Душа моей души

Come ti vidi

M’innamorai,

E tu sorridi

Perchè lo sai.

Arrigo Boito «Falstaff»

Когда я увидел тебя,

Я влюбился,

А ты улыбнулась,

Потому что ты знала.

Арриго Бойто, «Фальстаф»

Воспоминания детства кажутся фильмом, который ты давно смотрел, жаль лишь то, что они не записаны на пленку и нет возможности их вновь пересмотреть. Чем чаще мы вспоминаем, тем больше изменений мозг вносит в эти события. Последнее я прочитал в каком-то научном журнале. Возможно, так оно и есть, и я уже никогда не вспомню тот день, когда впервые увидел её. Но есть то, что никогда меня не покидало – изумруд её глаз и пламя волос. Их я узнаю из тысячи, они следуют за мной, словно тень, как ангел-хранитель, или же как злой рок.

Первое, что я вспоминаю – тот день, когда её не стало. Это был мой 6-ой день рождения. Всё лето я гостил у бабушки в деревне и водил дружбу с местными дедулями и бабулями, которые с удовольствием кормили меня сладостями. Я впервые жил отдельно от родителей и, наконец, чувствовал себя самостоятельным парнем. Утром я помогал бабушке на огороде вырывать сорняки, днём пытался освоить двухколесный велосипед, а вечерами мы сидели у соседки напротив – старушки с красивым именем Марта. Она была намного старше моей бабули, у неё совсем не было родных (или это мои придумки, но, кажется, я не помню ни одной фотографии с близкими ей людьми, которые обычно выставляли на видное место другие деревенские жители). Она была совсем одна, маленькая и хрупкая, я искренне жалел её и хотел навещать как можно чаще. Когда мы приходили, Марта улыбалась, её ярко-зелёные глаза лучились нежностью. Волосы она всегда собирала в пучок, я запомнил их цвет – цвет огня, яркой вспышки, которую я увижу ещё не раз. Перебирая воспоминания в своей голове, я пытаюсь найти там хоть один разговор с ней, какую-нибудь коротенькую фразу, пусть это будет лишь одно слово. Ничего. Не знаю, что я пытаюсь вспомнить, но вдруг она сказала мне что-то важное перед своим уходом, а я упустил. Я не помню, чем занимался, пока мы у нее гостили, скорее всего, рисовал в своих альбомах, которых у меня было огромное количество. Много лет спустя я решил, что в этих альбомах мог быть рисунок самой Марты, так как я часто просил помочь мне нарисовать то, что не умел, взрослых. Но к тому времени, когда я спохватился, эти альбомы уже давно были выброшены.

В последний день лета я праздную день рождения. Точнее, празднуют все вокруг, у меня же с того года остался неприятный осадок на душе, который станет вопросом всей моей жизни, а не просто воспоминанием из детства.

31 августа, я сижу в своей комнате, родители велели одеваться перед приходом гостей самому, поэтому я перебираю носки в поисках самых синих. В детстве я обожал этот цвет, сам не знаю, почему. Должна приехать бабушка, и я с нетерпением жду её поздравления. Раздается звонок, я спешу надеть носки и выбежать в коридор, как вдруг понимаю, что это был телефон. Папа говорит своё строгое: «Алло!». Мне требуется еще мгновение, и я уже цепляю его за руку, спрашивая, не меня ли к телефону. Он кладёт мне руку на плечо и я умолкаю – это значит, что мне нужно быть тише. Я терпеливо дожидаюсь, пока он не обратится ко мне и не скажет:

– К сожалению, бабушка сегодня не сможет приехать на праздник.

– Почему?! – я немного обижен и не пытаюсь этого скрыть.

– Что такое? – мама выглядывает из ванной, на ней пушистый махровый халат, голос чуть встревожен.

– У неё умерла соседка, нужно помочь, сама понимаешь.

Он говорит это чуть тише, чем обычно, значит, разговор для взрослых. Но я продолжаю стоять рядом и вслушиваться.

– Это та, что живет напротив? – мама поправляет копну своих угольно-чёрных волос.

– Да, Марта.

Я слышу её имя и замираю. Потом пытаюсь уйти в свою комнату, но падаю, споткнувшись о свой сползший носок. Раздается крик, кажется, это не я. Но по тому, как мама тянет руки ко мне, я понимаю, что уже рыдаю. Папа улыбается – разве могут мужчины плакать от такого падения?

– Это он расстроился, что не увидит бабушку, так ведь? – мама несет меня в ванную, чтобы ополоснуть зарёванное лицо прохладной водой.

Глава 2. Мила

Спустя 15 лет я уже перестал вспоминать о причине своей грусти в последний день лета, пока судьба не свела меня с Милой. Сначала я заметил лишь рыжую девчушку, но когда на меня посмотрели те же зелёные глаза, я испугался. Это была она. Марта. Конечно, такого просто не могло случиться, но какая-то частица внутри меня подсказывала – дело плохо.

Я был молод, наслаждался жизнью, в скором времени мне предстояло стать архитектором, а пока я работал официантом в ресторане на углу дома, в котором снимал комнату.

Был обычный жаркий день июня, людей, желающих охладиться лимонадом в ресторанчике, не сосчитать. Моя смена уже заканчивалась, и я мечтал очутиться где-нибудь на фонтане, съесть ледяное мороженое, а потом пойти в бар. И вот за мой столик садится она. Белоснежный сарафан и длинные прямые волосы, струящиеся по плечам оранжевыми змеями. «А ради неё я, пожалуй, задержусь», – пронеслось у меня в голове. Подойдя ближе, я заметил, что девушка совсем юная, а потом она подняла на меня глаза, и я перестал мыслить. Всё, что я хотел – поскорее уйти. Я начал нервно считать время до конца смены, и, когда она уже продиктовала свой заказ, не дожидаясь, когда часы пробьют полдень, убежал. Попросил сменщика обслужить её.

– И что эта красотка хочет? – поинтересовался он, глядя на её тонкие ножки, вытянутые до соседнего стула.

Конечно, я ничего не запомнил. Да ещё и ком подступил к горлу, от внезапного чувства ревности к незнакомке. Но идти к ней самому было невыносимо.

– А ты расспроси получше, – я стукнул его рукой по плечу и поспешил домой.

Вообще-то я пошел не домой, да и в тот вечер я был где только можно, занимался чем угодно, лишь бы не оставаться одному и не думать об этих глазах.

На следующий день моя смена начиналась в шесть вечера, и весь день я сходил с ума от мыслей о ней. Я успокаивал себя, что все рыжие между собой похожи, что все зеленоглазые одинаково смотрят. Но нет, тут было что-то другое: не то, как она на меня посмотрела, а то, что я увидел в этом взгляде. Будто мы были знакомы тысячу лет. Тут же промелькнула мысль о переселении душ, но я не дал ей себя убедить. В конце концов, она могла быть родственницей Марты, это оправдывало их сходство. Через поколение какие-то черты могли измениться, когда как яркие остались точно такими же. Я стал чуть спокойнее, принял душ, почистил зубы, попытался уложить волосы, надел свою лучшую рубашку тёмно-синего цвета, а потом поймал себя на мысли, что слишком тщательно готовлюсь к этой неназначенной встрече. Я снова почистил зубы и вышел пораньше, как будто мог опоздать, спускаясь на лифте. У лифта я вспомнил про одеколон, который мне дарила мама. Она сказала, что это её любимый аромат, а уж она то знает в этом толк – папа всегда выглядел идеально, и пах как подобало его дорогой одежде. Я же отложил нераспакованную коробку в тумбочку и вот уже год не доставал эту драгоценность. Сделав необходимые манипуляции, я пригладил еще раз волосы и снова пошел к лифту, но, испугавшись, что могу в нем застрять, отправился вниз пешком.

Радость и ужас охватили меня в ресторане – она уже сидела за столиком в самой глубине с парой подружек. Моё счастье, что у них был уже другой официант. Сложность заключалась в том, что я не смогу задать ей главный вопрос – была ли у нее родственница в той самой деревне, где жила Марта. А пока она не подтвердит это, мысль о переселении душ и прочая мистика изведет меня окончательно. Весь вечер она с подружками уплетала десерты, смеялась и бросала взгляды в мою сторону.

– Ты же еще ребенок, – умолял я её, когда она в очередной раз глядела на меня из-под пышных ресниц.

Когда они собрались уходить, я решил сказать напарнику, что мне нужно отлучиться в свою комнату на пять минут, сам же хотел выведать у нее правду. Даже если это будет не то, о чем я хочу услышать, мне нужно это узнать. Внезапно меня к себе вызвал хозяин ресторана. Как же некстати! Я подумал, мне нужно будет идти к нему в кабинет, но сказали, что он ждет у одного из столиков. Ну вот, наверняка кто-то из посетителей мной не доволен. Оно и немудрено, ведь я сегодня весь вечер отвлекался на чужой стол. К моему удивлению, он стоял рядом с рыжеволосой девушкой и сурово глядел на меня.

– Запоминай, парень, это моя дочь Мила, ей пятнадцать, – он подчеркнул её возраст, ведь она действительно выглядела старше своих лет, – она и её подруги будут часто здесь бывать, а твоё дело – быть их личным официантом.

Тут две подружки захихикали.

– Просто, – добавил хозяин в конце, – ты один, кто, по их словам, не пытался флиртовать с ними.

Так, значит, это была их проверка, и все наши парни, конечно, её не прошли! Я с радостью согласился, хотя меня никто не спрашивал, скорее, поставили перед фактом. В голове крутилось лишь то, что она сюда еще вернется. Мила вернется. Какое-то сказочное имя, я готов был кричать его с крыш домов, шептать во сне. Я уже не хотел знать, кем она приходится Марте, и почему испугался этих глаз, я был счастлив видеть её, слышать звонкий голос, смеяться над розыгрышами, гулять после работы в парке, провожать до дома.

Нам так было хорошо вдвоем, что я не заметил, как пролетело лето. Да я даже не вспомнил про свой день рождения, отправляясь в тот день к ней на встречу. Просто рядом с Милой каждый день был праздник, мне казалось, так не бывает, но даже её капризы вызывали у меня восторг. Порой я думал, что это лишь забава, игра с маленьким ребенком. Но потом я переносился в наше будущее и видел там Милу своей женой.

День подходил к концу, мы, уставшие от долгой прогулки по городу, сели под раскидистое дерево в нашем любимом парке. На Миле было серое платье в красных горох и бежевые туфельки. Волосы она откинула за спину, и лицо стало еще выразительнее.

– Хорошее было лето, – начала она издалека, а я сразу уловил что-то большее.

– Так ведь впереди осень, она будет еще лучше, – я смотрел в её зеленые глаза с отражением в них заката и пытался понять, что же не так.

– Да, осень, пора учебы, – Мила провела рукой по траве, а мне послышалось, что голос ее дрожит.

– Конечно, видеться будем чуть реже, но я тот еще студент, могу и пропустить пару вечерних занятий, – я взял ее за руку, снова заглянул в глаза.

– Не будем, родители нашли мне школу получше, чем здесь, поэтому мы с мамой уезжаем, – она хотела освободить свою руку, но я лишь сильнее сжал пальцы.

– А почему же ты не сказала мне об этом?

– Это ничего бы не изменило, – она готова была заплакать. Но я, вместо утешений, вскочил на ноги – меня распирало негодование от того, что эта девчонка решила все сама.

– Я бы мог поехать с тобой, – я засмущался этой уверенности и тут же оговорился, – с вами.

– Даже если это другая страна?

Мила тоже поднялась, голос стал тверже.

– Да, – мне было все равно куда, лишь бы быть с ней, но я ей этого не сказал.

– А как же твоя учеба? Что бы сказали родители?

Я бы мог продолжать спорить, но представил то, как отец отреагировал бы на то, что я брошу учиться, а мама на то, что уеду в другую страну. Подумав минуту, я снова взял Милу за руку, усадил на траву и спокойно спросил:

– Когда ты уезжаешь?

– Завтра, – она опустила глаза, снова этот дрожащий голос.

Из моих легких ушел весь воздух.

– Нужно было сказать раньше, я бы мог получить перевод или что-то в этом роде, придумать что-нибудь, – до меня стало доходить, что биться уже бесполезно.

– Хотела, чтобы прощание было как можно короче, – Мила уже не сдерживала слезы, – тем более, у меня сегодня день рождения.

Я снова испугался. Это было как в тот день нашей первой встречи. Хотелось бежать, кричать, выкинуть все мысли из головы. Она родилась в тот день, когда Марты не стало. Ровно 15 лет назад. Я был ошеломлен, самые худшие подозрения подтвердились, и это было как в страшном сне. Я не сказал, что не одна она сегодня стала старше, это было лишнее. Просто Мила меня покидала, и мне хотелось украсть ее, унести с собой на край света, чтобы никакие проблемы нас не могли достать. Я повернулся к ней лицом, заглянул в изумрудные глаза, и нежно коснулся губ. Первый и последний поцелуй, я не мог больше откладывать его на потом. И как жаль, что я не решился на это раньше.

Потом я до самой ночи уговаривал ее писать мне, как только обживется на новом месте. Обещал, что дождусь следующего лета, что мы снова пойдем кормить уток в пруду, что научусь играть на гитаре, буду петь её любимые песни, а дома посажу ромашки, чтобы круглый год радовать её.

Но ничего этого не случилось. Я почти сразу уволился из ресторана, где каждый столик напоминал мне о ней, потом до зимы ждал письма, а к весне уже переехал на другую квартиру. Меня предали – лишь такое чувство терзало меня до следующего лета. Уехала и забыла – вот и всё, что приходило в мою молодую голову, когда я вспоминал про Милу.

Наступило новое лето. Как-то я шел с одной знакомой по городу и вдруг замер – а что, если Мила уже вернулась, сидит с подружками в глубине ресторанчика и хохочет над новыми официантами. Даже если она не захотела поддержать общение со мной, я ужасно хотел её увидеть. Пока мы шли в сторону до боли знакомых мест, я представлял, как Мила могла измениться за год. Наверняка стала старше, жизнь в другой стране изменила ее стиль одежды, манеру говорить. Но голос по-прежнему звонок, глаза горят сочной зеленью, а волосы, что ж, буду надеяться, она их не перекрасила и не отстригла. И вот мы с моей спутницей очутились на другой стороне улицы от места, где год назад я по-настоящему влюбился. Сердце замерло, я не решался перейти дорогу.

– А знаешь что, давай я узнаю, есть ли в этом местечке хорошие места, а ты пока побудь здесь, – я усадил девушку на террасе цветочного магазина, взглянул на свое отражение в витрине, пригладил волосы и твердой походкой пошагал на встречу к Миле. Я не был уверен, что она ждёт меня там. Но если и ждёт, не хотелось появляться в компании с кем-то, пусть Мила увидит, что я сдержал обещание, а она нет. Конечно, я не буду упрекать её за молчание, но, надеюсь, ей самой станет стыдно.

Но за столиком Милы и её подруг не оказалось. Секунду подумав, я обратился к официанту, что хочу увидеть хозяина ресторана, так как у нас есть одна общая знакомая. Благодаря практике по специальности, я мог позволить себе дорогой костюм и смотрелся теперь вполне себе статусно. Мне предложили пройти за столик, я отказался. Но лучше бы мне тогда сидеть, чем с грохотом упасть на пол от услышанного.

Ко мне вышел молодой мужчина, вовсе не отец Милы. Как оказалось, он стал владельцем ресторана с того момента, как я уволился. О том, почему прежний хозяин так поспешно и дешево продал его, он не знал. Я уже было собирался уйти, как с кухни, услышав мой голос, вышел повар, мы с ним отлично ладили, и я обрадовался, увидев старого знакомого.

– Ты что, не знаешь ничего? – этот взволнованный тон не обещал ничего хорошего.

Новости были не просто плохие, они были невыносимо страшные. Такие, что в глазах потемнело, я не мог дышать, ноги предательски подкосились, слышал лишь голоса вокруг сквозь пелену горя и желания умереть.

Мила и её мама разбились в автомобильной аварии в тот день, как оказались в другой стране. Отец продал всё и отправился судиться с виновными в этой трагедии.

Первое, что я подумал, когда успокоился – какой же ты, парень, эгоист. Думал, тебя бросили, изображал страдальца, верного и честного, хотел даже устыдить Милу в чёрствости. А оказалось, что ты сволочь последняя, даже не подумал, как она там. В чужой стране, далеко от дома. Пойди ты к её отцу, умоляя дать адрес, мог бы узнать всю правду раньше, и жить без обвинений, не упрекая каждый день Милу. Нужно было вспоминать лишь те дни счастья, пока память ещё свежа, снова проживать то лето, мгновение за мгновением. А сейчас её образ затуманен ложью, которую я сам выдумал. Конечно, Мила бы написала мне, как только приехала, она бы отправляла открытки с фотографиями мест, где успела побывать, я бы с радостью покупал кучи конвертов, потому что забывал бы написать обо всём в одном письме и отправлял ещё одно вдогонку, а за ним ещё и ещё…

Глава 3. Моника

Следующие два десятка лет последний день лета больше не был моим днём рождения. Это был день Милы, её именины, наш последний день вместе, а ещё день смерти Марты. Если бы я кому-то рассказал о том, что считаю их воплощением одной души, меня бы сочли сумасшедшим. Наверное, я таким и был.

У Марты не было никого, кто бы ухаживал за её могилой, а вот к Миле ежегодно приходил её отец. Сначала, измученный горем, он не узнавал меня, но однажды, когда мне было уже за 30, он вдруг спросил, не тот ли я парень из его ресторана, что приглянулся его солнышку. Я молча кивнул и продолжил собирать сухие цветы с плиты.

– Скоро я не смогу приезжать, понимаешь, – он глядел на меня с просьбой приходить сюда вместо него, но я знал, что и для него приду сюда тоже.

В свои сорок с небольшим я так и не обзавелся семьей, родители ужасно хотели внуков, а я жил один. Зато открыл своё дело, стал влиятельным человеком в городе. «Архитектура – это его жена, а постройки – дети», – говорил отец.

Коллеги по работе считали меня купидоном, ведь каждый находил среди моих помощниц себе жену. А тут дело простое – девушка выходила замуж, потом уходила с работы, на её место брали новую и так повторялось из раза в раз. Казалось, уже все нашли себе жену, но нет, находился новый заказчик, как назло, холостой, и мне снова приходилось самому рассылать письма, отвечать на все звонки.

«Следующую возьму пострашнее, чтобы потом не искать ей замену», – смеялся я, представляя уродливую помощницу.

Перед деловым обедом я забежал к себе, чтобы поглядеть на новенькую и дать своё согласие.

– Добрый день, – с момента, как я увидел её и договорил эту фразу, пронеслась вечность.

Копна рыжих кудрей и зелень огромных глаз – вот что ждало меня в кабинете. Моя мечта, моя боль. Нет, я не испугался, на этот раз я был готов, но всё же то, как она восхитительно смотрелась, не могло не поразить.

Златовласый ангел с мягкими формами и соблазнительной улыбкой назвал себя Моникой. Отлично. Буду теперь называть тебя так, моя любимая Мила. Или Марта. Впрочем, имена не столь важны, когда важно лишь то, что внутри.

– Я долго Вас ждал, располагайтесь, – сказал я и поспешил на деловую встречу.

Однако моя радость длилась не долго. С осознанием того, что она снова возникла в моей жизни, пришло и то, что я могу снова её потерять. А что, если я тот самый предвестник несчастья, что, если ей лучше не встречать меня вовсе. Я не мог сосредоточиться на беседе, все мысли были лишь о ней. Сейчас важна лишь она, и пока мы не так близки, нужно что-то решать.

– Что-то случилось? – спросил коллега, когда мы уже допивали кофе.

– Да так, пустяки, – попытался улыбнуться я.

– Видел новую помощницу? – он изучал мою реакцию.

– Да, я думаю, она мне не подходит, – это было моё решение. Беги, милый ангел, я не хочу тебе навредить.

– Не может быть! Такого сочного экземпляра у тебя ещё не было, – он откинулся на спинку кресла.

– Что? Ты знаешь её? – снова чувство ревности кольнуло меня, но я попытался не обращать на него внимания.

– Слушай, ты всех нас спас от одиночества, пора и нам сделать тебе подарок, – он зачем-то кивнул, глядя мне в глаза.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь, какой еще подарок? – я совсем разнервничался, пытаясь понять происходящее.

– Эта девушка предназначена тебе и не вздумай отдавать её кому-то, – он подозвал официанта, чтобы расплатиться за обед.

И тут я сдался. Конечно, она моя, как я могу позволить, чтобы рядом с этой девушкой оказался кто-то другой. Так я снова обрёл счастье и смысл жизни.

Разница в два десятка лет оказалось лишь цифрой – мы стали идеальной парой. Моника сражала всех своей искренностью, добротой и внутренним светом. Мои родители влюбились в неё с первой встречи. Они требовали свадьбу и, конечно же, внуков. Мне свадьба была не нужна – итак эта девушка будет единственной любовью всей моей жизни. Но сделать праздник для Моники – другое дело. Самая красивая свадьба для самой лучшей невесты. А вот что касалось внуков, тут я снова испугался: если что-то может пойти не так, то я потеряю любимую. Это слишком высокая цена счастья отцовства. Такого я допустить не мог. Как и того, чтобы моя жена работала среди восторженных взглядов мужчин. Справлюсь сам, решил я, и это был снова поступок эгоиста. Пока я ограждал её от возможных опасностей, Моника заскучала в золотой клетке и потребовала свободы.

– Знаешь, о чём я мечтала в детстве? – спросила меня она, когда мы пили вино, качаясь на качели. Да-да, именно так. Мы любили ужинать в саду, а потом перемещаться на качели, смеяться, болтать ни о чём.

– Думаю, ты хотела завести длинношерстного сенбернара, – ответил я, глядя, как бегает по траве наш любимый питомец.

– Нет, я мечтала стать актрисой, – Моника с улыбкой подняла глаза к небу, – а кем хотел стать ты?

– Я не думал об этом, просто рисовал, люди у меня никак не получались, и я переключился на дома, – я стал целовать её руку, переплетая наши пальцы вместе.

– Выходит, это дело всей твоей жизни, – она убрала бокал на пол и обняла меня освободившейся рукой.

– Утром заезжала твоя мама, она всё пытается выведать, не жду ли я ребёночка, – Моника резко сменила тему разговора. Я напрягся. Конечно, я скрывал от неё свои страхи, поэтому просто никогда не говорил о детях.

– Да я с собакой то еле справляюсь, так ведь? – она вдруг засмеялась, отчего мне стало не по себе. И тут из её глаз покатились слёзы.

– Что такое, милая? Что случилось? – у меня похолодели пальцы, я продолжал думать лишь о неизбежном. Когда я вытер её лицо платком, она тихо заговорила.

– Всё, что у меня есть, это ты, дом и пёс. Наверное, кто-то не может желать о большем, а я хочу, понимаешь. Да, мне есть чем заняться – читать книги из огромной библиотеки, рисовать самыми лучшими красками, выбирать дорогие наряды, но я не о них мечтала.

Оказалось, у Моники есть подруга в театре, где как раз одна из актрис сбежала с поклонником от мужа и работы. Я знал – это меньшее, что я могу ей дать. И разговор о ребёнке был неспроста, она слишком хорошо понимала меня. Компромисс был найден – пока я на работе, жена ходит в театр. Я лично познакомился там с каждым, чтобы понять, что они не дадут в обиду Монику. Меня беспокоили лишь эти выступления на сцене, когда на неё смотрят столько глаз – ревность пришлось усмирить. Да, я не молод, но это не значит, что Моника сбежит от меня к какому-нибудь поклоннику. В день спектакля я всегда был в зале, всегда любовался и восхищался ею, так что более влюбленного зрителя у Моники не было. Все роли удавались ей на удивление легко, но Эсмеральда произвела фурор. Цветы, овации – всё это обрушилось на неё волной. Другая бы изменилась, но только не Моника – она всё также оставалась скромной, приветливой и милой. Я понял, что это её призвание, что мне чаще нужно прислушиваться к её желаниям и раскрывать эту талантливую женщину.

Так, день за днём, год за годом, я становился всё спокойнее, отпускал от себя тревоги и волнения, обретая уверенность в нашем счастье. Но каждый последний день лета я ездил к Миле и Марте, умоляя не забирать её. Только раз в год я позволял себе страшные мысли, рыдая на их могилах.

Именно таким, в слезах, растерянным и жалким, меня нашла Моника. Однажды она решила проследить, куда уезжает её муж, и увидела то, что я бы ей никогда не показал. Я даже разозлился – неужели она мне не доверяет, после стольких лет вместе. Но когда Моника обняла меня и попросила рассказать, кто эта девушка на фото, я сдался. Сначала мой рассказ был путаницей: я то говорил о Миле, то возвращался к Марте. Но, видя в зелёных глазах искренний интерес и веру в это фантастическое сплетение судеб, я успокоился. Нежно поцеловав любимую, я вытер с глаз остатки слёз, встал лицом к фотографии Милы и рассказал всю свою жизнь, какой она была. Со всеми переживаниями, потерями и единственной любовью. Наконец, я смог поделиться с кем-то своей тайной. На душе стало легко, и я обернулся к Монике, чтобы увидеть её в этот момент. Яркие глаза замерли неподвижно – в эту секунду я распрощался не только с прошлым.

Моя опека над женой была повсеместна: я нанял людей, которые следили за её безопасным передвижением в городе, платил гримерам в театре, чтобы использовали только натуральную косметику, и чуть только у Моники случался кашель или начинал болеть зуб, при первых симптомах я вёз её к докторам. Поэтому она скрыла от меня своё больное сердце. Видимо, не хотела, чтобы я волновался ещё сильнее. Но всё же это было обидно – она не доверилась мне. Впрочем, как и я, молчавший до того последнего дня.