Один год инспектора Лестрейда

1 февраля 1903 года. Суррей. Хортонский приют для душевнобольных

Февраль выдался промозглым. Сырость, усугублённая ветром, пробирала до костей, и от неё не спасали ни шерсть, ни твид. Ветер налетал на здание клиники, пытаясь сдвинуть его с места, натужно гудя в печных трубах.

Снег шёл густой – не лёгкий и пушистый, а вязкий и мокрый. Снежинки сбивались в плотные хлопья, засыпая фундамент ограды, налипая на ветки и стволы, скапливаясь на козырьках окон. Отогретые комнатным теплом, они нехотя сползали по стёклам, оставляя прозрачные разводы.

Массивная дверь с табличкой «Доктор Роберт Гардинер Хэдли» открылась. В проёме появилась немолодая медсестра в накрахмаленном чепце и безупречно белом переднике.

– Проходите, сэр, вас ждут, – сказала она, отступая в сторону.

Инспектор Джордж Лестрейд вошёл в кабинет. Роберт Хэдли, главный врач недавно открывшейся психиатрической клиники, поднялся из-за стола. Стойкий колониальный загар резко контрастировал с бледной кожей вокруг коротко остриженных седых усиков, подчёркивая паутинку белых морщинок у прищуренных глаз, привыкших к слепящему солнцу африканского вельда.

– С благополучным прибытием, сэр.

Лестрейд кивнул и повесил на вешалку у двери пальто и котелок, усеянные капельками растаявшего снега.

– Расскажите поподробнее, доктор, что у вас тут произошло.

– Присаживайтесь, сэр. – Доктор жестом указал на стул. – Погибший – полковник Джеральд Картер. Тело обнаружила дежурная сестра в палате № 4. Это общая палата, где содержатся самые сложные пациенты.

Несмотря на приглашение, инспектор не стал садиться. Он прошёл к горящему камину, протянул к теплу озябшие ладони и переспросил:

– Сложные?

– Да, сэр. Воевали с бурами. Некоторые были ранены. Я не считаю их душевнобольными в том смысле, какой вкладывают в это понятие в лондонском Бедламе. Я бы сказал: они стали иными, пережив ужасы войны.

Доктор Хэдли вышел из-за стола и подошёл к окну.

– Наши пациенты логично мыслят, помнят прошлое, играют в шахматы, весьма рассудительны. Некоторые даже излишне. И в то же время, – доктор замолчал, подыскивая нужные слова, – всё не так просто. Один из них мне сегодня заявил, что в Африке он не воевал, а был королём Зулусленда.

– Стало быть, как свидетели они бесполезны?

– Совершенно, сэр. – Врач вернулся за стол. – Мне телефонировали из канцелярии военного министерства и сообщили, что ваш визит инициирован министром, сэром Уильямом Сент-Джон Бродериком. Со своей стороны, я обещаю вам полное содействие. Но надеюсь… смею надеяться на вашу деликатность и сдержанность.

Лестрейд невесело усмехнулся.

– Не хочу вас разочаровывать, доктор, но полицейский инспектор и сдержанность – понятия несовместимые. Мне придется поговорить здесь со многими. В том числе с вами и, боюсь, не единожды.

Врач коротко кивнул.

– Безусловно, сэр. Я понимаю.

– Но если вы всё понимаете, почему сразу не вызвали коронера и не обратились в полицию?

– Потому что полковник Картер – не просто больной. Он заслуженный, боевой офицер и по личной просьбе виконта Китченера находится… извините, находился на попечении Военного министерства. По инструкции, я должен был сразу же их уведомить. А когда я дозвонился до них, мне сообщили, что сами свяжутся со Скотленд-Ярдом.

«Попечение»… Теперь Лестрейду стали понятны и озабоченность министра обороны, и торопливость комиссара полиции. Знакомство полковника Картера с бывшим главнокомандующим войсками в Южной Африке генералом Китченером могло обратить банальный бытовой криминал в политическое дело.

Метель снаружи разгулялась не на шутку. Липовая аллея, хозяйственные пристройки и остроконечный шпиль кладбищенской часовни окончательно утонули в белесой мгле. Ещё в Скотленд-Ярде, изучая материалы по клинике, Лестрейд отметил эту удивительную последовательность: сначала в 1899 году открыли кладбище, и только через три года к нему пристроили лечебницу.

2 февраля 1903 года. Раннее утро

Утро следующего дня выдалось холодным, безветренным и блёкло-белым. Главврач уступил свой кабинет в полное распоряжение инспектора Скотленд-Ярда. Инспектор отодвинул кресло доктора в сторону и занял жёсткий стул с высокой спинкой.

Медсестру звали Эллисон Симпсон. Лет двадцати пяти – с цепким внимательным взглядом карих глаз. Спину держала ровно, руки – перед собой на коленях. Время от времени указательным пальцем правой руки выводила по натянутому как парус переднику то ли узор, то ли буквы.

– Расскажите всё, что вы видели, – попросил Лестрейд.

– Я заступила на утреннюю смену, но ночной персонал ещё не ушёл. Утренний осмотр я начала примерно в шесть-сорок. В четвёртую палату зашла сразу – она ближе всех к столику сиделки. – Медсестра отвечала глухим, монотонным голосом, словно дождь стучал по жестяному карнизу.

– Кто находился в палате?

– Все пятеро: лейтенант Слоан, капитан Мортон, сержант Йейтс, военный капеллан Джозеф Теннант и… – она сделала заметную паузу, – полковник Картер.

– Спали?

– У капеллана Теннанта – хроническая бессонница. Он сидел у своей кровати и читал Священное Писание. Остальные находились в постелях.

– А полковник?

– Его койка – в самом углу за ширмой, – голос медсестры стал тише. – Я пошла сразу к нему. Когда сдвинула створку, увидела мистера Картера на спине. Одеяло сползло, лицо… серое. Увидела пятно крови на подушке. Подошла к кровати, обхватила запястье, пытаясь нащупать пульс. Рука была холодной… словно лёд.

– Вы сдвигали тело?

– Боже упаси, сэр. Я тут же выскочила в коридор и попросила отдежурившую миссис Дженнингс немедленно вызвать главного врача. Доктор Хэдли появился довольно быстро.

– Как он был одет? – спросил Лестрейд.

Палец медсестры закружился по накрахмаленному фартуку – так быстро, что если это было имя, то Лестрейд не успел его прочитать.

– Доктор… Как обычно. В сюртуке и без врачебного халата.

– Продолжайте.

– Доктор Хэдли сразу же прошёл к полковнику… – она запнулась. – Там, напротив кровати, расположено окно. Он отдёрнул штору и приказал нам с сиделкой разбудить и вывести остальных пациентов.

– Окно… Когда вы вошли, оно было закрыто?

– Однозначно, сэр, иначе бы всю палату выстудило.

– Кто ещё, кроме вас, заходил в четвёртую палату.

– Сиделка Дженнингс, доктор Хэдли, фельдшер Вуд… и всё.

Лестрейд кивнул и откинулся на жёсткую спинку стула.

– По поводу… смерти полковника, у вас есть какие-либо предположения? – спросил он.

– Предположения?

– Да, что вы, например, подумали, когда увидели труп?

Мисс Симпсон подняла голову, в её глазах был открытый вызов.

– Что кто-то из пациентов проломил Картеру череп, а потом вернулся в свою постель и спокойно уснул.

– По ночам проводятся проверки?

– Нет, сэр. Наши больные – люди беспокойные, а здесь применяются передовые, прогрессивные методы. Доктор Хэдли запрещает тревожить пациентов.

Медсестра опустила глаза и, наконец, решилась:

– Узнав о смерти полковника, лейтенант Слоан сказал мне, что ночью разговаривал с полковником Картером.

Лестрейд шевельнулся: предательски скрипнул стул.

– Вскрытие проводилось?

– Нет, сэр. Тело полковника находится в покойницкой.

– Благодарю вас, мисс. И, кстати… – Инспектор сделал паузу. – Вы не назвали причину смерти полковника Картера.

– Разве?.. – Её пальцы нервно затеребили край передника. – Я полагаю, он умер от удара по затылку чем-то тяжёлым.

Лестрейд недоверчиво прищурился.

– Сзади?

– Именно так, сэр.

– Вы сказали, он лежал на спине… Как вы можете это объяснить?

– Не знаю, сэр.

– Вам не попалось на глаза возможное орудие убийства?

– Нет, инспектор… Я его и не искала.

– После… Уборка в палате проводилась?

– В палате – да, в закутке полковника – нет.

Лестрейд встал, опираясь ладонями на стол.

– Боюсь, придётся вас ещё раз побеспокоить. А пока проводите меня, пожалуйста, в палату номер четыре.

2 февраля 1903 года. Утро

Когда они вышли в коридор, их догнал резкий, дребезжащий звон колокольчика. Из настежь открытой на кухню двери тянуло подгоревшим молоком и чем-то кислым.

– Здесь, сэр, палата для господ офицеров.

В просторном помещении с высокими потолками бросались в глаза гипсовые ангелы в потолочных углах, блестел натёртый паркет. Три аккуратно заправленные кровати стояли вдоль левой стены, две – у правой.

Лестрейд остановился, оглядывая прикроватные тумбочки: настольные лампы на каждой, с десяток выстроенных в каре оловянных солдатиков на первой справа и растрёпанная книга.

– Расскажите, мисс, где чьи кровати.

– У двери с солдатиками лейтенанта Слоана. По ту сторону окна – капитана Мортона. На его тумбочке – курительная трубка и томик Киплинга. Слева – сержанта Йейтса.

На идеально натянутом одеяле покоился, застёгнутый на все пуговицы, китель с нашивками и туго скрученный кожаный ремень с надраенной латунной бляхой и надписью: «Dieu et mon droit» (фр. – «Бог и моё право»).

– Где кровать капеллана Теннанта? – спросил Лестрейд.

– Третья, возле ширмы, где Библия на стуле…

Инспектор кивнул и прошёл за высокую раскладную деревянную ширму с картинками на пасторальные темы. Окно было закрыто, шторы раздвинуты. Ни на сброшенном на пол одеяле, ни на смятой простыне крови не было. Коричневое запёкшееся пятно на подушке не было смазанным. Сестра сказала правду: тело не перемещали.

Лестрейд присел на корточки, заглянул под кровать. Провёл пальцем по полу. Прошёл к окну – убедился, что рама закрыта на внутреннюю задвижку. На подоконнике – ни следов, ни отпечатков.

Если Картер стоял… лицом к окну… после удара упал бы навзничь, и на одеяле была бы кровь.

Если сидел, то упал бы на бок и… убийце оставалось только занести его ноги и выровнять голову. Зачем?

И вообще… Почему полковник развернулся к убийце спиной? Не ждал удара? Ведь не заметить Слоана он не мог, а разговаривать стоя спиной было неловко, да и не по уставу. Хотя… это мог быть не офицер.

Лестрейд вышел из-за ширмы и прошёл к прогоревшему камину. Под ещё тёплым угольным шлаком, лежала массивная чугунная кочерга. Он вытащил её и внимательно оглядел.

– Мисс Симпсон, вчера здесь топили камин?

– Да, сэр, дополнительно, в связи с похолоданием.

– В прошлом году в Ярде открыли «Бюро отпечатков пальцев», вот бы кого сюда. Хотя… – инспектор усмехнулся. – Если на кочерге и были волосы с кровью, то бесследно сгорели. Это вам не отпечатки пальцев на окрашенном подоконнике…

– Простите, сэр. Мы здесь ничего не трогали, и, тем более, не красили.

– Да, да, мисс, извините. – Лестрейд приставил кочергу в камину. – Я так понимаю, ваши пациенты сейчас на завтраке?

– Совершенно верно, сэр, в столовой.

Лестрейд вернулся к кровати капеллана. Взял со стула Библию.

Уважительно провёл ладонью по видавшей виды кожаной обложке, усиленной медными уголками. Открыл наугад и принялся читать вслух: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох успокаивают меня…»

Медсестра непроизвольно повернула голову в сторону камина.

Лестрейд с глухим стуком захлопнул книгу. Мисс Симпсон вздрогнула.

2 февраля 1903 года. Позднее утро

Фельдшер Грейсон Вуд выглядел старше своих сорока пяти лет. Волосы седые, коротко остриженные. Под глазами залегли глубокие тёмные тени. Поверх сюртука был надет белый фартук с бурыми, въевшимися пятнами – то ли йода, то ли крови. Отвечал вежливо и медленно, тщательно обдумывая каждое следующее слово.

– Полковник Картер поступил к нам в июне прошлого года, – начал Вуд, взяв в руки историю болезни. – Речь – связная, аффективные реакции – неустойчивые. Острые приступы параноидального помешательства перемежались с состояниями глубокой апатии и безучастности.

– В первые дни… – фельдшер открыл папку и пролистнул несколько листов. – Просил поставить внутренний засов. Полковник одержим… – Вуд снова пролистнул несколько листов и прочитал: – пулемётом системы Максима. Утверждал, что тот обладает дьявольской скорострельностью: 666 выстрелов в минуту. Симптоматика свидетельствует о стойком бредовом состоянии с элементами мистической окраски, – закончил цитировать фельдшер.

– Ухудшения не наблюдались? – уточнил Лестрейд.

– В настоящий момент ухудшения не отмечаются. Состояние можно признать стабильным, хотя в нашем случае подобное понятие весьма условно. Отмечается некоторое усиление замкнутости: больной стал держаться отчуждённо, избегает разговоров. Аффективные проявления сглажены, речь продолжает оставаться связной, но бедной по содержанию.

– Почему до сих пор не произведено вскрытие?

– Главный врач посчитал нужным отложить вскрытие до приезда официального представителя Скотленд-Ярда, то есть вас.

– Надо было не меня ждать, а коронера вызывать. Наружный осмотр трупа проведён?

– Да, сэр. Мы с доктором Хэдли составили первичный отчёт. Смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Удар был нанесён в основание черепа, судя по характеру травмы, тяжёлым тупым предметом.

– Возможно, головой, – криво усмехнулся Лестрейд.

– Что, сэр?

– Извините, мистер Вуд, полицейский юмор.

Фельдшер смущённо кивнул. Не решив, улыбаться ему или нет, добавил:

– Удар был мощным, целенаправленным.

– Вы не нашли орудие убийства?

– Нет, сэр.

– Ногти осмотрели? Синяки на кистях рук, следы борьбы…

– Отсутствуют. Поза тела естественная. Руки вытянуты вдоль туловища. Мимика лица не искажена.

– Как могло так случиться, мистер Вуд, что удар нанесли сзади, а труп лежал на спине?

Фельдшер снял очки, положил их на стол и двумя пальцами потёр переносицу. Его расфокусированный взгляд блуждал по комнате.

– Видимо, кто-то его уложил, – тихо обронил фельдшер.

Инспектор кивнул.

– Могу я увидеть тело?

– Да, конечно.

– И ещё, мистер Вуд. Кто в лечебнице – и прежде всего из четвёртой палаты – мог убить полковника?

Фельдшер вернул очки на место и посмотрел на Лестрейда. Глаза за стёклами стали большими, взгляд настороженным.

– Из четвёртой? Здесь и думать нечего… любой. – Он глубоко вздохнул. – И никто.

2 февраля 1903 года. Ближе к обеду

Морг находился в стороне от основных корпусов, в отдельном, обложенном красным кирпичом флигеле, напоминавшем склад садового инвентаря. Фельдшер Вуд провёл Лестрейда по узкой, уже протоптанной дорожке. Снег громко хрустел под ногами, а чёрные вороны сопровождали их, лениво перелетая с дерева на дерево.

Остановившись у тяжёлой, обитой листовым железом двери, Вуд долго провозился с ключом – замок замёрз и заедал. Наконец механизм лязгнул, и фельдшер с трудом оттянул недовольно заскрипевшую дверь.

Внутри стоял холод, ещё более злой и пронизывающий, чем на улице, пропитанный резким химическим запахом формалина и прогоревшего угольного шлака.

Фельдшер чиркнул спичкой, приподнял стекло, зажёг керосиновую лампу, подвешенную к вбитому в низкий потолок крюку, и отпустил её. Жёлтый круг света закачался, выхватывая контуры фигуры, накрытой брезентом. Лестрейд снял перчатки, убрал их в боковой карман пальто и откинул покрывало.

Лицо умершего Джеральда Картера было спокойным и жёлтым, будто вылепленным из церковного воска. Глаза закрыты, губы плотно сжаты. Подбородок подвязан поясом от халата и закреплён на затылке.

– К чему это? – спросил инспектор, кивнув в сторону нелепого банта на голове покойника.

– Чтобы поддерживать челюсть. Погодите, инспектор, – фельдшер обхватил голову покойника руками и с силой повернул затылком к Лестрейду. – Вам видно?

Инспектор кивнул:

– Удар сильный, быстрый и точный, – констатировал он.

Лестрейд приподнял правую руку полковника: ногти коротко острижены: чистые, без заусенцев и ссадин. Костяшки пальцев и локти не сбиты. Лестрейд обошёл стол и осмотрел левую руку. Синяков и пятен нет. Не защищался, ни за кого и ни за что не хватался.

Инспектор натянул брезент обратно, закрывая покойника. Надел перчатки, вышел из морга и раздражённо толкнул тяжёлую дверь плечом. С короткого козырька над входом ему за шиворот просыпался свежевыпавший снег.

2 февраля 1903 года. После полудня

Эконома звали Натан Дьюри. Стройный, сухощавый мужчина с манерами провинциального дьякона, одетый в добротный, старомодный жилет, опоясанный тяжелой часовой цепочкой. Строго обставленный кабинет: дубовый стол с аккуратно разложенными ведомостями, чернильница, ручка со стальным пером; шкаф, заполненный папками и бухгалтерскими ведомостями. Напротив стола на полу у окна стояли часы в потемневшем от времени деревянном корпусе со стеклом посередине, монотонно размахивая внутри поблекшим латунным маятником.

Эконом встал, встречая входящего Лестрейда. Жестом пригласив инспектора садиться, Дьюри остался на ногах.

– Я не врач, – сразу обозначил свою ответственность эконом, – моя епархия: распорядок, снабжение углём и провизией, содержание зданий. За медицинский персонал и лечение я никоим образом не отвечаю и в процесс не вмешиваюсь. Надеюсь, вы меня понимаете, инспектор?

– Разумеется, – кивнул Лестрейд. – За этим я к вам и пришёл. Кто, где находился в ночь смерти полковника Картера. Как обстоят дела с замками, ключами и запорами, в общем, с доступом.

Дьюри кивнул и дёрнул за цепочку, словно проверяя на месте ли часы.

– Понимаю, сэр. Четвёртая… Пять обитателей. Доступ в палату – через общий коридор, дверь не запирается ни снаружи, ни изнутри.

– Почему?

– Наши пациенты – не заключённые. А обитатели четвёртой палаты – люди заслуженные, мы здесь все относимся к ним с уважением.

– Вы хотите сказать, что за четвёртой следят менее строго?

– Здесь вообще никто ни за кем не следит. Передовая методика, сэр… Доктор Хэдли верит в исцеление словами и трудом, а наши пациенты всё норовят его обмануть, скрывая своё безумие за вежливостью и исполнительностью. А, если говорить о четвёртой, то лично я сомневаюсь в капитане Мортоне. Третьего дня он забрался под кровать и выкрикивал оттуда команды… Еле уговорили его оттуда выбраться.

– Простите, что перебил, мистер Дьюри, но давайте вернёмся к смерти полковника Картера. Кто был на смене в ночь с тридцать первого января на первое февраля?

– Сиделка Дженнингс и фельдшер Вуд заступили в девять вечера. Утром их сменила сестра Симпсон, она и обнаружила мёртвого полковника.

– У кого есть ключи от закрываемых помещений?

– У главного врача Хэдли, у меня и у заведующего аптекой. Повторяю: все палаты – без внутренних замков. Запираются только кладовые, сейфы с лекарствами, ворота, наружные калитки…

– Кто из персонала мог заходить в палату номер четыре?

– Да, кто угодно… Обслуживающий персонал находится в лечебном корпусе практически постоянно. Некоторые здесь же и живут, только местные на ночь уходят домой.

– И последнее, мистер Дьюри, кто, по-вашему, мог убить полковника Картера?

Эконом отвёл взгляд в сторону и задумчиво произнёс:

– Душевнобольные люди, сэр… Что с них взять? Но, если бы это были скачки… мой безусловный фаворит – сержант Йейтс.

– Почему именно он?

– Тихий. Тёмная лошадка, сэр… На такого сразу и не подумаешь.

Словно в подтверждение сказанного, часы натужно, с хрипом ударили один раз. Четверть второго.

2 февраля 1903 года. Ближе к вечеру

Инспектор Лестрейд весь день допрашивал персонал.

Горничная с красными от холодной воды руками постоянно шмыгала носом и глупо хлопала глазами.

Старый садовник, все эти дни с непостижимым упорством обрезавший ветки заснеженных лип, оказался глуховат и абсолютно безразличен к судьбам пациентов клиники.

Обе поварихи, слишком занятые обсуждением, с кого именно следует вычесть деньги за подгоревшее вчера рагу, и бестолковый кухонный мальчишка твердили одно: их дело питание и порядок на кухне, им запрещено болтаться по коридорам больницы.

Сиделка миссис Дженнингс, женщина грузная и медлительная, подтвердила слова сестры Симпсон, но добавить ничего не смогла.

Ночной сторож, то и дело вытирая слезящимися глаза, клялся, что не спал и никого, кроме фельдшера Вуда, выходящего покурить, не видел.

Озябший и злой, инспектор направился в кабинет главного врача. Требовательно постучав, Лестрейд сразу же вошёл и направился к камину, где приветливо гудел огонь. Он протянул руки к каминной решётке, жадно грея озябшие ладони.

– Ну вот, доктор, – сказал он, глядя на танцующие языки пламени. – Пришла и ваша очередь. Расскажите, что видели вы. Попрошу излагать в деталях и с самого начала.

Хэдли аккуратно выровнял стопку бумаг и медленно поднялся из-за стола.

– Первого февраля с раннего утра я находился в этом кабинете. Январь закончился, нужно было сдавать отчёты… Я проверял сводные ведомости и… пил кофе. Около семи дверь распахнулась без стука: на пороге стояла сиделка Дженнингс. Лицо белее мела, губы трясутся. Она сказала… – Доктор сделал паузу, вспоминая. – «Полковник Картер… Он умер, сэр».

– Я немедленно последовал за ней. Миссис Дженнингс осталась в коридоре, а в палату следом за мной вошла медсестра Симпсон. В комнате было тихо. Пациенты еще спали… или притворялись, что спят. Я прошёл за ширму…

Крови на подушке было мало. Я взял Картера за руку и, не нащупав пульс, убедился, что полковник мёртв, а по температуре руки – давно мёртв. Открыл штору, чтобы стало светлее, и приказал мисс Симпсон вместе с миссис Дженнингс разбудить остальных и вывести из палаты.

Лестрейд развернулся и, сложив руки на груди, спросил:

– А если бы я вас, доктор, допрашивал как подозреваемого, что бы вы мне сказали?

Роберт Хэдли выдержал взгляд инспектора. Затем он медленно опустился в кресло и, переложив на столе бумаги, ответил:

– Мне незачем было желать смерти полковнику.

Доктор помолчал, разглядывая свои руки, а потом продолжил:

– Впрочем, наверняка, вы об этом уже знаете… В Мафекинге я имел честь служить под командованием полковника Джеральда Картера. И, если вы полагаете, что я свёл с ним старые счеты – скажите мне об этом сейчас, глядя прямо в глаза. – Доктор сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Не сомневайтесь, сэр, – тихо, но веско ответил Лестрейд. – Скажу… Когда буду в этом уверен.

3 февраля 1903 года

На следующее утро, когда Лестрейд переступил порог кабинета главного врача, лейтенант Слоан его уже там ждал. Он сидел у окна, примостившись боком на жёстком стуле. В лившемся из окна сером сумраке замершего под снегом утра, его силуэт казался вырезанным из чёрной бумаги. В руках лейтенант вертел фигурку, схожую с маленьким человечком.

– Лейтенант Арчибальд Слоан, – обратился Лестрейд, тихо прикрывая за собой дверь. – Разрешите задать вам несколько вопросов?

– Разрешаю, сэр, – безразлично ответил офицер, не поворачивая головы. – Вы военный следователь?

– Нет, сэр. Я инспектор Лестрейд из Скотленд-Ярда. Но здесь нахожусь приватно, и вы имеете полное право не отвечать на мои вопросы.

Фигурка в руках Слоана замерла.

– Я… подозреваемый по делу об убийстве полковника Картера?

– Нет, сэр. Вы – даже не свидетель, просто мой собеседник.

Лестрейд взял стул и сел напротив лейтенанта.

– Попробуйте припомнить: когда вы уснули в ночь на первое февраля?

– Не помню. А что… должен помнить?

– Нет, сэр. Вы никому ничего не должны. Тем более мне.

– В тот вечер полковник Картер говорил непрерывно. Всё говорил и говорил…

– Вы ему отвечали?

– Нет, инспектор. Он разговаривал сам с собой. Но потом обратился лично ко мне.

– Что именно он вам сказал?

Лейтенант поднёс фигурку к самым глазам.