Кира Котик и Поворот судьбы

Глава 1. Гроза над городом.

Эта история началась не с одной героини.Она началась с них всех — с тех, чьи судьбы, словно спутанные нити, должны былисплестись в один плотный клубок в это душное, предгрозовое лето. А потому иначать стоит не с автора, а с тех, кто стал причиной и сердцем всех последующихсобытий. Первой в этом хороводе теней и душ — Инга.

Ее звали Инга Пясс, и для рассказчицы онабыла больше чем подругой — отражением, эхом, тихим убежищем. Они делили нетолько парту в классе, но и молчаливые понимающие взгляды, когда мир вокругстановился слишком громким. Со стороны семья Инги казалась образцомблагополучия: просторная квартира в самом престижном районе, дорогие вещи, мать— владелица сети салонов красоты, чье имя было синонимом успеха. Но у каждогоблеска есть своя изнанка.

Отец, Игорь, был для Инги скореепрекрасным мифом, чем реальностью. Его жизнь проходила где-то за океаном, вмире деловых встреч и небоскребов. Его редкие визиты домой были похожи набольшие официальные праздники — все вокруг сияло, пахло дорогим парфюмом инадеждой. Но праздники, увы, имеют свойство заканчиваться.

Сама Инга в свои шестнадцать несоответствовала глянцевым идеалам, которые проповедовала профессия ее матери.Природа наделила ее не утонченной женственностью, а угловатой, доскообразнойфигурой подростка. Короткие, взъерошенные рыжие волосы, веснушки, которые онаненавидела, и очки в толстой оправе, за которыми прятался умный, но неуверенныйвзгляд. Ее прозвали Пумой — ирония судьбы, ведь вся ее одежда от знаменитогобренда была не стильным выбором, а скорее панцирем, униформой, в которой онапыталась скрыться от оценивающих взглядов.

А началось все в ту самую ночь на тридцатьпервое мая, когда весна, задыхаясь от зноя, готовилась уступить место лету.

Инга проснулась от того, что горлопересохло, словно от песка. Воздух в комнате был тяжелым и неподвижным. Онаспустилась в темную, безмолвную кухню, с шумом набрала стакан ледяной воды ижадно выпила, чувствуя, как холодная влага обжигает изнутри. Но даже вода немогла смыть привкус кошмара, что прилип к ней, как паутина.

Ей снилось, что из Америки пришло письмо.Не электронное, а настоящее, на плотной бумаге, с казенной печатью. Сухие,безжизненные строчки сообщали, что рейс Нью-Йорк–Москва, на борту которого находилсяПясс Игорь Александрович, попал в зону сильнейшей турбулентности. И от этоговнезапного, дикого падения в небытие, у ее отца, всегда так тяжелопереносившего перелеты, просто... остановилось сердце.

Сон был настолько осязаемым, такимправдивым, что, проснувшись, Инга была уверена — она проплакала весь вечер иуснула от изнеможения. Подушка под ее щекой была мокрой и холодной. Дрожащейрукой она ощупала прикроватную тумбочку, ища конверт, который по логике снадолжна была туда положить. Ничего. Только книга и очки.

«Всего лишь сон», — прошептала она,пытаясь заглушить панику, что поднималась комом в горле. Но рациональные доводыбыли бессильны против леденящего душу предчувствия.

«А что, если это правда? — зашепталвнутренний голос. — Что, если он сейчас там, один, в темноте, падая? Что мнетогда делать? Кем я стану без него?»

Ноги сами подкосились, и она бесшумнососкользнула на пол, в бархатную темноту комнаты. Тихие, прерывистые рыданиявырвались наружу, сотрясая ее хрупкие плечи. И в тот самый миг, когда перваяслеза скатилась на паркет, за окном взорвался мир. Хлынул ливень, яростный иочищающий. Три ослепительные молнии, одна за другой, раскололи ночное небо,озарив ее комнату призрачным, синеватым светом. Гром грохнул так, будто неборухнуло на землю. Казалось, сама вселенная вторила ее отчаянию.

Она проревела, может, час, а может,вечность. Пока не осталось сил, и внутри не воцарилась пустота, похожая на дноглубокого колодца. Взяв себя в руки с усилием, которое стоило ей последнихморальных сил, Инга поднялась с пола. Ей нужно было убедиться, что ее мир, хотьи пошатнувшийся, все еще на месте.

Босиком, крадучись, как вор в собственномдоме, она вышла в коридор и приоткрыла дверь в материнскую спальню. Там царилиной мир — мир спокойствия и неведения. Ирина, ее мать, спала глубоким сном,разметав по шелковой подушке свои роскошные черные волосы. Ее пухлые, будтонадутые от недовольства, губы сладко причмокивали. А пышная, соблазнительнаягрудь мерно вздымалась в такт дыханию.

В этот момент Инга с особенно острой больюосознала, насколько она не похожа на эту женщину. Та была воплощением зрелой,уверенной в своей силе женственности. Инга же чувствовала себя нескладным,блеклым подростком на ее фоне. Это было глупое, несправедливое сравнение, но отэтого оно не становилось менее болезненным.

Постояв еще мгновение, слушая ровноедыхание матери — звук, который доказывал, что пока все в порядке, — Инга тихоприкрыла дверь. С облегчением, смешанным со стыдом за свою истерику, онавернулась в свою комнату. Гроза за окном стихала, переходя в утомленный шепотдождя. Но в ее сердце, вопреки всему, поселилась маленькая, колючая занозастраха, которая будет тихо отравлять ее с этого момента.

***

...Пока Инга, успокоенная видом спящейматери, возвращалась в свою комнату, на другом конце города с Ромкой Рогожинымпроисходило нечто, далекое от любого научного объяснения.

Если бы жизнь была видеоигрой, то Ромкародился бы с активированной опцией «Везение +100». Пока его одноклассникикорпели над рефератами, он спокойно почивал на водном матрасе, который идеальноповторял изгибы его подкачанного тела – результата не столь усердныхтренировок, сколь удачного метаболизма. Темные волосы прилипли ко лбу, но не отмук творчества, а от напряженной битвы во сне. Обычно ему снилось, что онохотится на мамонтов с лазерной пушкой, что уже говорило о здоровом чувствеюмора. Но сегодня сценарий был свежее: на него самого вело охоту племяразъяренных гуманоидов в набедренных повязках, вооруженных допотопными копьями.А Ромка от них убегал. В красных семейных трусах на несколько размеров больше,которые упорно стремились сползти в самый неподходящий момент. Героизм –героизмом, но комфорт – прежде всего.

Ирония заключалась в том, что реальнаяжизнь Рогожина была куда фантастичнее его снов. Его родители, Соня и Евгений,были учеными-визионерами, одержимыми техникой будущего. Их дом напоминалстартап-хаб, перегруженный прототипами: тостер, который не только жарил хлеб,но и анализировал его питательную ценность, унитаз, ведущий ежедневныймониторинг здоровья, и даже автоматическая кормушка для кота, выдающая порциюпод саундтрек из «Короля-Льва». Абсолютно всё было заточено под девиз: «Зачемделать самому, если можно заставить это сделать робота?».

И вот, в самый разгар его эпичного побегаот дикарей, грянул гром. Не просто гром, а раскат, сравнимый по силе только спадением шкафа-купе в родительской спальне. Ромка широко распахнул глаза.Комната на мгновение осветилась тремя молниями, выхватывая из тьмы абсурдныеочертания робота-пылесоса, застрявшего в углу.

Следующая молния била точно в цель. Не вдерево напротив, а прямо в его окно. Стекло с оглушительным трескомразлетелось, и в проем впорхнуло нечто, от чего у Ромки застыло дыхание. Этобыла шаровая молния – пульсирующий, живой сгусток энергии размером с грейпфрут.Она медленно, словно разглядывая обстановку, поплыла в его сторону.

«Мама говорила не трогать неизвестныепредметы из лаборатории отца... Но это же не из лаборатории, это с неба!» –пронеслось в голове у Ромки.

Он, не отдавая себе отчета, поднялся скровати. Его влекло к шару с необъяснимой силой, будто он был огромным магнитом,а Ромка – одиноким железным гвоздем. Парень протянул руку, движимый древним,мальчишеским порывом: «А что будет, если тронуть?»

Прикасаться не пришлось. Молния самаринулась навстречу, вписавшись в его ладонь с тихим шипением. По телупрокатилась волна парализующего тепла, приятного и пугающего одновременно. Втемноте он видел, как его рука несколько секунд светилась изнутри, будто у негопод кожей включили неоновую лампу, а потом свечение угасло, ушло куда-товглубь, в самую сердцевину.

Порыв ветра, ворвавшийся в комнату,взъерошил его волосы. Ромка, словно лунатик, подошел к зияющей дыре в стене. Онне думал. Мысли в такой ситуации – это балласт, от которого нужно избавиться.Он просто смотрел на осколки стекла, разбросанные по полу.

И они послушались. Крупные и мелкиеосколки, со звоном поднялись в воздух, словно рой стеклянных пчел, иустремились к оконному проему. С душным, хрустальным шелестом они встали насвои места, собираясь в идеальную мозаику, как пазл, который сам себя решает.

Ромка поднес все еще чуть теплую ладонь квосстановленному, но потрескавшемуся стеклу. Коснулся. Под кожей снова вспыхнултот самый неоновый свет, и паутинка трещин начала стягиваться, исчезая безследа, будто ее и не бывало.

Он постоял секунду, глядя на свое отражениев идеально гладком стекле.

«Круто, – единственное, что он смог выжатьиз своего онемевшего мозга. – Теперь бы только трусы не потерять...»

С этими мыслями Ромка Рогожин развернулся,плюхнулся обратно на свое технологичное ложе и через мгновение уже беззаботнопосапывал, вновь убегая от дикарей, но на этот раз уже с таинственно светящейсяладонью.

***

...Пока затихало эхо ночной грозы, в одномиз особняков в центре города царила утренняя тишина, которую нарушил лишьстремительный стук когтей питбуля по паркету. Пес ворвался в спальню и,запрыгнув на кровать с балдахином, принялся настойчиво будить спящего юношу,тычась мокрым носом в его лицо и руки.

Денис Донской, известный среди сверстниковкак «Мажор», с трудом открыл глаза. Он отстранился, но собака не унималась.Пришлось прижать животное к матрасу, чтобы остановить его натиск. Питбуль,почувствовав дискомфорт, жалобно заскулил и вырвался, вылетев из комнаты.

Денис подошел к зеркалу. Его отражениебыло привычно-безрадостным: излишняя худоба, длинные черные волосы, скрывавшиевыражение лица, и потухший, серый взгляд. Он был сыном людей, чьи именапостоянно звучали в новостях: губернатора Аллы и министра Дмитрия Донских. Ихвлияние и деньги ограждали его от большинства проблем, но не могли заполнитьвнутреннюю пустоту.

Внезапно его мысли прервала знакомая боль.Он дотянулся до лопатки, где уже несколько недель не утихал мучительный зуд,заставлявший раздирать кожу до крови. Но на этот раз под пальцами он ощутил нестарые шрамы, а свежие, влажные раны. Он с ужасом посмотрел на ладонь — онабыла в крови.

Обернувшись, он увидел на простыне двачетких кровавых пятна. В тот же миг боль в лопатках вспыхнула с новой силой —острая, выворачивающая, будто что-то огромное и чужеродное пыталось вырватьсяизнутри.

Денис подбежал к зеркалу и замер воцепенении. За его спиной, разрывая ткань футболки, распахнулись два огромных,кожистых крыла. Черные, с проступающей сеткой прожилок, они тяжело опускалисьдо пола, искажая привычные очертания его фигуры.

Он в панике отшатнулся, пытаясь привести впорядок хаос мыслей. Это не могло быть реальностью. Он тряс головой, пытаясьстряхнуть наваждение, но уродливая, пугающая реальность не исчезала.

Внезапно в дверь постучали. Отнеожиданности в спине снова возникла резкая боль, и крылья с тихим шелестомначали втягиваться обратно, оставляя на своем месте лишь воспаленные,кровоточащие раны.

— Сынок! Ты встал? — раздался за дверьюголос отца. — Поторопись! У меня совещание в девять, а мне еще тебя в школуотвезти.

У Дениса перехватило дыхание. Он с трудомвыдавил:

—Пап, я не пойду... горло болит.

— Меня не волнует. Через десять минут вмашине.

— Но пап...

— Все. Разговор окончен.

Шаги за дверью затихли. Денис осталсястоять посреди комнаты, вглядываясь в свое бледное отражение и чувствуя на спинежгучую, пульсирующую боль. Впервые в жизни он столкнулся с проблемой, которуюне могли решить ни связи, ни деньги. Эта проблема стала частью его самого, искрыть ее от посторонних глаз казалось невозможным.

Глава 2. Хромовая Пума иМыслечитающий Кот.

Если бы существовал учебник по идеальномуутру, утро Киры Котик заняло бы в нем все первые десять глав, а затем его бызапретили за недостижимый эталон. Пока обычные смертные боролись сбудильниками, похожими на звуки апокалипсиса, и на ощупь искали кофе, Кирапросыпалась так, будто ее лично будил ангел, отвечающий за эстетику. Ее красотабыла не просто выдающейся — она была опасным оружием, помутняющим рассудок.Парни в радиусе километра теряли дар речи и способность к логическому мышлению,готовые совершать подвиги дурацкой и сомнительной полезности, лишь бы завладетьее вниманием. Девушки же, в свою очередь, смотрели на нее с холоднойненавистью, в которой читалось: «Ну почему не я?» и «Наверное, пластика».

Но в этом море всеобщего обожания искрытой зависти существовал ее личный, неприкосновенный архипелаг — троедрузей: Инга, Ромка и Денис. Для Инги и Ромки она была сестрой, найденной не покрови, а по энергетики, как сказал бы Ромка. А для Дениса Донского, она была…ну, всем. Ирония судьбы заключалась в том, что сам Денис, будучи сыном министраи губернатора и обладая бюджетом небольшой европейской страны, не былклассическим красавцем. Его привлекательность заключалась в ауре недоступностии власти, что, впрочем, не мешало половине Калининграда строить ему глазки и«случайно» ронять салфетки. Но он выбрал Киру, приехавшую в город совсемнедавно, и с первой же встречи между ними пробежала та самая невидимая нить.

Инга, с ее врожденным радаром наинтересных людей, сразу же завязала с ней дружбу, а Ромка и Денис безропотнопоследовали ее примеру. Все они чувствовали эту — необъяснимую, магнитную тягудруг к другу. Как будто они были разрозненными частями одного механизма,который наконец-то начал сходиться.

Кира жила с матерью, Ларисой. История отом, что ее отец, отважный исследователь, погиб на Эвересте, была тем фоном, накотором строились их с матерью отношения — отношения двух подруг, объединенныхтихой грустью. Лариса, женщина с стальным стержнем внутри и обаянием, способнымрастопить ледник, за короткое время сумела стать заместителем губернатора, чтовызывало и уважение, и жгучую зависть в местных политических кругах.

Сейчас Кира стояла перед зеркалом в своейспальне, приводя в порядок свою самую главную тайну и самую большую головнуюболь. Ее волосы. Они были не просто волосами. Это был живой, дышащий хамелеон.Их длина и цвет менялись в зависимости от окружающей обстановки и, что было ещеболее интимно, от ее настроения. Исходный цвет, тот, что был «по умолчанию», —черный, как смоль, как вороное крыло в безлунную ночь. Именно таким он был,когда она спокойна. Эти короткие, острые пряди идеально сочетались с ее карими,почти черными глазами, за что друзья и прозвали ее Кот, обыграв фамилию. Сейчасже, глядя на свое отражение, она видела длинные, ниспадающие на плечи волосы,черные у корней, с огненно-рыжими кончиками. «Злость на папу за то, что егонет, плюс волнение перед школой», — безошибочно диагностировала она.

В дверь постучали, и в комнату заглянулаЛариса. В свои тридцать семь она выглядела так, будто только что сошла собложки глянцевого журнала об успешных женщинах.

— О, Кирюша, ты уже проснулась? — ее голосбыл теплым и бархатным.

— Доброе утро, мамуль! — Кира, словнобабочка, вспорхнула и обвила маму руками, уткнувшись носом в ее плечо. От Ларисывсегда пахло дорогими духами и домашним уютом.

— К чему такие нежности с утра пораньше? —улыбнулась Лариса, крепко обнимая дочь. Не дожидаясь ответа, она продолжила: —Ладно, одевайся быстрее, скоро за тобой заедет Инга. На своем новом монстре, ясмотрю.

Лариса поцеловала дочь в макушку, еще разсжала так, что у той хрустнули ребра, и выпорхнула из комнаты с деловым видом.Кира надела алый топик, подчеркивавший ее изящные плечи, и черные спортивныештаны, в которых она чувствовала себя комфортно и свободно. Снова подойдя кзеркалу, она легким движением подвела глаза, придав им еще более кошачьевыражение, и бросила в шопер учебники — алгебру и литературу.«Противоположности притягиваются», — с иронией подумала она, накидывая сумку наплечо.

Пробегая мимо кухни, она уже почти была удвери, когда ее настиг материнский голос:

— Дочь, я думаю, что обезжиренному кефирус кусочками фруктов будет скучно без твоего желудка. Он так надеялся на тебя.

— Ничего, переживет! — весело откликнуласьКира, натягивая свои любимые, убитые в хлам кроссовки.

— Ты что, не будешь завтракать?

— Нет! Уже без пятнадцати девять, пойдуподожду Ингу на улице!

— Тогда возьми на тумбочке деньги!

— Не надо, у меня на карточке еще есть!

В голове у Киры, словно эхо, прозвучалчужой, но знакомый мысленный вздох: «Боже, боже! Она уже так выросла!» — и этобыл явно голос Ларисы.

— Мам, ты что-то сказала? — переспросилаКира, замирая.

— Нет, — донеслось с кухни. — Кирюша, ясегодня задержусь. У тети Аллы день рождения. Дядя Дима устроил для нее целоесказочное шоу, надо присутствовать.

— Поздравь ее от меня, хорошо? Ну все, япобежала!

Кира выскочила на улицу, и мир встретил ееобъятиями идеального весеннего утра. Воздух был свеж и прозрачен, ветерок нежнотрепал ее волосы, и они, подчиняясь окружающей зелени и ее приподнятомунастроению, стали отливать у корней изумрудной зеленью. Яркое солнце грелолицо. Немного постояв, вдыхая ароматы цветущих садов, она подошла к калитке иоблокотилась на нее, принимая изящную, немного ленивую позу. Инги нигде не быловидно.

Внезапно из-за поворота с ревом, способнымразбудить мертвых, вылетело хромовое чудо — огненно-красный Ferrari. Шинывизжали, как капризная примадонна, и автомобиль с шиком остановился прямо передКирой, чуть не снеся бампером почтовый ящик. Тонированное стекло со свистомопустилось, и Кира увидела за рулем широко улыбающуюся Ингу.

Не успела она что-то сказать, как из-затого же поворота, с воем сирены и мигалкой, вынырнула полицейская машина.

— Садись быстрее! — крикнула Инга, и в ееглазах плясали озорные чертики.

Кот, немедля ни секунды, выпорхнула закалитку и нырнула на пассажирское сиденье из кожи цвета вороньего крыла. Ингавжала педаль в пол, и Кира откинулась на спинку кресла с чувством, будто еетолько что запустили в космос на катапульте.

— Ты что, ее угнала?! — прошептала она,глядя на подругу с смесью ужаса и восхищения.

— Кого? — с наигранной невинностьюспросила Инга, лихо огибая грузовик с мороженым.

— Кого-кого? — передразнила ее Кира. —Машину! Это Ferrari, а не самокат!

— А, машину. Нет, что ты. Мама подарила.На совершеннолетие.

Было видно, что Инге чертовски весело. ИКира не могла не отметить про себя, что уже давно не видела на лице подругитакой беззаботной, лучистой улыбки. После того кошмарного сна про отца она быласама не своя.

— И о чем только думала твоя мама, покупаятебе суперкар за год до законного совершеннолетия? — покачала головой Кира. —Это же прямая дорога к испорченности и ранней гибели на дорогах общегопользования!

— Я не знаю, — пожала плечами Инга. —Наверное, хотела сделать приятное.

И тут в голове у Киры, словно радиопомеха,прозвучал совсем другой, тоскливый голос: «Отец… где же ты? Наверное, он бы неодобрил…» — и это был безошибочно внутренний голос Инги.

— Ты что-то сказала? — переспросила Кира,наклоняясь ближе.

— Нет, — удивилась Инга, бросая на неебыстрый взгляд. — А что?

— Показалось.

Они неслись по главной дороге, полицейскаямашина с воем преследовала их, как прилипчивый шершень.

— Красный Ferrari, немедленно прижмитесь кобочине! — гремел динамик.

Инга сделала вид, что не слышит, и прямоперед зданием школы, к ужасу нескольких мам, высаживавших детей, свернула вузкий переулок, едва не задев забор.

— Кажется, оторвались! — с облегчениемвыдохнула она, сбавляя газ и грациозно лавируя между мусорными баками.

Они проехали по переулку и выехали нашкольную парковку, где… их уже поджидала та самая полицейская машина. Майорполиции, стоявший рядом, смотрел на них с выражением человека, который виделвсякое, но на такое все еще не привык.

Инга с театральным вздохом припарковаласвой яркий автомобиль между потрепанной «Ладой» и микроавтобусом для развозкихлеба. Девушки вышли. Кира — с обаятельной, смущенно-виноватой улыбкой, Инга —с каменным лицом, глядя куда-то в пространство.

К ним подошел мужчина в форме. Он былмолод, но вид имел суровый.

— Здравствуйте, — отчеканил он. — Майорполиции Комиссаров… Василий. — Он на мгновение запнулся, будто представившисьна свидании.

— Очень приятно, — сияя, как солнце вясный день, ответила Кира. Инга молчала, изучая асфальт.

Майор с нескрываемым неодобрением итоликой растерянности посмотрел на Ингу, потом снова нахмурился, собрав всюсвою служебную строгость.

— Чья это машина? — спросил он, указываяподбородком на Ferrari.

— Моя, — тут же, не моргнув глазом,заявила Кира.

Инга резко подняла на нее глаза, ее рототкрылся, но она не успела издать ни звука. Ее взгляд кричал: «ТЫ СОВСЕМРЕХНУЛАСЬ?»

— А вы у нас, гражданка, кто? — майор былозадачен. Такой поворот он явно не предвидел. — Мне нужны ваши данные длясоставления протокола.

— Пишите, — величественным тономпроизнесла Кира. — Кира Дмитриевна.

— Фамилию, пожалуйста, — он уже досталблокнот.

— Донская.

Лицо майора Комиссарова совершило сложнуюэволюцию от недоумения к шоку, а затем к попытке сохранить олимпийскоеспокойствие. Щеки его слегка покраснели.

— Однофамилица? — выдавил он, в голосезазвучала слабая надежда.

— Нет. Дочь.

— Но у них же… сын, — попытался найтилогическое противоречие майор.

— И дочь, — парировала Кира, смотря нанего прямо, без тени сомнения.

Наступила пауза, которую можно было резатьножом. Майор колебался не дольше двух секунд. Затем он с резким движениемразорвал начатый протокол, смял обрывки и сунул их в руку Кире.

— Извините, ошибся, — пробормотал он.

Он лихорадочно отдал честь, развернулся накаблуках, почти по-уставному, и быстрым шагом направился к своей машине. Черезмгновение он уже уезжал с парковки, стараясь делать вид, что его здесь никогдаи не было.

Едва скрылась из виду полицейская машина,как на Киру набросилась Инга.

— Ты что только что тут вытворяла?! —зашипела она, сверкая глазами. Ее рыжие волосы, казалось, трещали отстатического электричества гнева. — Ты с ума сошла? Донская? Тебя сейчас в базеданных проверят, и все вскроется!

— И это все слова благодарности заспасение? — Кира скрестила руки на груди. Ее волосы на кончиках снова сталиалыми от легкого раздражения. — Твою машину чуть не конфисковали, а тебя — нелишили прав!

— О боже! С тобой просто невозможноразговаривать! А если они узнают? Проверят как следует?

— На этот случай у нас есть план «Б» —Денис. Он все уладит.

— Твой план «Б» на прошлой неделе не смогза себя постоять! Его Ромка так отмутузил в спортзале, что он два дня в школене появлялся! Он ходил с синяком, который можно было разглядеть с МКС! А тыхочешь, чтобы он против системы пошел?

— Не переживай так, все будет хорошо, —успокаивающе сказала Кира, поглаживая Ингу по плечу, но та только фыркнула.

Их спор прервал торжественный въезд напарковку целого кортежа. Сначала, как разведка, проехали несколько черныхджипов с тонированными стеклами, а за ними, величественно и неторопливо,проследовал длинный, бронированный лимузин, черный и блестящий, как сапогсатаны в день парада. Он остановился с почти неслышным шипением пневматическойподвески.

Задняя дверь открылась, и из нее вышелДенис. Он был одет с безупречной, почти пугающей строгостью: черная рубашка,черные брюки, черные лакированные туфли и единственный яркий акцент —жгуче-красный галстук, завязанный безупречным узлом. Его обычно растрепанныечерные волосы были жестко зализаны назад, что делало его лицо более худым ибледным, чем обычно. Он кивнул шоферу, дверь захлопнулась, и кортеж плавнотронулся, оставив его одного.