- -
- 100%
- +
– А ты Костика не боишься? – поинтересовалась она с коварной улыбкой.
– Боюсь! – охотно согласился я, и тут же добавил, что боюсь, но не очень сильно. Мария рассмеялась:
– А ты действительно повзрослел!
Мы медленно шли по тротуару. Редкие фонари отражались в апрельских лужах под ногами. Мария рассказывала мне, что их отношения с Костиком зашли в тупик. В голосе ее улавливалась пробуждающаяся женственность. Иногда наши пальцы соприкасались, и мои мысли принимали опасное направление. Но усилием воли я сдерживал себя.
" Зачем тебе это! Ничем серьезным этот флирт не кончится. А если и кончится, это будет совращением малолетних…"
Проводив Марию до лифта, я по-отечески поцеловал ее в лоб. Не оборачиваясь, сбежал по ступенькам. Но чувствовал, как она в растерянности смотрит мне вслед. На следующий день, когда входил в класс, меня буквально ожег ее взгляд. Чувствуя, как внутри снова мечется взбунтовавшийся подросток, я даже забыл проверить сидение. За что и получил укол кнопки, прямо в центральную часть левой ягодицы.
Глава 6: Опасный эксперимент
Денис все чаще ловил себя на том, что начинает анализировать авторские фантазии господина N, как реальность:
" А можно ли действительно что-то изменить, если перенесешься в собственное прошлое? "
Из институтского курса философии он помнил, что на эту тему писал Шопенгауэр. По теории мудрого немца выходило, что человек практически не волен в своих поступках. С одной стороны давят внешние силы, с другой стороны субъект реагирует на них согласно своему характеру, который дан от рождения и переделке не поддается. Получалось, что при неизменных обстоятельствах, ты обречен повторить те же действия. Похоже, что этим вопросом мучился и герой повести …
… После вечеринки, я почувствовал себе гораздо увереннее. Казалось, полученный опыт дает фору перед сверстниками. Но потом я спросил себя:
– А что собственно изменилось?
Взгляды, которые теперь украдкой бросала на меня Мария, щекотали самолюбие. Но не более того! В целом все развивалось, как и много лет назад. Маша продолжала свои "сложные отношения" с Костиком. В дальнейшем ее ожидали еще более сложные отношения с тремя будущими мужьями. Что касается моей персоны, то и тут мало что поменялось. Успеваемость в школе улучшилась, но не кардинально. Мешало предвзятое отношение учителей, другим сдерживающим фактором оставался я сам. В отличие от моей "первой попытки", я хорошо знал, что должен делать. Но знать и хотеть, это еще не исполнить! Подростковая лень накладывалась на духовную усталость пятидесятилетнего человека. Не так уж и много ожидал я теперь от будущего. Рассчитывал лучше устроить свое материальное благосостояние, Подсуетиться в девяностые, организовать какую-нибудь небольшую фирму.
" На что-то великое ты вряд ли способен!" – этот прискорбный факт я теперь осознавал уже совершенно отчетливо. И все чаше с назойливостью зубной боли сверлил вопрос:
" Зачем ты в это ввязался?!"
А впереди еще ожидало опасное испытание. Я мог бы его избежать, но целенаправленно шел на риск. Хотелось проверить, закалился ли, хотя бы немного, за все прожитые годы. И в первое воскресенье после майских праздников я вошел в подъезд дома, где на четвертом этаже жил Колька Салохин. Но и в этот раз мне не предназначено было туда подняться. Пять длинноволосых отморозков оккупировали нижнюю лестничную площадку. Некоторых я знал по именам, вернее по кличкам. Компания Хорька собирала дань с нашей школы. Один – два раза в неделю, эти порождения подворотен подходили к концу занятий и выворачивали карманы у учеников старших классов. Суммы, которые им доставались, даже по тем временам казались смехотворными. Наверное, куда важнее был моральный фактор. Дети из неблагополучных семей демонстрировали свое превосходство над чистенькими, хорошо одетыми юношами, будущими студентами ВУЗов. А, может быть, парни интуитивно чувствовали, что когда-нибудь настанет их время, и тренировали себя на роль рэкетиров.
Но в тот вечер мне было не до исторических параллелей. Мое появление в подъезде прервало чей-то вялотекущий матерный монолог, и взгляды с плотоядным любопытством обратились в мою сторону. Изо всех сил стараясь не показывать страха, я подошел к лифту и нажал кнопку. Двери уже готовы были открыться, когда на плечо легла чья-то рука и резко развернула меня в противоположную сторону.
Хорек был чуть старше и выше меня, но не производил впечатление особенно сильного молодого человека. По-настоящему страшным казалось только лицо. Я не знаю, отражало ли это зеркало души ее агрессивную сущность, или гримаса была специально натренирована для устрашения потенциальных жертв.
– Ты чего, спешишь? Деньги есть? – поинтересовался Хорек прокуренным голосом.
– Для тебя, нет! – как можно тверже ответил я.
На лице вымогателя появилось удивление, и даже растерянность. Но тут рядом возник хрупкий белокурый и розовощекий юноша. Наверное, за этот ангельский вид парня прозвали Мальвиной. Но в данном случае внешность была обманчива. Я знал, что этот один из самых опасных.
– Ты чего, борзый? – с ласковой улыбкой поинтересовался Мальвина и потянулся двумя пальцами к моему носу. Отбив руку, я почти свалил его сильным ударом. И тут же вдогонку врезал боковой Хорьку. Правда, получилось не так успешно. Противник успел отклониться, и кулак только скользнул по подбородку. А после секундного замешательства на меня бросилась вся компания.
В своей первой юности, после этого инцидента я записался в секцию бокса. Потом уже в студенческие времена занимался карате, вернее тем, что выдавалось за этот вид боевого искусства в восьмидесятые годы. А когда стукнуло тридцать пять, я решил возобновить занятия и по счастливой случайности попал в группу к настоящему профессионалу. И сейчас надеялся, что подсознание сохранит наработанные рефлексы. Но расчет, увы, оказался неверным. Дикий животный страх заблокировал все мои бойцовские навыки. Закрывая лицо руками, я метался среди нападавших и униженно умолял:
– Ребята простите! Не надо!
Но мои жалкие просьбы только раззадоривали агрессоров. Несколько рук вцепилось в куртку. И я понимал, что меня сейчас повалят на пол и будут бить ногами. Сделав отчаянный рывок, оставил в их руках куски болоньевой ткани и рванулся к дверям подъезда. Выбежав на улицу, со скоростью перепуганного зайца понесся к своему дому. Плохо помню, как оказался на своей лестничной площадке. Глаз уже начал затекать синяком, губы были разбиты, и я чувствовал во рту солоноватый вкус крови. Но куда больнее, было осознавать свое унижение. Пятидесятилетний мужчина во мне тоже пребывал в полном смятении:
" Ничего не изменилось! В экстремальных обстоятельствах ты снова растерян, испуган, беспомощен. А значит все бесполезно! Ты ничего не изменишь в своей судьбе, а просто побежишь по тому же кругу."
Наверное, от стыда и отчаяния обе моих сущности решились на рискованный поступок. Забежав в квартиру, я открыл стенной шкаф и достал из отцовских инструментов тяжелый молоток.
– Павлик, ты уже вернулся? Иди ужинать, – позвала с кухни мать.
– Скоро приду! – крикнул я, и, стараясь не попадаться ей на глаза, выскочил из квартиры.
Кампания по-прежнему находилась в подъезде и громко обсуждала только что совершенный "подвиг". Снова увидев меня, они что-то почувствовали и, кажется, даже испугались. А я, не тратя времени на словесные прелюдии, подошел к Хорьку и нанес удар. Наверное, Господь, в последний момент немного скорректировал мою руку и вместо виска молоток обрушился на ключицу. Даже через рукоятку я ощутил, как под моим оружием хрустнула кость. Хорек, даже не вскрикнув, просел, словно загнанный в шпалу костыль. Компания подалась назад, но тут ко мне с хищным криком метнулся Мальвина. Его тонкие пальчики цепко впились в мою правую руку. Еще секунда и я бы снова был безоружен и беспомощен. Однако, теперь уже проснулись натренированные рефлексы. Резко сделав полный оборот, я освободился от хватки и слету обрушил молоток на его челюсть. От полученного удара Мальвина отлетел назад, и, схватившись за подбородок, начал оседать на пол. А я, играя своим оружием, поинтересовался:
– Еще кто-то хочет?
Новых желающих рискнуть, к счастью, не нашлось…
На следующее утро я явился в школу в весьма живописном виде. Одноклассники уже были в курсе моих злоключений. Колька Салохин слышал шум драки, потом видел в окно, как я убегаю из подъезда. В его версии событий я выглядел еще менее героичным, чем на самом деле. Но в тот момент, меня мало волновало, как выгляжу в глазах товарищей по классу. Жизненный опыт все-таки научил не принимать слишком близко к сердцу мнение окружающих. Куда серьезней, представлялась угроза мести со стороны компании Хорька. Уже проверенный в бою молоток лежал в портфеле, но я очень боялся, что и враги придут вооруженными. Однако, как вскоре выяснилось, опасаться надо было совершенно другого.
На математике в класс неожиданно зашла Анна Петровна и попросила взять меня с урока. По дороге к директору она молчала и, кажется, тоже была напугана. Войдя в кабинет, я увидел рядом с Нестором Петровичем невысокого блондина. И хотя молодой мужчина был в штатском, я сразу понял, с кем теперь предстоит иметь дело. В больницу, где оказывали помощь пострадавшим от моего молотка, вызвали сотрудника милиции. Вопреки понятиям дворовой этики, Хорек и Мальвина дали против меня показания. И теперь вместо поступления в институт мне реально грозили несколько лет исправительной колонии.
Казалось, что это происходит с кем-то другим. Словно наблюдая себя со стороны, я поехал вместе инспектором в отделение милиции. Там мне впервые пришлось сидеть в обезьяннике. Соседями оказались веселый алкаш и сумрачный молчаливый тип, которого вскоре под конвоем увели куда-то по коридору. Затем настала и моя очередь. Дрожащим голосом я давал показания, когда в кабинет вошел отец. Он тоже был испуган, но держался твердо. После нескольких вступительных фраз, инспектор потребовал, чтобы я подождал в коридоре. Десять или пятнадцать минут их разговора за закрытыми дверями показались целой вечностью. Наконец, отец вышел и коротко бросил мне:
– Пошли, герой!
Прямо из отделения мы поехали на метро куда-то в центр, на судебно- медицинскую экспертизу. Там врачи, с холодным безразличием профессионалов, зафиксировали нанесенные мне побои. Домой возвращались в молчании. После пережитого стресса, я чувствовал, как подкашиваются ноги. Даже по-летнему теплое солнце было сейчас не в радость. У папы обнаружился нервный тик с левым глазам. Правда, держался он по-прежнему не плохо.
В итоге дело все-таки удалось замять. Однако, еще несколько недель страх оказаться в тюрьме висел надо мной дамокловым мечом. Кроме этого, один из одноклассников сообщил, что, по слухам, со мной теперь хотят разобраться личности более авторитетные, чем Хорек. Когда я рассказал это отцу, он вполне серьезно воспринял угрозу, и, отпрашиваясь с работы, до конца месяца встречал меня из школы. О каких-то вечерних прогулках с товарищами естественно не могло быть и речи. К счастью учебный год вскоре завершился. Отец договорился с Анной Петровной, чтобы меня освободили от практики и в начале июня я с целой горой учебников был отправлен к бабушке в деревню. Перед ссылкой было объявлено, что меня постараются перевести в элитную школу с математическим уклоном, где-то недалеко от Садового кольца. Но для этого я должен хорошо подготовиться за лето, чтобы сдать вступительные тесты.
Трудно переоценить роль моего родителя во всех этих событиях. Я чувствовал искреннюю благодарность и в то же время жгучий стыд. Я хорошо помнил, что вскоре должно произойти. Через несколько лет, когда нас оставит мать, я буду слишком занят своими проблемами и фактически брошу своего самого близкого человека один на один с одиночеством и бедою. Но теперь я давал клятву, что хотя бы эту ошибку своей первой жизни исправлю.
Глава 7: Попытка выбраться из "туннеля".
Отложив рукопись, Денис потянулся к верхнему ящику стола. Достав сигарету, несколько раз прошелся по комнате, хотел убрать ее обратно в пачку, но потом все-таки не удержался и закурил. Опять задело какие-то потаенные струны души. Он снова пытался думать, что слишком серьезно относится к фантазиям автора, но никак не мог избавиться от синдрома сопереживания. Между тем, в помещении с каждым часом становилось все более жарко. Лето набирало силу. К полудню защитная полоса тени уползала на другую сторону здания, и безжалостные лучи до самого вечера били прямо в окна редакции. Вернувшись за стол, Денис вытер платком пот, подвинул ближе к себе вентилятор и снова начал читать. Настроения героя повести, вырвавшегося на лоно природы, удивительным образом перекликались сейчас с его собственными мечтами о пляже на берегу Угры.
… Это лето, наверное, было самым лучшим периодом за две моих жизни. Я все-таки получил возможность пробить стену туннеля! Новая элитная школа казалась тогда путевкой в светлую жизнь. Проснувшийся юношеский задор наполнял душу, словно свежий морской бриз корабельный парус. Правда, пятидесятилетний скептик во мне все еще продолжал сомневаться:
"Хорошо там, где нас нет!". В новой школе возникнут новые проблемы. И ты еще не раз с ностальгией вспомнишь своих старых приятелей, и не особого вредного деспота – Анну Петровну."
А вокруг, набирая силу, бушевало лето. Вдали от городского чада, на заросших камышом берегах тихой речушки подросток и уставший разочарований человек какое-то время вместе наслаждались жизнью. Часами плескались в теплой воде, по утрам сидели с удочкой на берегу поросшей кувшинками заводи, ходили по грибы, смаковал клубнику со сливками из-под соседской коровы.
К середине августа, несмотря на продолжающуюся жару, в природе уже стали обнаруживаться признаки увядания. И с осенними настроениями пришли тревожные мысли:
" Смогу ли я успешно сдать предстоящий экзамен?"
Нельзя сказать, что в прошедшие месяцы я не прикасался к ученикам. Но когда тебе кажется, что впереди еще целая жизнь, невольно откладываешь все наиболее сложное и неприятное на завтра. И вот это далекое завтра однажды наступает! Ты лихорадочно берешься то за одно, то за другое и постепенно впадаешь в панику. Именно в таком состояние я пребывал в тот день, когда в деревню за мной приехал отец.
– Ну как успехи? – первым делом поинтересовался он.
– Занимался – сказал, я, опуская глаза.
– Занимался, занимался – словоохотливо подтвердила бабушка.
– Ну, посмотрим – с сомнением проговорил мой родитель. Выпив напоследок чай с клубничным вареньем, мы отправились к автобусной остановке. Самое счастливое лето в моей жизни закончилось.
Дома мы оказались во временно холостяцкой квартире. Отец сухо сообщил, что мама уехала по горящей путевке в Сочи, и через пару дней должна вернуться. Я снова опустил глаза, и ощутил, как откуда-то потянуло холодным сквозняком неизбежности. Если в моей судьбе наметились некоторые перемены, то у родителей все повторялось один в один.
На следующий день мы с отцом снова ехали на метро в сторону центра. Школа, с которой я связывал свои надежды, оказалось довольно старым, но крепким зданием послевоенной постройки. Наверное, еще пленные немцы возводили. По лестнице с деревянными перилами, мы зашли на второй этаж, и оказались в длинном и широком проходе. Лучи августовского солнца играли на старых рамах, но коридор еще хранил утреннюю прохладу. За окнами покачивала желтеющими листьями высокая липа, и, казалось, что в воздухе уже разливалось ожидание "Первого сентября". Навстречу попадались подростки обоего пола в сопровождении одного, а иногда и двух родителей. Я понимал, что это были другие соискатели. Сейчас они конкуренты, а в ближайшее время, возможно, станут моими одноклассниками.
Пройдя весь коридор, мы оказались в широком прохладном холле. Перед кабинетом, где должна была решиться моя судьба, стояли еще две пары: – Полная невысокая девочка с очень похожей на нее мамой. Худой сутулый парень в очках в сопровождении отца, на интеллигентном лице которого была написана ученая степень. Все они, как и мы с отцом, сильно нервничали. Первым зашел очкарик. Довольно быстро он вернулся, улыбающийся и счастливый. Девочку продержали гораздо дольше. Когда она, наконец, появилась, мать кинулась к дверям, словно потерявшая яйцо наседка. Они одновременно что-то затараторили и быстро пошли по коридору.
– Ну, с Богом! – неожиданно перекрестил меня отец и подтолкнул вперед.
В кабинете за длинной партой сидели двое. Бородатый мужчина лет сорока и совсем молодая светловолосая женщина в открытом летнем платье. Напротив их был поставлен стул для экзаменуемых. Я подошел ближе и назвал фамилию. Блондинка наклонилась над столом и стала искать меня в списках. А мой взгляд непроизвольно уткнулся в ее широкое декольте. Видимо почувствовав столь пристальное внимание, она удивленно подняла глаза. Я быстро отвернулся.
– Рады вас видеть, Павел! Садитесь, пожалуйста, – произнесла блондинка вежливо, но с затаенной в голосе иронией.
Первым вопрос задал бородач. Математическая задача была не особо сложная, и я ее достаточно быстро решил. Бородач оживился и дал задание намного сложнее. Тут я уже поплыл. Следя за ходом решения, экзаменатор очень живо реагировал на метания моей мысли, и, как показалось, искренне был раздосадован неудачей.
– Ладно, давайте, теперь пробуем…, – произнес он и, начал писать на листе уравнение.
– Евгений Маркович! А можно, теперь я? – ласково пропела блондинка.
– Хорошо, хорошо – согласился бородач и недовольно отодвинул листок в сторону.
По теме вопроса я понял, что привлекательная молодая особа представляет здесь "ее величество" физику. Этот предмет я тоже вроде бы подготовил, но подвела олимпиадная изюминка задания. Уже потом, за дверями кабинета, меня осенило, что можно было решить гораздо изящнее и проще. Я же залез в километровые формулы и в итоге наделал ошибок. Экзаменаторша с явным удовольствием констатировала мою неудачу. Следующий вопрос был не сложным, но тут злую шутку сыграло нервное напряжение. Ошибку я сделал, уже при написании исходного уравнения. Увидев, хотел исправить, но не успел.
– Спасибо, Павел! Не смеем больше вас задерживать, – ехидно произнесла блондинка. Уходя, я поймал на себе взгляд, бородача, и увидел в нем сочувствие.
– Ну как! – кинулся ко мне с вопросом отец.
– Плохо – пробормотал я, и тут же увидел, как мой родитель прямо на глазах осунулся и постарел. В метро мы расстались. Отец поехал на работу, я домой. Хорошо помню, как по дороге меня угнетало созерцание веселых беззаботных лиц вокруг. Все эти незнакомые люди были в тот момент для меня воплощением бездушного окружающего мира, которому нет до твоих проблем никакого дела. А это были не просто переживания подростка. Очередной крах потерпел умудренный опытом человек, возомнивший было себя хозяином судьбы. Упругая стена туннеля отбросила назад, да еще и посадила в натекшую с потолка лужу.
На следующий день вернулась из отпуска мать – загоревшая, похорошевшая, не в меру возбужденная. Узнав о моем провале, она поохала, но как-то не очень искренне. Видно другие проблемы уже пересиливали материнский инстинкт.
И вот наступило тридцать первое августа. Все еще пребывая в депрессии, я не выходил из своей комнаты. Около восьми вечера ко мне вошел отец.
-Готовься, завтра в новую школу поедешь. Надеюсь, дорогу запомнил. Провожать больше не буду, – произнес он, еле сдерживая раздражение.
На следующее утро я уже бежал не по проторенному маршруту, а в противоположную сторону к метро. Чувства, которые переполняли меня в тот день, были очень противоречивы. С одной стороны я был счастлив, но понимал, что это отец, всеми правдами и неправдами добился моего зачисления, возможно даже кому-то заплатил. И этот прискорбный и стыдный факт, ставил под сомнение возможность окончательно вырваться из проложенной еще до моего рождения колеи…
Обливаясь потом, Денис тащил наверх пачки еще пахнувших типографией журналов. Когда-то эта процедура казалась священнодействием, но в последнее время стала раздражающе обыденной и порождала неприятный вопрос: " Куда теперь все это девать?"
" Пять шесть пачек в киоски на реализацию. Через пару месяцев, добрая половина вернется." – уныло думал он. – "Какую-то часть должны раскупить авторы. Но все равно, как минимум, сотня экземпляров зависнет."
С левой стороны комнаты постепенно вырастала баррикада из нереализованных журналов. Недавно, посетив место работы мужа, Ленка обнаружила эти залежи и устроила скандал. Может быть, с излишней женской эмоциональностью она говорила в целом правильные вещи:
– Ты же видишь, что это уже никому не нужно! И все равно толкаешься, как баран в закрытые ворота! Может, пора, наконец, чем-нибудь полезным заняться?
Полезной, по мнению супруги, была только деятельность, за которую в данный момент хорошо платили. И бессмысленно было доказывать, что есть еще работа на дальнюю перспективу. Есть, в конце концов, и труд ради вечности.
– Вот она, твоя вечность! Сейчас у стенки пылиться, потом на макулатуру пойдет. Но пионеров теперь нет. Сам будешь на пункт вторсырья таскать!
И все же Денис продолжал упорствовать. Казалось, еще чуть-чуть и наступит перелом. Плоды многолетних усилий не пройдут даром. Даже на публикацию господина N, он в тайне надеялся, хотя хорошо понимал:
" Ели и удастся сделать из повести конфетку, все равно это мало кого заинтересует. Тут нужна серьезная реклама, серьезные вложения. Деньги рождают славу, слава приносит деньги. Замкнутый круг, в который тебе никак не вписаться!"
И все же надежда на счастливый зигзаг удачи не пропадала. Перетаскав тираж, Денис в туалете сполоснул лицо и шею холодной водой, вернулся в редакцию, включил компьютер и достал из стола рукопись. Теперь, чтобы сэкономить время, он одновременно с прочтением набивал и редактировал текст. От какого-нибудь другого автора он бы обязательно потребовал дискету с электронной версией "шедевра". Но господин N шел "от Салохина", по этому чего-то просить, тем более требовать, Денис постеснялся. Работа шла медленно. На очереди стоял эпизод, где главный герой осваивается в новой школе:
… Прошлая жизнь меня все-таки многому научила. В отличие от подростков, я хорошо осознавал, что даже перемены к лучшему никогда не несут только хорошее. К бесспорно положительным сторонам новой школы я мог бы причислить уровень преподавания. К некоторым учителям, до сих пор, храню теплые чувства. Особенно выделялся математик – тот самый бородач, что принимал вступительные тесты. Правда, был среди преподавателей еще один человек, оставивший глубокий след в памяти. Но учительница физики Маргарита Евгеньевна или прекрасная Марго ( как мы ее про меж себя звали)– это случай особый, об этом чуть позже…
К отрицательным сторонам я бы, как ни странно, отнес контингент сверстников. Проблема заключалась в том, что школа была элитной. Такие, как Володька Либерман ( очкарик с которым мы столкнулись на вступительных тестах), были, пожалуй, исключением. В основном здесь учились дети высокопоставленных людей. Имущественное и социальное неравенство уже активно пускало свои корни, разрушая гранитный монолит страны победившего социализма. Дресс-кода в школе не было и многие ученики приходили затянутыми в импортную "джинсу" и хорошо отличали этот вид одежды от того, что называли тогда "техасы". На переменах обсуждали последние пластинки рок-групп, просмотренные на домашних видеомагнитофонах голливудские фильмы. Те же, кому не посчастливилось с возможностями родителей, попадали в разряд париев.
Мне – испытавшему на своей шкуре куда более жесткое неравенство, вроде бы и нечего было волноваться. Но странная вещь человеческая психика. Находясь в определенной среде, ты поневоле приспосабливаешься под ее нравы. Живя среди папуасов, начинаешь ценить удачный бросок копья и красоту ожерелья из ракушек. Среди средневековых феодалов, наверное, проникнешься культом поклонения прекрасной даме и кодексом рыцарской чести. Так вот и я – человек уже многое повидавший на своем веку, поневоле испытывал комплекс неполноценности. А отношения с товарищами из старой школы довольно быстро прекратились. Единственной ниточкой из старой жизни остался Колька Салохин. По странному курьезу судьбы именно с этим одиозным типом мне дольше всего удавалось поддерживать приятельские отношения.