причина в том, что раз в двадцать пять лет в жизнь страны вступает новое поколение людей. Назовем их «детьми». И, если по отношению к поколению «отцов» они настроены критически, а в современном обществе, где уже давно главенствует научный, критический метод, это именно так…
– Допустим, – согласился Рескиер.
– То и всё, что было сделано «отцами», – Софи обвела взглядом аудиторию, которая ловила каждое её слово, – «дети» также воспринимают критически и отвергают. Сначала подсознательно и робко, а затем, когда новое поколение входит в силу, то и на деле. Причем, чем крепче «отцы» держатся за своё, тем сильнее, решительнее и беспощаднее «дети» отрицают всё, что с ними связано. До крови, революций и репрессий, гражданской и мировой войны.
По аудитории прокатилась волна приглушенного шепота. Какое-то время Рескиер молчал. Какая-то мадемуазель, вчерашняя студентка дерзала учить его, профессора Рескиера, понимаю истории и самой жизни! Это было возмутительно и требовало немедленного ответа. Даже не ответа, а удара. Прямо в сердце! Однако нужные слова пришли не сразу.
– По Вашему получается, что мы – да, что мы! все люди! – всю жизнь обречены бегать по кругу? Метаться, как звери в клетке, из одной стороны в другую. Раз в четверть века. Туда и обратно, и снова туда и обратно. – Рескиер сделал по аудитории несколько порывистых шагов. – Как же это преодолеть? Какое лекарство, мадемуазель, Вы пропишите человечеству?
По аудитории разлетелся язвительный смех, и Софи на мгновение показалось, что защита провалена. Как вдруг неожиданно с последних рядов прозвучал чей-то голос:
– Лекарство прописано уже очень давно. – Голос сделал паузу и, когда шум в аудитории стих, продолжил. – Это любовь! Надо стараться не отрицать, а любить. В том числе тех, кто жил до тебя. Поэтому и сказано, чтобы человек своих родителей не осуждал, а почитал. И поколениям следует поступать также. Но кто сегодня помнит об этом?
– Простите! С кем имею честь? – председатель комиссии привстал с места, чтобы лучше разглядеть незнакомца, дерзнувшего выступить без предварительного согласования.
В конце аудитории, там, где стояли студенты, которым не хватило места в зале, доктор Рескиер заметил человека, выделявшегося не только возрастом – ему было за пятьдесят, но и внешним видом. Несмотря на седину в волосах, незнакомец выглядел необычайно молодо и был одет в крупной вязки свитер, совершенно неуместный в этот жаркий летний день. «Интересно, кто его пригласил?» – подумал Рескиер, а вслух повторил:
– С кем имею честь?
– Можете называть меня… доктором Ангеляром.
– Вы ученый?
– Ученый? – переспросил гость и улыбнулся. – Скорее, врач.
– И что Вы лечите?
– Душу.
На этот раз ответ незнакомца заставил улыбнуться доктора Рескиера.
– Психиатр?
– В каком-то смысле, – ответил незнакомец и добавил. – Я тот, кто приносит вести.
– Почтальон?
– Если Вам угодно, – гость по-прежнему был невозмутим.
– И что делает почтальон на защите дипломной работы? – Рескиер был явно доволен своим вопросом.
– Полагаю, что и остальные – слушаю, думаю, задаю вопросы. Насколько мне известно, Устав университета этого не запрещает. Не так ли, господин председатель?
Уверенный тон и манеры, которых держался непрошенный гость, заставили доктора Рексиера сбавить пыл. «А что, если этот месье Ангеляр никакой не врач и не почтальон, а очередной столичный гость? Из тех, что в эти дни буквально наводнили Реймс. Быть может из самого Министерства пропаганды?», – думал он и корил себя за то, что не заметил гостя раньше. От волнения запершило в горле. Доктор сделал глоток воды, откашлялся и, пытаясь не выдать волнения, произнес:
– Месье Ангеляр, Вы абсолютно правы. Устав Университета поощряет научную дискуссию. О чём бы Вы хотели спросить докладчика?
Гость учтиво поблагодарил председателя комиссии легким наклоном головы и обратился к Софи:
– Мадемуазель Персон! Если я правильно Вас понял, Вы утверждаете, что раз в двадцать пять лет история делает крутой поворот лишь потому, что поколение «детей» осуждает своих «отцов» и пытается «идти своим путем», а спустя четверть века всё повторяется снова. Так сказать, опять двадцать пять!
По аудитории прокатился легкий смех. Однако на этот раз он звучал одобрительно. Шутка незнакомца явно пришлась по душе. Но доктор Рескиер был по-прежнему серьезен, пытаясь понять, какой подвох кроется в словах незваного гостя.
– Что же Вы молчите, госпожа Персон? Я правильно понял основную мысль Вашего доклада? – переспросил гость и, сделал шаг вперед, благодаря чему теперь был хорошо виден всем собравшимся.
Софи кивнула головой.
– Однако из этого можно заключить … – незнакомец старался говорить не спеша, взвешивая каждое слово, – … что, какие бы мысли и идеи не бросала власть в народ, спустя четверть века все они и сама эта власть окажутся на свалке истории. Из чего следует, что бы сегодня не произошло в этом городе, через двадцать пять лет или около того граждане Империи снова будут строить храмы и ходить крестными ходами.
– Ну, загнул! – раздалось с последних рядов. По аудитории прокатился гул голосов, который отчасти заглушил последние слова гостя, но Софи всё же смогла услышать, как задумчиво, словно для нее одной, гость произнес:
– Вот только будет ли это проявлением любви к Богу или просто очередным отрицанием веры и жизни «отцов», судить не берусь.
– На Вашем месте я бы вызвал полицию, – шёпотом произнёс кто-то из членов комиссии, но доктор Рескиер, в пылу дискуссии зашёл уже слишком далеко.
– Ну, это ещё нужно доказать!
– Абсолютно согласен! – ещё более громко и весело воскликнул месье Ангеляр. – Как и с тем, что проверить гипотезу мадемуазель Персон можно только одним способом.
– Каким? – прозвучало с галерки.
– Дожить и убедиться во всём самому. Проверить теорию практикой. Что может быть убедительней? Не правда ли, Софи?
Гость бросил взгляд на девушку и, сделав шаг назад, растворился среди стоявших рядом людей. Как будто не было ни его, ни затеянного им разговора.
Глава 7. Тот самый день
На счастье, дискуссия, случившаяся во время защиты дипломной работы, на оценку не повлияла. Комиссия не только высоко оценила диплом, но и рекомендовала Софи продолжить обучение в аспирантуре, о чём вчера она могла только мечтать. И вот мечта стала явью!
В обществе, где буквы значили больше, чем шахты и рудники, гектары земли и нефтяные скважины, это открывало блестящие перспективы, обещало успех и благополучие. Неслучайно почти все юноши и девушки в Империи стремились получить высшее образование. Не столько ради знаний, сколько ради карьеры, хорошей должности и зарплаты, возможности ощутить причастность к элите общества или, проще говоря, стать начальником.
Конкуренция была нешуточной. Поскольку абсолютное большинство детей в возрасте шести лет Империя разлучала с родителями, рассчитывать на их протекцию не приходилось. Оставалось пробиваться самому, надеяться, что тебя заметят, и стараться не упустить свой шанс. В свете этого, Софи, конечно, не могла не оценить сделанное ей предложение. Впрочем, тому была и другая причина. И вот какая.
София Персон любила науку. Сколько она себя помнила, ей нравилось узнавать новое, наблюдать и задавать вопросы. Благодаря чему, она немало удивила директрису Эдинбургского колледжа, когда на вопрос «Девочка, что ты любишь делать больше всего?» ответила: «Думать». В другой раз пришлось удивиться заведующей библиотекой, когда Софи попросила выдать ей не привычную цифровую, а печатную книгу. Когда-то такие книги были в их доме, и Софи не раз забиралась с ногами на диван, чтобы, сидя рядом с мамой, полистать одну из них и почувствовать запах типографской краски, времени и новых, удивительных открытий. Но в колледже, где училась Софи, печатных книг не было. Поскольку, как объяснила заведующая, «в них были ошибки, а детям следует учиться по правильным книгам». «Но ведь это так интересно – находить в старых книгах ошибки и исправлять их!» – попыталась возразить девочка. На что добрая женщина ответила: «Вот вырастешь, станешь ученой и тогда сама всё поймешь».
Так, много лет назад, София Персон обрела мечту, и теперь мечта начинала сбываться. Если прежде, работая над дипломом, Софи могла пользоваться только электронными изданиями категории «Аll» – общего доступа, то аспирантам разрешалось заглянуть в фонды «Print» и «Write» – печатной и рукописной книги, а, в перспективе, получить доступ к бездонным архивам Империи, помеченных сотнями других букв и доступных только «избранным учёным». Но до этого было ещё так далеко!