Homo soveticus erectus

Субъективная сторона

Субъективная сторона преступления – это внутреннее психическое отношение лица к совершаемому им общественно опасному деянию.

Побывавшие в Штатах рассказывают, что каждый законопослушный американец полагает своей святой обязанностью заложить ближнего. Да и дальнего тоже. Попробуй там пустую сигаретную пачку из машины выбросить – тут же найдётся сознательная домохозяйка и застучит: кто, где, когда – и номер машины в придачу.

«Стук, стук! Это я, твой друг!» Прямо бальзам на сердце тамошних копов! Правда, недоброжелатели базарят, что дело тут вовсе не в гражданской сознательности, а их доброхотам процент со штрафа капает. Наговоры. Лично я в такое ни в жизнь не поверю! Хороших людей всегда стараются оболгать. По себе знаю…

Если бы у нас так было, полстраны давно бы уже в тюрьмах сидело, а вторая половина их охраняла. Но, к моему глубокому сожалению, те великие времена канули в Лету. Но ведь было же! Было…

Стучали. С упоением и наперегонки… Кто – за комнату в коммуналке, кто – за тёплую должность. Но попадались и такие, что из любви к «искусству»! А щас?

«Да как вы смеете? Да что вы за кого меня принимаете?»

А чего парятся? Я им что, групповой секс без резины предлагаю? Хорошо хоть зэки – люди бесхитростные и без понтов, а то потолковать по душам было бы не с кем. Ваще! И выступал бы тогда один… Без ансамбля. Один… бля!

Дежурство в оперативной группе – обязанность хлопотная и неблагодарная, а пользы – ни на грош. Только один вред для здоровья. Сутки на ногах, а свои материалы будь любезен, исполни в срок. А текущая почта. Отказные. Отписанные для проверки заявы. ОПД. ОРД.

Ещё и отчётная документация по работе с негласным аппаратом, и не подумайте, что я говорю о специальном устройстве, что глухие себе в ухо вставляют.

Я не знаю, как там у них в Штатах, а наша опергруппа состоит из представителей уголовного розыска, охраны общественного порядка и следствия… Но со следака, что возьмёшь? Интеллигенция райотделовская.

Они люди капризные, занятые и не чета нам, грешным. И обращаться с ними надо бережнее, чем с мумией фараона Тутанхамона в Египетском национальном музее: вывозить только на откровенный криминал, да чтобы с понятыми, да чтобы факт был, что называется, «на лице»! А ты шарахайся по подвалам и по притонам, гоняй «наркомов», с бомжами и блох собирай по теплотрассам!

Милое дело быть штатным дежурным! Сутки отбарабанил, трое – дома. Не кантовать, а при пожаре выносить первым!

Да и участковым в последнее время подвезло. В наш райотдел подбросили курсантов, так участковых вообще освободили от дежурств. Мол, им надо свои участки отрабатывать. Им, выходит, надо, а мы так… в дырочку подглядываем.

Не послушался, а ведь говорила мама: «Учись, сынок, на врача!» Щас бы пинал воздух ногами, шатаясь по больничным коридорам в белом халате, с оттопыренными от взяток карманами.

Я выкрутил стекло вниз до упора и плюнул на разбитый, на фиг, асфальт. Полегчало или показалось?

Сегодня на очередной вызов мы выехали втроём: водила, курсант-стажёр и опер, то бишь я, ваш покорный слуга.

Сержант прекратил материть дорогу и переключился на смену, с которой ему круто и конкретно не повезло: в то время как шофёры других смен уже отсыпаются дома, он только начинает мыть наш видавший виды патрульный уазик…

– Куда едем? – прервал я заунывные заклинания сержанта.

– Второй городок… – практикант бойко отбарабанил по памяти адрес.

– Что там?

– Угроза убийства…

Я посмотрел в зеркало заднего вида на нашего стажёра. Глаза горят, адреналин попёр. Для него это ещё кино, приключения. Он не знает, что самое страшное в нашей работе – это не выстрелы и не трупы. Самое страшное – перестать удивляться. Когда смотришь на всё это и не чувствуешь ничего, кроме усталости.

– Слезай, приехали! – машина резко остановилась, и я чуть было не ткнулся в лобовое стекло. – Потише, Петрович! Не дрова везёшь… Останешься в машине на связи. А ты, пацан, – на подхвате. В хату войдёшь только в крайнем случае.

– А как я узнаю…

– Узнаешь…

Только что я сказал стажёру очевидную глупость. Практикантам не выдавали табельное оружие, и «в случае чего» наш стал бы очередным «жмуриком».

Дверь была не заперта, и я вошёл без приглашения и ордера. Внутри было темно и прохладно. На фоне противоположного окна чётко темнел силуэт здоровенного мужика. Лучики утреннего солнца весело играли на воронёной стали двуствольного обреза шестнадцатого калибра…

– Здорово, старшой! – заорал мой визави. – Руки вверх!

– Капитан, – машинально поправил я, добросовестно выполняя команду.

– А ты – молоток! Настоящий легавый! Я в бегах часов всего как шесть, а ты уже здесь. Быстро у вас радио работает…

– Факс, – зачем–то поправил я.

– Факс твою мать… – беззлобно согласился беглый зэк.

– Слышь, братан! – обратился я к нему. – Хорош гнать. Бросай волыну и получишь только за побег. Твой ствол я возьму на свою совесть.

– Какой я тебе на хрен «братан», ментяра? Ты всё попутал! Это мне грех на душу придётся брать! Дослужился до капитана – а ведёшь себя как последний фраер. Заходишь в чужой дом, как на пресс-хату: один, руки в карманы… А где ваш спецназ, шумовые гранаты, «черёмуха»? Или все скурвились в этой твоей ментуре и, окромя тебя там больше служить некому?

– Служат собачки в цирке, а я работаю.

– Утю-тю, обиделись! Стой, где стоишь, мент! А хошь, я тебе напоследок анекдот расскажу? Поймал зэк золотую рыбку, а та ему трёт: «Отпусти меня, блатной, а я взамен любое твоё желание выполню!» «Хорошо, шпротина копчёная! Пускай по речке мимо меня плывут менты. И чтобы все – в гробах!» «Да как же так! – изумилась золотая рыбка, – ведь среди милиционеров и хорошие попадаются?» «А ведь верно! Тогда пусть плохие менты проплывают в плохих гробах, а хорошие – в хороших!»

– Смешно… Слышь, кирюха? Ты крест правильный, зачем тебе мокрухой масть менять?

– Ссышь, ментяра, когда страшно?

– Ссу… Ты бы отпустил меня, старче, может, и я на что сгожусь!

– Может, и сгодишься, когда рот пошире откроешь…

В этот момент я поймал его взгляд. И не увидел в нём ничего. Ни злости, ни страха, ни ненависти. Выжженная пустота. И я понял, что «базара» больше не будет.

Указательный палец шевельнулся на спусковом крючке. Щаз шмальнёт…

Я падаю на правый бок, носком левой ноги подсекаю его пятку. Он теряет опору. Его корпус валится с поворотом налево. Правая нога взлетает. Колено подбивает локоть. Руку с обрезом подбрасывает так, что стволы уходят под челюсть. Грохочет сдвоенный выстрел. Голова отлетает назад…

Я не ощущаю ни теплоты, ни боли. Я… не убит и даже не ранен. Собираюсь с силами и поднимаюсь на трясущихся ногах.

Рядом. У стены. Сучит ногами тело с почти начисто снесённой головой. Стена за ним и часть потолка обильно забрызганы кровью и блестящими багровыми комочками.

А что вы хотите от снаряжённой картечью двухстволки?

Выдохнув воздух, я потащился на улицу.

В дверях сталкиваюсь с ошалевшим практикантом, следом пыхтит Петрович. Сержант даже не расстегнул кобуру…

Я опустился на крыльцо и вытащил сигареты. Для живых на улице вовсю светило солнце. Тёплый ветерок приятно обдувал лицо. Первым вывалился обратно стажёр. Ему было здорово не по себе, и он буквально рухнул на ступеньки рядом со мной.

– Твою мать! – удивился выбравшийся следом сержант. – Я же домом ошибся. А из чего ты его так уделал, Сергеев?

– Картечь… с двух стволов. Только не я. Это он сам себя…

– Ну-ну, рассказывай…

– А что? Так бывает. Он застрелился, потому что не смог убить другого человека. Не смог в себе перешагнуть… – практикант неожиданно замолчал.

– Кого перешагнуть? – не понял Петрович.

Парень удивлённо посмотрел на сержанта и тихо добавил:

– Барьер человечности.

– «Надо же, как точно формулирует, сопляк. – подумал я. – Только он не учёл один маленький нюансик. Мой убивец не перешагнул сей барьер, вовсе не из-за гуманных соображений, а исключительно по причине моей не по годам резвости…»

– Ну и повезло мне сегодня с вами. Теперь до пересменки хрен отпишемся… – уныло промямлил Петрович.

Наступающие сутки накрывались медным тазом, и только товарищ прокурор мог знать, когда для нас закончится сегодняшнее дежурство.

Ржавчина

Приказ министра был непреклонен, как трель милицейского свистка: «Обучающимся заочно в юридических учебных заведениях предоставлять один день в неделю для заочного обучения и подготовки к сессии». И к зависти моих коллег, наш начальник райотдела таким днём определил для меня воскресенье.

Как и большинство нормальных людей, я всегда откладываю на потом то, что можно сделать завтра, и у меня накопились долги, которые студенты почему-то называют «хвостами».

Открыв методичку, я углубился в изучение плана контрольной по предмету с амбициозным названием «Государство и Право». Мне предлагали в контрольной раскрыть тему: «Устройство федеративного государства и основные его отличия от унитарного».

В «поясниловке» советовали обратить внимание на различия между демократией и авторитаризмом и прозрачно намекали, что было бы совсем хорошо, если бы я указал ещё и основные отличия между конфедерацией и федерацией. А в завершение мне рекомендовали привести несколько дельных соображений по преобразованию нашего большого, но весьма безалаберного государства.

Из прочитанного я сделал вывод, что у профессуры из академии окончательно «поехала крыша», раз они обратились за советами по спасению Отечества к таким, как я.

Неожиданно зазвонил телефон. Конечно, это мог быть кто угодно, даже слон, что однажды уже имело место в стихотворении у Корнея Чуковского, но интуиция подсказывала, что на покой моего законного выходного дня покушается «чувство долга»…

– Алло, у вас вода есть?

– Есть, – осторожно ответил я.

– Тогда мойте ноги и ложитесь спать… – из трубки донеслось ржание схожее с лошадиным.

«Вот уроды», – незлобиво подумал я и вежливо положил трубку.

Телефон затрезвонил снова.

– Серёга! Ты что, шуток не понимаешь? Это я, дежурный…

– А знаешь ли ты, о балбес, что министр лично запретил тревожить меня по воскресеньям?

– Какой ещё, на хрен, министр? У меня помощник заболел. Прикинь – лето, а у него ангина… Гланды воспалились. Начальник распорядился тебя вызвать.

– А что, у нас в райотделе здоровых только трое: я, ты и начальник? – попытался съязвить я.

– Да я тебе русским языком объясняю: телефоны ни у кого не отвечают. Наверное все, на море…

– Какое, на фиг, море? Они, подлецы, телефоны поотключали и дома сидят. Какой идиот в такую жару на пляж потащится? Разве что приезжие.

Приняв карточку-заместитель, дежурный выдал мне две обоймы по восемь патронов и «родной» ПМ с порядковым номером 2146 УХ.

– Как раз и вызовок подоспел, – неизвестно чему радуясь, пропел дежурный.

В шикарный супермаркет по ошибке забрела ничейная старушка и оккупировала там пластиковый подоконник. На замечания не реагировала, вела себя тихо и пристойно. Охраной магазина было установлено, что старушка «не в себе, ибо уходить не хочет, а где живёт, не помнит».

– Что за чушь? – возмутился я. – Мы-то здесь при чём?

– А вдруг она там чего стащит или, ещё хуже, окочурится? Тебе что? «Макара» сдал и гуляй, а мне потом до вечера отписывайся: почему не выехал, где был да что делал?

Водитель равнодушно глянул на бумажку с адресом, и со скоростью сорок километров в час мы потащились навстречу приключениям. Минут через двадцать я вывалился из густой и липкой жары кабины патрульного уазика и направился в магазин. В вестибюле меня встретила искусственная прохлада и безумно вкусный запах свежезаваренного кофе.

На низком подоконнике сидела сухонькая старушка в цветастом платочке. Её сторожил здоровенный охранник в чёрном. В её выцветших глазах не было ничего, кроме пустоты. Я уже сбился со счёта, сколько таких, позабытых жизнью и ненужных людям «потеряшек», мне приходилось встречать.

В затёртом ридикюле нарушительницы был обнаружен и изъят когда-то бывший кожаным бумажник. Из недр которого я аккуратно извлёк полуистлевшую бумажку с почти нечитаемыми цифрами, похоже, городского номера телефона. Прозвонив по нескольким возможным комбинациям, я набрал предпоследнюю. В трубку выдохнули нежное «Алло»…

– Капитан милиции Сергеев! – чётко представился я. – Среди ваших родственников случайно нет?.. – и я подробно описал ничейную бабушку.

С другой стороны телефонной линии обозначилось вялое оживление. Последовало несколько уточняющих вопросов, и только благодаря феноменальной памяти мне удалось на них правильно ответить.

– Запишите, пожалуйста, адрес и приезжайте за своей мамашей…

– А мы не сможем её забрать! – Я удивлённо посмотрел на телефонную трубку. – У нас нет условий для содержания пожилой женщины. Матери необходим постоянный уход, а у нас маленькая квартира и… собака. Вдруг у неё аллергия?

– У кого? У собаки?

– Что вы себе позволяете! – Прелесть женского голоса не испортили даже истеричные нотки. – Я буду жаловаться вашему начальству. Вы не представляете себе, какие у меня связи…

– Половые?.. – судя по услышанному мной звуку, телефонную трубку с той стороны разбили вдребезги-напополам.

Вот так всегда. Проблема возникала на пустом месте. Конечно, можно было развернуться и уехать… А если дежурный «накаркал» и бабуля взаправду надумает «кони двинуть»? Не явись мы, отвечала бы охрана, а теперь это уже пустые мечтания из разряда: «Если бы у бабушки был бы член, то она была быдедушкой»…

Я вернулся к машине и подробно изложил ситуацию каменному сфинксу с лицом водителя Петровича. Не услышав в ответ даже мычания, я грязно выругался и вытащил мобильник.

Я живу не на Марсе и даже не в Калифорнии. В моём родном городке не было, нет и, разрази меня гром, если когда-нибудь появится «скорая психиатрическая помощь»!

Заурядная «неотложка» приехала минут через двадцать, что свидетельствовало либо о малом количестве вызовов, либо о чуткости диспетчера. Но скорей всего, там, наверху, чего-то перепутали, и я стал свидетелем настоящего чуда.

Из машины выпорхнуло что-то до неприличия стройное и блондинистое.

– Доктор Анненкова! – почему-то по-русски представилась героиня сериала, наверняка прибывшая прямиком из голливудского павильона. Даже фонендоскоп на её шее висел хомутом.

Полгода назад, в ожидании участкового Семёнова, я минут двадцать проторчал в комнате отдыха перед телевизором. По больничным коридорам, смотревшимся похлеще иных наших «властных», перемещались больные американские дядьки и тётьки, кто своим ходом, кто в элегантных колясках, а некоторых даже катили на носилках с колёсиками.

И всю эту разношерстную, но явно нездоровую братию беззаветно спасали от всевозможных травм и болезней обаятельные врачи и симпатичные медсёстры в ярких разноцветных халатах. Для выполнения столь высокой и, безусловно, гуманной миссии были задействованы автомобили и вертолёты. Самолётов и санитарных поездов, врать не стану, я не увидел. Может, попросту не успел…

А через час, под проливным дождём, в мечущемся свете автомобильных фар, я, как мартышка в зоопарке, скакал по слякотному асфальту, пытаясь остановить хоть какую-то «тачку», дабы отвезти в районную поликлинику Витьку Семёнова, получившего заряд реальной дроби в собственный живот. И удалось мне это только после предупредительного применения табельного оружия. Во второй раз за тот долбаный вечер…

Короткими рублеными фразами я пояснил ситуацию и тоном, не терпящим возражений, отдал нужную команду. Девушка прикоснулась длинными пальцами к рукаву моей куртки.

– Зачем же так? Я – врач и, конечно же, помогу.

Я хмуро кивнул и направился к уазику. С силой дёрнул ручку двери, из-под которой тут же посыпалась рыжая труха.

– Что это такое, Петрович? Совсем за машиной не следишь. Сгниёт скоро вся, на чём тогда на вызовы будем ездить? – беззлобно спросил я.

– Пешком будете ходить, – буркнул сержант, заводя двигатель. – А это ржавчина. Как и у людей…

– Чего у людей? – не понял я.

Петрович махнул рукой и со скоростью сорок километров в час мы потащились в рацотдел.

– Да не гони ты так, философ, – попытался сострить я.

Впереди был ещё целый день и вся ночь воскресного дежурства…

На. Златом. Крыльце. Сидели…

Какие-то уроды, что есть мочи, колотили в огромный турецкий барабан. На одной из пальм свил гнездо механический соловей и жутко фальшивил, обрывая истеричные рулады на одной и той же ноте. Контуженный, а может и с разрывной пулей в голове, я медленно поджаривался на раскалённом песке.

Я… обер лейтенант первой парашютной бригады Бернхарда Рамке. 26 октября 1942 года. Северо-восточная окраина оазиса Эль-Аламейн.

Болезненно и очень медленно я вытаскивал себя из сумрака небытия… Мерзкая птица никак не унималась, и я потянулся за парабеллумом. Пальцы нащупали скомканную тряпку. Я с трудом разомкнул глаза. Неправдоподобно низкий потолок тошнотворно закружился против часовой стрелки…

«Не фиг было вчера водку пивом запивать …» – Пить… – прохрипел я и попытался встать… Не с первого раза, но мне это удалось. Чудом удерживая равновесие, я потащился по узкому коридору. Барабанщики в голове застучали сильнее, а заунывные соловьиные вопли напомнили, что-то до боли знакомое…

«Дверной звонок»! – Осенило меня, и, выхватив пакет с кефиром из голодного чрева пустого холодильника, я припал лбом к оконному стеклу. Ночь с отвращением отшатнулась от моего отражения. Нежданный посетитель не унимался. Поглощая живительную влагу прямо из пачки, я поплыл в сторону входной двери.

– Боже! На кого ты стал похож? – Мелодичные переливы, казалось уже, навсегда забытого голоса, вернули меня на двадцать лет назад. Прогулянные уроки, конспиративные перекуры на задворках школы, беспощадные мальчишеские драки и до изнеможения сладкие поцелуи в холодном, пропахшем кошками и мочой парадном.