- -
- 100%
- +
Пришло время рассказать, как всё было на самом деле. Решила просто поменять имена. Но все совпадения не случайны. И правдивы. Это тот случай, когда сказка – не ложь, когда сказка – не намёк. Когда сказка – быль. Если что-то прозвучит неверно, то это благодаря эмоциональному окрасу и ярчайшей солнечной дрёме. А также запёкшейся крови в области сердца. Этот ледяной комок не исчезает, не уменьшается. Он становится частью моего тела.
1.
Я бегу вниз с горы. Родители остались наверху, они мне машут руками отчаянно и радостно. Наверно, это игра потому, что внизу река, мне надо добежать, остановится там, где скользкий валун, за ним спрятан подарок. Я бегу и бегу себе. Вдруг сзади или откуда-то сбоку лавиной струится поток снега, он догоняет меня, опережает, скользит к валуну, выхватывает мой подарок. Снега так много скатилось с горы, что сначала он наслаивается на протоптанную дорожку, я не могу вырваться, чтобы догнать исчезающий блестящий, новогодний подарок. Затем вязну по пояс. И оставшаяся лавина накрывает меня с головой. Рукой пошевелить, чтобы отряхнуть плотный слой снега с лица, у меня не получилось. Рот не открывался. Я не могла даже крикнуть. Воздух закончился. Я перестала дышать.
– Снегурочка, Снегурочка! – кричали дети.
– Скорее, скорее! – плакала мама. – Копай вот здесь, Геночка, Генаша, любимый муж мой.
– Ноннушка, помогай!
– Здесь слишком большая глыба, не успеем…надо милицию вызвать…
Генаша – это мой отец. Ноннушка – моя мама. А ещё у меня есть старшая сестра Альбина. Но её впоследствии бросил муж, она примкнула к Кришнаитам и уехала в Индию.
Я стал частью снежной горы. Снега было по колено, по пояс. Снег накрыл мою голову. Он вошёл во все мои поры, в веснушки, в родинки, в волоски, во всю мою жизнь, в мою пищу, питьё. Он стал мне вместо кровати, вместо любимых книг, вместо кота, вместо игрушек.
– Ну, копай же, копай…
Приехала милиция. Точнее два молоденьких сержанта, но у них не было лопат, они рыли снег руками. Затем подоспел какой-то седой мужчина, у него была деревянная лопата, но снег спёкся на солнце и не поддавался.
Говорят, что погребенного под снегом надо достать в первые четыре минуты. Иначе бесполезно. Потому что я стала тряпичной куклой, у меня не двигались ни ноги, ни руки, не держалась голова, на слабом позвоночнике болтался тряпичный ребёнок. Мне было тогда три с половиной года.
Может быть, меня не достали тогда из-под снега, и всё, что я говорю теперь лишь сон? Дивная длинная сказка?
Во-первых, я не знаю, сколько мне лет. В паспорте написана одна дата, а в справке о рождении иная. Говорят, у меня ещё были сестра и брат. Но они не родились. Мама прервала беременность. Вся эта книга на самом деле лишь то, как извлекали меня из-под завала. И ещё о том, как я несколько раз оказывалась под такими же завалами. Житейскими сугробами. Ливнями. Знобящими эпизодами.
2.
ЗАВАЛЕННАЯ, УКУШЕННАЯ И ЗАИКАЮЩАЯСЯ
Когда мне было пять лет, меня клюнул в колено петух. Нет, не простой белый, горластый, требующий радостного восклицания – ну, и голос! Это был рыже-коричневый с красной бородкой, жирный, как поросёнок, с розовыми лапами и чёрным хвостом – Петруха. Пишу, и сердце замирает, чуть ли не останавливается: это был царь-петух, королевич, Симаргл! Языческий, павлиний, гордый. Коленка у меня щуплая, пупырчатая. Она совсем не годится для укуса, проклёвывания, для нападения. Даже тощий кот Кеша ни разу не царапнул эту жидкую острую косточку мою. Кому она вообще сдалась? Ни вида, ни намёка на радость. Колени у меня всегда были в болячках, в царапинах, в синяках. Прыгалка, отчаянная драчунья, худая, костистая, вечно дерущаяся с мальчишками во дворе, отстаивающая свои права, прыгающая по крышам сараев, лазающая по деревьям. Особенно меня привлекали берёзы. Точнее их детёныши. Вот залезешь на такую, упираясь разодранными коленями в сучки веток, схватишься за верхние ветки, аж дух захватывает! Берёза гибко склонятся, ствол её сгибается, и ты опускаешься вниз на землю. Юбочка парит, как парашют. Летим! Затем снова взбираешься и опять – хоп – вниз. И так по десять, а то и по пятнадцать раз. Крайнюю берёзку звали Тиса. За ней, кривоватую, Верка. Играть с берёзами я любила. Они мне как подружки были. А ещё со звездами я играла, которые в лужице отражались. Я их всех по именам знала. И у меня была такая красная книга, куда я вписывала их.
Это и есть Красная книга моей правды.
Петух выскочил сам на улицу, по который мы шли. Нас было трое старшая сестра Алька-Альбина, я – меня Алька дразнила Потей и, кажется, Ольга, соседка с третьего этажа. Жили мы в Красноуральске на улице Чапаева. Дом 35. Квартира 14.
Было не больно. Но обидно. И я ревела так громко, что выбежали соседи, стали совать мне конфеты в руки, леденцы какие-то, петушки опять-таки. Я как увидела одного петушка на палочке – рыжего, толстого, ещё больше завопила. Но лакомство взяла и сунула в карман платья.
С тех пор я стала заикаться.
Поэтому, когда читаю со сцены отрывки из своих книг, то выпеваю их, иначе язык заплетается, звуки склеиваются и получается вместо: «Невозможно родной, незабываемый мой,
о хотя бы коснуться рукой, о хотя бы погладить ключицу!
Так волнующий, обжигающий до спазм в гортани, до войн,
до бомбёжки, где окна навылет. О, где б схорониться!»
но вместо гладкого диалога люди слышат: «Н-н-невозм-м-м-можно…р-р-родн-н-ной»
Вообще, этот эпилог на самом деле ничем не заканчивается. Никакими такими любовными воздыханиями.
Я уже рассказывала, как в грязной луже выловила книгу. Случайно. Вот совсем недавно, как раз снег начал таять. Увидела в Ржавке кучу плавающих, кем-то выброшенных книг, и стала вылавливать. Кое-какие книги удалось спасти, принести домой и высушить на батарее. И даже прочесть. Страницы склеились, осклизли, разорвались. Но на клочках я прочла такое, что даже дух захватило. Словно я попять под сугробом и слышу:
– Снегурочка, Снегурочка! – кричат дети.
– Скорее, скорее! – плачет мама. – Копай вот здесь, Геночка, Генаша, любимый муж мой.
– Ноннушка, помогай!
– Здесь слишком большая глыба, не успеем…надо милицию вызвать…
Действительно, милицию!
Вот бы вызвать! Подь сюда, да найди обидчицу! Чегой-то она пишет, глянь. Дура!
Лист был желтоватый, гнилой:
…камень берёзовый. Их, эти камни, называют березняк. Она Этасвета, берёзки любит, так вот, березняк с крупинками золота, с вкраплениями жёлтыми, смородиново синими, откуда он у неё в сумочке – она не помнит. Видимо, какой-то поклонник подарил. За её красоту чёртову. Она ж красивая! Хоть салон «Крыса-ты» открывай! И её фото на баннер выставляй. Лучше бы вправду в салоне работала, чем в искусство лезть – лапотница! Официантка! Кухарка! Видимо, руки чесались, вот она карандаш и взяла с бумагой. И давай чесать ладони свои о рифмы, о строчки, о буквы! До волдырей! Заика чёртова! Наверно, прославиться хотела! Да слава у неё не та! С дымком! С дыркой! Что её вирши? Что? Не сравнить с моими. Я. Я. Я одна должна быть. И имя моё Ольга. Точнее, Милена. А ещё точнее бла-бла. Ой, что это? Я тоже начала заикаться, как Этасвета. Итак, про любовь. Что это такое, ей ли знать? Эти ласки мужские… когда он пальцами по коже гладит. По чулочкам. По коленям. Затем выше и выше его ладонь, до трусов тянется, затем пальцем в трусы, отгибая кружева… А что у Этосветы? Кувырк-кувырк, мужик швырк. Ей главное кто? Дети! ненормальная! Я вот своего сына спихнула в Мексику к одной богатой старухе. Точнее даме. А ему-то всего восемнадцать лет. Ну, и пусть, учится. Сначала со старухой, затем молодую найдёт. Жигало-сынок мой. Дима! Ага, камень берёзовый…кто ей его подарил? Сейчас подумаю! Вот-вот, нашла, нащупала. У неё, есть вирши вот такие:
…Во снах не разыщешь подвалов, все закончились лазы и чердаки,
все разрушены крепости, все проданы в рабство чудные самаритянки!
Все вишнёвые косточки сгрызены, орешки кедровые, позвонки
слузганы. Нет покрывал, крыш, бомбоубежищ. Остались подранки:
чувство обиды – в крыло. Чувство потери – навылет. Страсть
вообще в голову ранена. Мозг – кровавое месиво.
Сердце давно моё стало тем самым факелом в масть,
а оно первоначально так много, так афродитово весило!
Если бы ты изъял из меня хоть каплю тоски,
что тебе стоит слизнуть губами заледенелую слёзку?
Вот пойду сегодня в кафе. Чай, бульон, пирожки.
Вот пойду сегодня – напьюсь в доску.
И смазливый бармен, то ли Гиви, Варган ли, Иван
подносить будет содовой, сок и, конечно, лимонные дольки!
Раскромсал ты мне мир на кусочки, на сдвиг, океан,
на Шекспира, на Данте, Вийона. Как Горький:
обучение ранам онлайн. На империю зла.
А ещё на добро, серебро, на алмазные правды.
Как поеду обратно? Кафе закрывается. Как за козла
я отвечу? А Гиви, Варган ли, Иван проводить меня рад был!
Он такой молодой. Я старуха. Но в самом соку.
Он откроет мне дверь. Он поможет мне вжаться в сиденье.
Но тебя слишком много во мне. Я тебя берегу.
Я тебя не отдам ни кому, ни за что на съеденье!
Я прошу проводить. И не трогать меня. Как же взрыв
можно гладить, любить? Под водой корабли, субмарины.
А во мне не овалы, не луны, а просто углы.
Плакал Гиви повинно.
Я ему объясняла, что я половина того Байтерек,
что по-тюркски огромное дерево – корни и крона.
Что никто для меня не умён, ни смазлив, не из мекк,
что никто для меня не законный супруг. Он – законный!
После ехала пьяная. Где же ты, где ДПС?
Объезжая сугробы, препятствия, казни, Париж, гильотины.
А тебя просто нет. Ты – фантазии плод. Больше нет, чем ты есть.
Мой любимый!
И вот я – великая, я Милена Бла решила в отместку переделать эти её вирши-рифмы-ритмы. И вот, что у меня вышло! Шедевр!
«… гулять так гулять. Ресторан так себе. Забегаловка. Шашлычная. Вина много. Лыхны, Эшера, Чегем, абхазское сухое красное вино, Апсны, вино Псоу, пей сколько хочешь. Сухими пальцами Этасвета тыкала в тарелку, нащупывая лимонную дольку. Весь мир был порезан на дольки. Гиви, Иван…какая разница… всё равно…он еды принёс. Никто меня не бросил. Это я сама ушла. Точнее не ушла ещё. А решила: уйду. Но не ушла. Гиви – какой он? От него пахнет сигаретами и одеколоном. Запах волшебный. Запах страсти. Огня. Радости. Гиви воспылал сразу. С одного щелчка. Этасвета улыбалась. Пила и не пьянела. Танцевала. Кружилась. Тело бойкое. Ноги красивые, в туфлях, бёдра качаются плавно, грудь колышется, пружинит. Гиви что-то шепчет на ухо:
– Денег дам. Много. Пачку. Мешок. Кольцо подарю. Финики привезу. А весной рассаду для цветов…э…э…э…
– Рассаду! – Этасвета усмехнулась. – Любовь в обмен на рассаду. Даже не за цветы ещё. За корешки. За не отросшие белые, испачканные грязью комья.
– Ага…э…э…э…
– Так я замужем! Муж сейчас приедет сюда. Ты ему рассаду-то отдай!
– Пошли, пока муж не приехал. Тут комната есть внизу, апартаменты называется…
– Нет. Гиви. Нет. Иван. Нет.
И сама танцует. Бёдра колышутся. Грудь вверх-вниз подскакивает. Как два мяча. Круглые горячие.
Гиви не выдержал: из фартука деньги вывалил на стойку бара: бери, бери! Моя будешь. Женюсь!
– Так мне уже глубоко за сорок! – Этасвета берёт чашку в руки, ладонью охватывает её всю. Лишь мизинчик оттопыривается. И губами…губами прикладывается к краям чашки. Пьёт. Пьёт так, что горло шевелится. Кожа гладкая, розовая. Гиви не выдерживает и целует её в шею.
– Ягодка! Малина! Кольцо подарю!
Денег было немного. Этасвета мысленно сосчитала сумму, получилось примерно тридцать-сорок тысяч. Плюс кольцо. Ага, простенькое, камушек хризопрасовый. По гороскопу Скорпиону не подойдёт.
– Где муж твой? Где? Я твой муж теперь. На эту ночь!
– Так не бывает. Муж или навсегда. Или нет.
Этасвета снова делает глоток. Чай крепкий с лимоном. Она не курит. Я не курю. Гиви не курит тоже…»
Вот это – чистейшая правда. Милена Бла! Другой правды у меня нет! Остальное всё вранье.
Петух ринулся в подворотню. Он сам напугался крика моего. Хотя, говорят, что петухи глухие.
А ещё я – укушенная. Да-да. В лесу. То ли волк. То ли собака серая. Родители оставили меня возле машины. Сами пошли в лес, наказав мне, никуда не уходить. Машина была открыта. Можно было сесть в любой момент в неё. Но мне захотелось погулять, я вообще кроме берёз ещё с цветами играла, разговаривала, они мне стихи рассказывали, я им – про жизнь. И вдруг этот зверь появился неожиданно. Я не успела шмыгнуть в машину. Лишь попятилась. «Волга» была старая, бирюзового цвета, как сейчас помню, что я рванула дверцу, не поворачиваясь, спиной легла на сиденье. Зверь куснул меня за ногу. Опять в ту же самую кленку – острую, щуплую. Зубы были ровные, клыки торчали. Говорят, что звери летом не нападают. Он не нападал, он лишь подавал знаки. Я взвыла.
С тех пор заикаться я стала меньше. Клин клином. То есть страх страхом вышибают. Вообще, из меня только что не пытались вышибить. Ни у кого ничего не получилось. Я подогнула колени. Прижала их к животу. Дверь как-то сама закрылась. Видимо, зверь повернулся боком в тесных зарослях высокой травы, махнул хвостом, не рассчитал, какое узкое пространством между его телом и моим. Оказавшись внутри салона, я взвыла ещё громче. Затем быстро нажала на пипку возле окна, заблокировав двери окончательно. Меня научил мой папа Гена этому простому движению.
Волк скрылся в чаще леса также быстро, как и появился.
Испуганные родители что-то кричали мне, успокаивали. Просили открыть заблокированные двери.
Читаю дальше, ну что ты мне припасла Милена Бла? Ах, вот что: «…она сбежала вниз по лестнице…отталкивая Гиви. Или Ивана. Он неё пахло сладко и ванильно. Во дворе ресторана была припаркована машина. Какой, интересно, марки Я не разбираюсь в них! Для меня все чёрные – Джипы. Белые – Волги. Серые – Ока. А что у Этойсветы? Наверно, японец. Или немец? Как его Фольксваген? Гиви шёл следом. Он видел лишь этот покачивающийся силуэт. Эти бедра. Талию. Эти ноги в люрексе. Юбку. Нежную кожу. И грудь. Колышущуюся. Дышащую. Словно отдельно от Этойсветы существующую. Вот бы погладить. Вдохнуть всю свежесть. Молочность. Боль всю! Не уходи! Не уходи! Или хотя бы телефон…номер телефона…черкни на салфетке…»
Слушай, Бла! Вот не было этого «курили до тошноты, любили до одури, имели друг друга до спазм горячих, до выплеска, до экстаза…»
И Гиви не было. И Ивана. Сказка это. Называется «художественное произведение». Ты же преподаешь. Лекции читаешь. Сама понимаешь, что никакой бешенной страсти, роковой любви, грешного прелюбодеяния у меня нет. Ну, вот так вышло, прости…Нетути!
3.
Я не верила. Гиви тоже не верил. Но муж пришёл на выручку. Тогда он ещё не был мужем. Но я понимала: он мой муж. Будущий. Нынешний. Настоящий. Истинный.
Бла-бла, о каких изменах моих ты пишешь на своих грязных, мокрых листах? Золотко моё, Солнце болотное, Небо кикиморное.
У меня есть муж единственный и на всю жизнь. Если услышит твои слова: «Этасвета изменяла, шла по лестницам, спускалась вниз, поднималась в комнату, разрешала себя целовать, трогать, гладить, ласкать, наслаждаться, ублажать, сама раздвинула ноги, легла, обнажила ягодицы, сняла бельё, приняла берёзовый камень, надела перстень.» Да, он убьёт тебя, Милена Бла-бла!
И зачем я выловила эту книгу? Лучше бы она плавала в море других никому не нужных, не востребованных книг. Просто книг. Книг бумажных, виртуальных, литресовых, майбуковых, арт-прессовых, эксмушевских, еленшубинских и прочих, канувших в бездну, ещё неизданных, но уже невостребованных. Нет, не факт, что мои книги будут невероятно популярны, экранизированы, театральны, некие актёры примутся вычитывать их тексты, некие сценаристы начнут скопом писать по ним сценарии. Для этого нужны деньги. Много. Любую вещь можно вытащить на поверхность. Выхвалить. Заставить сиять. Заставить любить. Принудить к всё поглощению. Отчего бы нет?
Мужа моего величают на работе по отчеству – Саныч. Кудрявый. С пролысинами. Курит, пьёт, ест. Он мой. И я никому его не отдам. И не позволю писать, что его жена – гадкая паскуда, гулящая тварь. Тебе, Милена Бла, не понять. Другая ментальность что ли. Другая жизнь и другая смерть. Это не станцуешь. Не споёшь. Для этого надо иметь другую фигуру, лицо. Маму. Школу. Всё другое. Даже день зачатия иной. Другая кровать, простыни, подушки, матрас, перина, рубашки. Всё иное. Кровь. Клетки мозга.
Пишешь, что ты одна. Ты невероятная.
Наверно, это так. Ты феномен. Кто же спорит? Столько наград. Столько почестей. Столько что глаза разбегаются. Трудно подсчитать. Вселенная сбилась со счёта. Ось земли пошатнулась. А что ещё остаётся делать – бедным, униженным, обиженным писателям? Сами, всё делают сами: сами себе пишут рецензии, сами себя хвалят, сами пробиваются в печать, спят с издателями, спонсорами, меценатами, дерутся между собой, разбираются с иными писателями, если те заходят случайно на их территорию. Как волки грызутся. Ревнуют. Соперничают. Сами зажигают камин. Сами в горящую избу. Сами сгорают. Воскресают. Умирают. Заставляют верить в себя. Сходят с ума. Снова возрождаются. Убивают себя. Убивают себе подобных. И рвутся! И карабкаются! Там, там на горе, лишь надо спуститься вниз для начала иуде, где валун за подарком. Но снежная лавина быстрее и тяжелее тряпичного тела твоего!
Трудно делить мир на писателей и не писателей. Сейчас все писатели. Маленькие и большие.
Раньше я с Миленой была в хороших отношениях.
Именно в хороших.
И именно в товарищеских. Мы понимали друг друга. Вот как-то нам удавалось не враждовать. Не соперничать. Не пересекаться.
Я, вообще, себя лет тридцать тому назад не считала впаянной, распятой, втянутой в этот алхимический процесс. Не было у меня лунного камня. Серебра и олова. Не было атанора. Печи. И каких-то особых, превосходящих свойств. Но когда они свалились на меня сами, когда я научилась ловить потоки их занебесные, то ошалела. Истинно так. Это словно грызть мак марихунский. Выращивать его у себя на огороде. И это кружит голову. Ибо ты носишь в себе нечто живое. Одна поэтесса про меня написала: «Эй, ты – беременная стихами!» Но я тогда была ещё «слегка беременна». Меня осеняло строками. Пронзало! «Но сквозь меня протянуто пространство!» Это была настоящая марихуана. Зеленая, дурманящая.
Труд писателя – это настоящей труд. Неоплачиваемый. Гонимый. Неоценённый. Одна надежда – что дадут Буккера или Русскую премию. В коммерческие издательства пробиться трудно: там своя специфика. Помню, как пришла первый раз в «Аст», затем приползла в «Эксмо». В «Подвиг». В «Андреевский флаг». Помню эти скучные лица. Помню, как мне объясняли, что надо сначала получить известность. Либо найти спонсора. Помню, сочувствующие лица женщин. Кто-то даже хвалил. Кто-то оставался равнодушным. Помню, мужчин, которые откровенно приставали. Помню, своего первого спонсора. Это мой Саныч!
Помню, свою первую статью.
Правда, о том, что Москва – это Нижний Новгород. Часть II
Красно-красная Москва. Кирпично-рыжая.
Красен Нижний Новгород.
Малиновый мой сон о них.
Красен кремль! Удивительно схожи пропорции! Московский кремль протяжённостью 2500 метров, Нижегородский 2080 метров, площадь обоих Кремлей 27,7 га. Высота над уровнем моря с Воробьёвых гор 80 метров, высота с Верхне-Волжской набережной тоже 80 метров. А ещё архитектура Речного вокзала, храма Александра Невского и храма Василия Блаженного, длина Старого Арбата и Большой Покровской улиц. Всё сходится! Близнецы!
Красный мой сон по-красному дереву! Красота моя красная! Царь-колокол и колокол соборный. Большой театр и театр оперы и балета. Чем больше смотрю, тем больше понимаю, что живу в Москве! Нет, я не за пенсионными добавками гонюсь, а за правдой. А, правда моя в том, что оба города войну отстояли, не покорились, выжили. И что Нижний Новгород послал в Москву Минина с Пожарским целым ополчением, что спас от разорения, от раздора, от завоевания, а уж как хотели ляхи потешиться, сладко поесть да и ограбить казну царскую.
А сон мой малиново-прекрасен. И длится, длится.
Но вот просыпаюсь от снов своих сладких. И понимаю, что нахожусь на поле боя. За вечную правду! И выхожу я из своего красно-красного, сладкого сна…И нахожу свой пост на фейсбуке:
Друзья, настало время поговорить о самом сокровенном, о наших дедах, о нашей истории. Настало время – помнить! Настало время всё, что помним, рассказать нашим детям, внукам. История такая, как есть. Мир с цветом, запахом и вкусом. Пока мы помним его цвет и вкус! Я расскажу о своём дедушке, родившемся в 1906 году (Тюменская обл. с. Бердюжье). Расскажу потому, что моего сердца коснулось то, что история искажается, переписывается, вымарывается.
***
Ничего не забыли? Иль всё же забыли чего-то?
Я напомню тогда. Освежу раз, наверное, в сотый
в вашей памяти: это война, нет святее которой.
И не вздумайте вы примирять и оправдывать свору
гитлерюг, что напали на нашу страну. Помни место:
алой кровью и болью защитников крепости Брестской!
Как язык повернулся, ровнять, что от века неровно,
словно скважину чёрную, словно бы беса с иконой.
Тех, кто гибнул и кто не сдавался. Ты видел их кости
от Москвы до Берлина? Их много костей на погосте!
Черепа, позвоночники каски и звезды героев!
Так гляди во все очи! В блокадные дни Ленинграда.
Слушай слухом убитых и воем в полях канонады.
Слушай пеплом сожжённых детей…А они жить хотели!
Свои ручки тянули, о, Господи, из колыбели.
– Мама, мама, родная. А мать их убитая в поле.
Я покуда жива. Вам напомню, всей болью напомню.
Имя Зоя, как небо. А вы про медали, про гранты.
Имя Зоя – сама, словно грант, словно купол высокий!
Вы забыли про это. Вам в мозг что ввести? Импланты?
Про какое вы там примиренье? Они – оккупанты,
что пришли нашу землю топтать, никаких аналогий:
про гулаг и концлагерь. Про «Гитлер и Сталин». Не надо.
Это разные вещи. Иные координаты.
Говорит либерал: «Ничего нам за это не будет.
Примирим мы всех мёртвых. Ведь им всё равно там, в могиле!»
Я схватила такого бы да за пиджак там, где груди –
рвись, рубаха, летите вы пуговки в пыль и
никогда, ни за что! Никаких вам таких словоблудий.
Где всеобщий психолог, чтоб мозг излечить бы, изгибы,
извращенье истории и русофобские игры?
Чтобы наше святое не трогали пальцы кривые,
не совали в кровавые раны, не лезли бы в семьи,
в наши кухни и спальни. Мы те, кто безмерно живые,
нас не сломят, ни в спину проклятия, что ножевые.
Ибо деды у нас воевали. И мы словно с ними!
Вот солдатик молоденький. Мальчик совсем он, мальчишка,
а вот девушка – милая, славная, столик и книжка.
А вот женщина и вот старик – было время.
Их убили фашисты. Фашистам не будет прощенья!
Никогда не помирятся. Мы вам не братья, не братья.
У фашистов одно есть названье: низвергнутый в ад он.
И не надо из ада его возрождать, о, не надо.
И не надо ни с кем примирять. И ни с тьмой, ни со светом,
вглубь планеты его иль совсем позамимо планеты.
…Как же редко я в церковь хожу. А сегодня пойду я.
И за деда свечу я поставлю. Ах, дед мой, Артемий!
Он убит в сорок третьем. С мальчишкой, старухой со всеми.
Как же я помолюсь за него, в пол воздета!
И сквозь слёзы, шепча так неистово:
– Дедушка! Деда…
(дед погиб в Калининской области, д. Демидово 24 декабря 1943 г)
Мой дед мне, словно помогает оттуда, словно подталкивает: скажи! И вы меня поймёте: есть такие случаи, когда пытаются оправдать фашистов…Верю, если сейчас не заступиться за наших дедов и отцов, прошедших ВОВ, то потом будет поздно. Поколение растёт иное. Особенно, родившиеся в 90-е годы. Они отличаются даже от тех, кто родился в 80-е. Знаю, ибо у меня дети – такие!
И ПОКА Я ДЫШУ, ПИШУ ТАК, КАК ВЕЛИТ СЕРДЦЕ, ТО НИКОГДА НЕ УСПОКОЮСЬ! БУДУ СРАЖАТЬСЯ! БОРОТЬСЯ! (Я ПОМНЮ!)
И отвечает мне жена фронтовика Зоя Матвеева:
Светлана, как сильно, чётко, твёрдо, своевременно и необходимо ваше сердечное высказывание. Это просто крик души, высокохудожественное обращение и к молодым и пожилым. Но многие не могут так сказать, многим безразлично. А кто-то даже радуется, тому, что плохо. Другие просто боятся последствий.
Спасибо Вам.
О, услышь меня, услышь каждый – ибо то, что коснулось меня, в любую минуту может коснуться вас. Вашего деда. Не дадим замарывать историю. Не позволим ровнять захватчиков, принёсших гибель на нашу землю с теми, кто освобождал её.