Пепел Чикаго

Глава 7

Ноябрь 1920 г., Чикаго

Город лихорадило в предвыборной горячке. На углу Мэдисон-стрит толпа окружила грузовик с громкоговорителем, откуда лился медовый голос агитатора: «Голосуйте за Хардинга – он вернет Америке нормальность!». Над головами колыхались плакаты с усатым лицом кандидата-республиканца, напоминавшего добродушного аптекаря. Чуть дальше, у входа в кинотеатр «Палас», сторонники демократа Кокса раздавали брошюры с кричащим заголовком: «Спасем страну от изоляционизма!».

Брюс протиснулся сквозь толпу, ловя обрывки разговоров:

– Мой кузен в Огайо пишет, что Хардинг обещает снизить налоги…

– Да этот кретин даже по-английски толком говорить не умеет!

– А Кокс – просто марионетка Вильсона!

На ступенях здания суда ветераны в потрепанных мундирах 42-й дивизии развернули самодельный плакат: «Мы проливали кровь во Франции – дайте нам работу в Чикаго!». Один из них, с пустым рукавом, продавал яблоки по пять центов – рядом стояла табличка «Бывший капрал, награжденный Croix de Guerre».

В баре «Золотой колокол» радио вещало последние новости, которые диктор CBS выкрикивал через рупор «Atwater Kent»:

«…по данным опросов, сенатор Хардинг лидирует в штатах Среднего Запада. Его лозунг «Возвращение к нормальности» находит отклик у избирателей, уставших от войн и забастовок…»

– Нормальность, говорите? Вчера на Южной стороне опять перестрелка – банды О'Бэниона и Дженны дерутся за участки для голосования. Вот вам и «нормальность».

Старый Мерфи вытирал пивные кружки за стойкой, двигаясь с той неторопливой грацией, которую за годы в этом баре отточил до автоматизма. Его черные ладони, изрисованные шрамами от осколков еще с испано-американской войны, ловко ловили отблески неоновых надписей.

– Твой «особый» кофе остывает, детектив, – пробурчал он, пододвигая Брюсу чашку. Под слоем пенки угадывался терпкий аромат виски – не того дешевого пойла, что разливали в подпольных салунах, а настоящего 12-летнего скотча, который Мерфи хранил под стойкой для особых гостей.

Брюс поморщился, отодвигая кофе.

– Не путай меня с Кармайклом, старик.

Мерфи фыркнул, доставая из-под стойки потрепанную записную книжку.

– Тогда вот тебе «обычный» завтрак.

На странице значился список:

«17-й участок – 87 «мертвецов». 23-й – 112. Особо отметить: Гектор Р. (не собака, а избиратель, умер в 1918 от «испанки»)».

– Донован заказал три сотни таких «Гекторов» по всему городу, – прошептал Мерфи, делая вид, что поправляет галстук. Его пальцы дрожали – не от страха, а от подагры, которая мучила его последние пять лет. – Каждый голос – по двадцатке карманным «избирателям».

Взгляд Брюса упал на газету «Трибьюн», где красовалась карикатура: толстый дядя Сэм разрывается между двумя стульями – на одном сидел похожий на сову Хардинг с лозунгом «Протекционизм», на другом – щуплый Кокс с табличкой «Лига Наций».

– Слышал последнее? – Мерфи понизил голос. – Донован теперь официальный представитель Хардинга в Иллинойсе. Вчера раздавал бесплатные обеды ирландским кварталам.

Снаружи внезапно раздались крики. Брюс отклонился к окну – на противоположной стороне улицы двое мужчин в котелках вырывали у старушки из рук бюллетень для досрочного голосования. Один из них, рыжий, с раздробленным носом, ловил его взор и ухмылялся, демонстративно разрывая конверт.

Из радиоприемника лился бодрый голос:

«…американские женщины впервые в истории смогут осуществить свое конституционное право! Миссис Этель Маккарти из Огайо стала…».

За окном мелькнула тень. Луиза, завернутая в поношенную шаль, постучала ногтем по стеклу, оставив кровавый след – ее палец был перевязан грязным платком.

– Твоя певчая птичка что-то засвистела не в свою ноту, – проворчал Мерфи, быстро пряча блокнот.

Когда Брюс вышел, старый бармен долго смотрел ему вслед. Переключив радио с новостного канала на любимый спокойный джаз, он вынул из кошелька фотографию: молодой Кармайкл и он сам в мундирах 8-го Иллинойсского полка.

– Господи, дай ему продержаться подольше, чем нам, – пробормотал он и налил себе стопку.

***

Луиза прижала перебинтованную руку к груди, когда Брюс зашел за ней в темный переулок за баром.

– В «Погребке» сегодня не будет оркестра, – прошептала она, оглядываясь на освещенное окно «Золотого колокола». – Донован устроил аукцион на места в новой администрации города.

Ветер донес обрывки джаза. Луиза вздрогнула – казалось, она узнала мелодию. Брюс ощутил холодок под воротником. С улицы шел запах жареных каштанов – обычный вечерний Чикаго.

– Мэр еще не знает, что его уже списали?

Луиза прикусила губу, вынимая из-под шали конверт:

– Вот их план.

Брюс развернул лист:

1. «Чемодан»

23:30 – курьер принесет мэру кожаный портфель. Взятка за контракт на освещение парков. $ 50 000. Помечены серийными номерами из банка, связанного с Капоне.

2. «Обыск»

00:15 – полиция проведет внеплановую проверку по анонимному сигналу. В сейфе мэра найдут еще $ 20 000 с теми же номерами – доказательство системной коррупции.

3. «Падение»

Пока мэра арестовывают – кто-то на ужине с губернатором – железное алиби. Утром выйдет статья: «Мэр продал город мафии».

Брюс смял схему:

– Откуда ты это взяла?

Луиза обнажила изуродованный палец.

– Старый Эдди – глухонемой гардеробщик. Все думают, что он слабоумный, – ее губы искривились в подобие улыбки. – Он-то мне и подсказал, что в углу его коморки есть треснувшее зеркало. Если встать под определенным углом, через небольшую щель видно сейф в кабинете, – Луиза зашептала. – Донован всегда набирал код 1919. В прошлый четверг я увидела, как он кладет в сейф папку с фото мэра и надписью: «Для Его Чести – компенсация за июльское недопонимание».

Ее голос сорвался, когда она вспомнила:

– Он поймал меня там, у зеркала. Сказал: «Ты слишком любопытна для девушки без семьи», – она показала культю. – Это было… частью оплаты.

Глаза Брюса сузились, до него стало доходить осмысление того, что Луиза не просто информатор. Она живая карта, где каждая царапина отмечала путь к правде.

Луиза поправила шаль, туго затянув узел на запястье.

– Хватит, – сказал Брюс. Голос его звучал жестко. – Ты уже знаешь слишком много.

– Ты прав, детектив, – она провела языком по передним зубам, будто пробуя на вкус собственную ложь. – Я больше не буду шпионить.

Она достала сигарету, огонь осветил бледное лицо.

– Потому что шпионы прячутся, – выдохнула она дым. – А я… я просто жду.

Брюс понял. Это не было отступлением. Это была засада.

– Он убьет тебя.

– Возможно, – Луиза швырнула окурок под ноги, раздавила каблуком. – Но сначала я посмотрю, как умирает надежда. Его надежда.

Мерфи, стоявший в дверях бара, хрипло кашлянул:

– Эй, детектив! Ты с ней или с нами?

Брюс не ответил. Он смотрел, как Луиза уходит по переулку, не оглядываясь. Ее тень сливалась с мраком, но звук шагов – твердых, размеренных – еще долго отдавался в тишине, пока Мерфи снова не включил радио:

«…и сенсационное заявление! Сенатор Хардинг отменил визит в Чикаго по совету врачей. Его официальным представителем на предвыборном митинге в Чикаго станет…». Голос диктора потонул в треске. Брюсу не нужно было слышать продолжение. Он прекрасно все понимал.

Глава 8

Ноябрь 1920 г., Чикаго

Дом Баттерсов

Дождь. Всегда этот проклятый дождь. Брюс сидел в своем «Форде», пальцы вцепились в руль так, что костяшки побелели. Запотевшие стекла превращали уличные фонари в расплывчатые пятна – желтые, как синяки на теле города. Свой выбор он сделал.

Радио трещало:

– …сенатор Хардинг обещает вернуть Америке былую стабильность…

Он вырубил его ударом кулака.

***

Брюс припарковал машину за углом – привычка, от которой не стоит избавляться даже в собственном районе. Он шел, ступая по опавшим листьям, которые шуршали под ногами, словно шептали предостережения.

Остановившись у своего дома, Брюс достал сигарету. Из окон лился теплый свет – такой желанный и такой хрупкий в этом оскалившемся мире. Напротив, в тени вяза, стоял черный «Паккард». Брюс закурил, наблюдая, как дым клубится в холодном воздухе. Машина не двигалась, но он знал – за стеклами следят за ним.

Спокойной ночи, ублюдки, – подумал он, бросая окурок в лужу, где тот погас с тихим шипением.

***

В прихожей пахло выпечкой и воском – Мэри натирала полы, как делала это каждую субботу.

– Па-а-ап!

Лора маленьким вихрем влетела в прихожую, ее косички разлетелись в разные стороны. За ней бежал Счастливчик, виляя хвостом так, что казалось вот-вот оторвется.

– Ты обещал научить меня шифровать записки! Ты всегда обещаешь и забываешь!

Брюс подхватил дочь на руки, вдыхая запах детских волос – ромашка и что-то сладкое, возможно, карамель.

– На днях обязательно, клянусь своим детективным значком.

На кухне Мэри вынимала из печи вишневый пирог. Руки ее двигались плавно, но взгляд, брошенный через плечо, выдавал все.

***

Лора уснула, уткнувшись носом в отцовский жилет, оставив мокрое пятнышко от слезы. Ее дыхание было чистым как первый снег – таким невинным, что Брюс на мгновение закрыл глаза, пытаясь впитать этот звук в себя навсегда. Счастливчик свернулся у их ног, подрагивая лапой, точно гнался за кроликами в собачьих снах.

– Донован выдвигает свою кандидатуру на пост мэра, – прошептал Брюс, поправляя плед на хрупких плечах Лоры. – Сегодня ночью будет грандиозный спектакль.

Мэри не подняла глаз от глажки его служебного пиджака.

– Чикаго ждет новый мэр? – спросила она тихо, но четко.

– Да, сам Донован. Помимо этого, еще и доверенное лицо будущего Президента.

Луч фар из окна скользнул по ее лицу, высветив новые морщинки – те, что появились после смерти Кармайкла.

– И твой план?

– Ничего, – выдохнул он.

Мэри отложила работу и посмотрела на него тем взглядом, от которого сжималось сердце – взглядом партнера, знающего все твои слабости.

– Вранье, – сказала она без упрека. – Ты либо идешь остановить это, либо позволяешь случиться. Ничего – это когда ты уже в могиле.

Он бережно отнес Лору. В детской поправил одеяло, задержавшись на лишнюю минуту, чтобы провести рукой по нежной щеке.

Когда вернулся, Мэри стояла у окна, освещенная тусклым светом ламп – хрупкая и несгибаемая.

– Мерфи? – спросила она, не оборачиваясь.

Брюс достал тот блокнот, который бармен передал ему после разговора с Луизой.

– Достал список. Мертвые души для голосования.

Мэри повернулась. В ее глазах не было осуждения – только понимание цены, которую придется заплатить.

– Значит, выбор сделан?

– Нет. Я выбираю вас. Я не смогу рисковать семьей. Сегодня они выиграют. Но завтра… вы должны купить билеты и уехать подальше.

Она подошла ближе, положив руку ему на грудь – прямо над жетоном в кармане.

– Если мы уедем, они все равно найдут нас, – сказала она спокойно. – Ты знаешь это.

– В Милуоки у Марты есть связи…

– Которые Донован перекупит за неделю. Мы остаемся. Потому что бегство – это поражение. А мы Баттерсы.

***

Ночь тянулась медленно. Брюс лежал без сна, слушая ровное дыхание Мэри. Чем больше он думал, тем больше понимал, что не сможет бороться, зная, что где-то далеко в чужом городе Лора просыпается без него, а Мэри годами прячется, не зная покоя. Бегство – не защита. Это медленная капитуляция, то, чего и добивается Донован.

Где-то на улице заурчал двигатель «Паккарда». Всего на секунду, но намек был понятен.

В три часа дверь скрипнула – Лора, босая, в ночной рубашке, прокралась к их кровати.

– Пап, мне приснилось, что Счастливчик потерялся…

Он укрыл ее своим одеялом, чувствуя, как дрожит маленькое тельце.

– Все хорошо, солнышко. Он рядом, – Брюс закрыл глаза, прижимая к себе дочь.

– Но он был как настоящий!

– Тогда давай сделаем его смешным. Представь, что Счастливчик…

– …Надел папину шляпу! – Лора фыркнула сквозь слезы.

– И пытается вести расследование!

Они смеялись шепотом, пока девочка не уснула, протиснув ножки в теплую шерсть Счастливчика.

Завтра будут выборы. Послезавтра начнется война.

Глава 9

Ноябрь 1920 г., Чикаго

Тем временем

Луиза знала, что это безумие. Но если Брюс не решился ударить первым – значит, должен кто-то другой. Она перевернула флакон с «Крыльями ангела», наблюдая, как белый порошок нехотя растворяется в виски.

– За правду, – прошептала она и выпила залпом, отчего язык моментально занемел, а мир распался на яркие, но бессвязные осколки. Зеркало перед ней задышало.

Зрачки расширились, впуская слишком много света. Вдруг она увидела не одну себя – а множество Луиз:

Ту, что в 12 лет пела в церковном хоре – еще не тронутая этим городом.

Ту, что впервые взяла деньги за то, чтобы молчать – испуганная.

Ту, что смотрела, как сестру уводят в комнату для «особых гостей» – немая от ярости.

Нет, не сейчас. Тряхнула головой. Наркотик лгал. Она не была ими больше.

Вторая волна: Сердце забилось так, будто хотело вырваться. В ушах – звон, как после выстрела. Она обхватила нож, и металл вдруг стал частью ладони. Я не боюсь. Я – гнев. Но наркотик шептал: «Ты все еще та девочка, что пряталась в чулане, когда отец напивался».

– Заткнись, – проворчала она и выпрямилась. Время остановилось.

В отражении уже стояла не она – а сестра. Та самая, что исчезла после «карточной ошибки». Та же бледная кожа, те же синяки под глазами. Только теперь ее шею украшал фиолетовый ошейник – след от удавки.

– Ты все еще боишься? – шевельнулись губы в зеркале.

– Нет, но он да.... – Луиза сжала кулаки. – Я должна ему помочь. Я должна отомстить за тебя. Я слишком долго жила в страхе, прости меня.

Смахнув слезу, она подвела ресницы и посмотрела на вход на сцену. Она действительно больше не боялась.

***

Зал «Погребка» жил своей отдельной, подземной жизнью. Толпа гудела. Кто-то играл в кости, кто-то шептался у стены, кто-то слишком громко смеялся. Бар был перегружен до предела: кресла скрипели, будто жаловались на вес ночи, а стойка давно потеряла блеск и теперь была усеяна белыми следами от стаканов.

Официантка протискивалась между столами и улыбалась тем, кто протягивал купюры. Неподалеку двое спорили о ставках, третий пытался влезть в драку, но его удерживали за ворот пальто. Где-то в глубине раздался звон бутылок – и тут же стих, поглощенный гулом зала.

Луиза стояла у стены, ловя равновесие. Дрожь от «Крыльев ангела» еще не отпустила, и казалось, что помещение слегка шевелится – не от галлюцинаций, а от жадного дыхания сотни людей в тесном подвале.

– Живо, – шепнула официантка, появившись рядом. – Донован уже смотрит.

Луиза поднялась на шаг, и шум погребка начал стихать, как будто кто-то незаметно убавил громкость мира. Она вышла под софиты.

– Сегодня особая песня для вас, джентльмены! – ее голос зазвенел, она глубоко вдохнула и начала тихую джазовую мелодию:

«Есть в Чикаго дом один,

Где закон – всего лишь дым…»

Музыка замедлилась.

«Судья – за пятьдесят, мэр – за сто,

А честь – за бутылкой вина…»

Тишина.

Где-то звякнула ложка. Овации оборвались на полуслове. Из тени поднялся Донован.

– Браво, Луиза, – он улыбался, но глаза были пусты. – Такой талант… жаль терять.

Она не сбавила темп.

«А если вдруг язык длинней,

Чем надо бы – ну что ж…

То для таких, как я, в углу

Уже готов нож!»

Последняя строка повисла в воздухе. Донован аплодировал. Медленно. По слогам.

– В мой кабинет.

***

Дверь захлопнулась с глухим стуком. На столе – персики и нож для фруктов. На стене – фотография ее сестры в том же кресле. Голая. Испуганная.

– Нравится? – Донован запер дверь на ключ. – Она тоже пела перед тем, как исчезнуть.

Луиза не дрогнула.

– Я знаю, что ты сделал с ней.

– О, милая, ты даже не представляешь, – он провел по лезвию ножа. – Но ты не за этим пришла, да?

Она улыбнулась.

– Нет. Я пришла, чтобы ты знал.

– Знал что?

– Что ты уже проиграл. Посмотреть тебе в глаза и увидеть в них страх.

Донован рассмеялся.

– И кто же меня победит?

Он наклонился, как если бы хотел поцеловать ее.

– Ты оставила что-то в нотах, да? – прошептал он. – Документы? Записи?

Луиза не ответила. Донован вздохнул.

– Неважно, – он взял нож. – Я найду.

Лезвие вошло ей в живот мягко и беззвучно.

Луиза вцепилась в его руку. Не чтобы остановить – чтобы запомнить.

– Ты… уже… опоздал… – ее голос стал шепотом.

Донован выдернул нож.

– Глупая девчонка.

Луиза упала на пол. Дыхание стало хриплым и прерывистым. Глаза теряли фокус, но она упрямо смотрела вверх.

Донован присел рядом, поправил манжету, чтобы не запачкать кровью.

– Жаль. Ты могла бы стать кем-то большим, – сказал он, как будто делал ей одолжение.

Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвались лишь багровые пузыри.

– Тсс… – он приложил палец к ее губам, словно успокаивая ребенка. – Не трать силы. Я знаю, о чем ты думаешь. «Он заплатит». Но твой детектив Баттерс – всего лишь человек. А люди… – он провел по ее щеке, оставляя кровавый след, – ломаются.

Луиза резко дернулась, пытаясь укусить его. Не получилось. Донован рассмеялся.

– Нет, нет, милая. Никаких последних слов. Никаких театральных жестов. Ты уже сделала свой выбор, когда открыла рот на сцене.

Как странно. Все они одинаковые в конце. Сначала блеск в глазах – вызов, ярость, надежда. Потом секунда недоумения, будто не верят, что это всерьез. И наконец… понимание.

Когда ее тело обмякло, он резко отступил на шаг, наблюдая, как алая лужа растекается по полированному дубу.

Грязно. Неопрятно. Но иногда приходится пачкать руки, чтобы поддерживать порядок.

Он бросил нож в серебряный тазик со льдом и потянулся к телефону.

Придется ускорить планы. Баттерс наверняка уже что-то знает… так будет даже веселее.

Его пальцы замерли над диском. На мгновение – всего на мгновение – в роскошном кабинете повисло что-то тяжелее дыма сигар. Сомнение.

Но уже через секунду он набрал номер, и голос его звучал привычно-равнодушно:

– Да, это я. Уберите здесь. И сажайте уже чертова мэра, мне пора в его кресло.

Вешая трубку, он невольно взглянул на пятно крови на своем рукаве.

Чертов перфекционизм. Всегда нужно делать все самому.

Он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку кресла.

Пусть служанка пробует вывести пятно. А вдруг получится?

***

Старый Мерфи разминал подагрические пальцы, когда в дверь постучали. Глухонемой Эдди стоял на пороге бара, его глаза – два черных озера в морщинистом лице – блестели неестественно ярко. В руках он сжимал конверт.

Мерфи не спросил. Проткнул взглядом тишину, взял его и кивнул.

Эдди указал на письмо, после – провел рукой по горлу в резком жесте. Она больше не споет.

– Где тело?

Эдди развел руками. Где все они. Река. Переработка. Нигде.

Когда дверь закрылась, Мерфи осторожно развернул письмо. Пожелтевшие ноты с пометками на полях (Судья Мортон – 50 тысяч, 12 апреля). На последней странице, багряным, словно засохшей краской из треснувшей губы: «Теперь твой черед петь, детектив».

Мерфи налил две стопки. Одну поставил перед пустым стулом.

– За правду, девочка.

Где-то в пригороде просыпался Брюс Баттерс, еще не зная, что в его жизнь только что вошла смерть и оставила на пороге ноты своей последней песни.

Глава 10

Декабрь 1920 г., Чикаго

В ту ночь температура упала ниже нуля, и город проснулся, стесненный ледяными оковами. Брюс стоял у окна, наблюдая, как первые снежинки – хрупкие, почти прозрачные – кружатся в свете уличных фонарей. Где-то за спиной тикали часы – подарок Кармайкла на свадьбу, их маятник все еще отмерял время в этом доме, хотя самого старика не было уже полгода.

Он потянулся к граммофону, поставил пластинку. «Nobody Knows You When You're Down and Out». Бэсси Смит заполнила комнату словами о предательстве, а игла прыгала на царапине, словно спотыкаясь о собственную боль.

– Опять не спал?

Жена стояла в дверях, закутавшись в красно-черный плед, как карточная масть. В ее глазах читалось беспокойство, но голос оставался ровным – она давно научилась не показывать страх.

– Разбудил?

– Нет. Счастливчик заскулил – наверное, почуял, что ты собираешься уходить.

Брюс кивнул, застегивая кобуру. Холодная сталь «Кольта» прижалась к ребрам, знакомая тяжесть, ставшая частью его тела. На мгновение его лицо отразилось в стекле – бледное, с темными кругами под глазами, лицо человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить.

– Сегодня могу задержаться.

Мэри не спросила, куда. Она лишь поправила воротник его пальто, ладони задержались на шраме у ключицы.

– Хотя бы поешь.

На кухне пахло кофе. Лора, еще сонная, ковыряла ложкой в тарелке овсянки. Счастливчик устроился у ее ног, бдительно следя за каждым движением хозяйской руки.

– Пап, а правда, что теперь у нас новый мэр? – девочка подняла глаза. – Мисс Дженкинс говорит, он будет раздавать детям конфеты.

Брюс замер с чашкой у губ.

– Мисс Дженкинс должна рассказывать таблицу умножения, а не городские сплетни, – ответил он резче, чем планировал.

Кофе оказался горьким, как хинин. За последний месяц – с тех пор как Донован официально вступил в должность – даже продукты стали другими. Хлеб – плотнее и черствее, молоко – водянистее. Бедность научилась маскироваться под норму.

***

Город за окном автомобиля напоминал декорации к рождественской пьесе. Витрины универмагов сияли гирляндами, на столбах висели плакаты с улыбающимся Хардингом: «America's Present Problem is a Normalcy!». Уличные торговцы предлагали елочные игрушки и горячие каштаны.

Но в переулках, куда не заглядывали туристы, Чикаго сбрасывал маску.

Бродяги – вчерашние герои – грели руки над бочками с тлеющим мусором. В подворотнях торговали «рождественским чудом» – флаконами с «Крыльями ангела». На углу улицы полицейские в новых шинелях обыскивали итальянского мальчишку – вероятно, искали контрабанду, а нашли лишь горсть конфетных оберток.