Эх, дороги!

© Кузьминский Г.А., 2021

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2021

Эх, дороги!

Зима в этот год была ранняя. Уже в последних числах октября мелкие, противные и холодные дожди стали по ночам сменяться снегом. Между каплями дождя летели белые снежинки; долетев до земли, быстро таяли. Некоторые из них цеплялись за ещё зелёную траву, но капли дождя их смывали и не позволяли появиться хотя бы маломальскому снежному покрову. Утром могло показаться, что вот-вот ляжет снег, но днём трава с проседью снова приобретала свой грязно-зелёный цвет, и от снежинок не оставалось и следа. Там, где была голая земля, снежинки, можно сказать, совсем не задерживались, сразу таяли. Такая мерзкая погода продержалась несколько дней и всем уже порядком надоела. Всё вокруг стало серым и мокрым. За что ни возьмись, всё скользкое, липкое и холодное, делать на улице ничего не хочется. Топор или молоток в руках трудно удержать, он то и дело вырывается и улетает в сторону, вверх или вниз. Хорошо, если мимо ноги или головы, своей или чужой. Получить обухом по собственному лбу проще простого.

Листья с деревьев уже облетели и вместе с грязью липли к ногам. Прежде чем войти в дом, надо было найти глубокую лужу, походить по ней, потереть резиновые сапоги друг об друга и только после этой процедуры взойти на крыльцо. На крыльце снять сапоги и надеть что-нибудь домашнее. Как бы старательно ни тереть нога об ногу, на сапогах остаётся и грязь, и прилипшие листья, которых полно скапливается в каждой луже; носить их в дом нежелательно. Войдя в дом, надо снять верхнюю одежду и повесить поближе к печке, чтобы к утру просохла. Кепку или шапку повесить на гвоздь, вбитый в стену под потолком, или тоже у печки, а рукавицы засунуть в печурок.

Неожиданно, а можно сказать, наконец-то, облака рассеялись, западный ветер сменился на северный, и землю подморозило. Народ обрадовался такой перемене погоды. Сверху не капало, одежда не намокала, лицо оставалось сухим и на ветру не мёрзло, как в непогоду. Теперь резиновые сапоги можно было сменить на валенки с галошами или другую обувь и спокойно передвигаться, не замочив ноги. Но на дорогах, где раньше чавкала грязь, теперь появились сплошные мёрзлые колдобины. Всякий транспорт по такой дороге ехал не спеша и с сильным грохотом. Разве что трактор на гусеницах мог двигаться, как по накатанной дороге. Особенно некомфортно было ехать на телеге на деревянных колёсах, которые упирались в каждую кочку и подпрыгивали на ней вместе с телегой, да на велосипеде. Переднее колесо то попадало в ямку, то упиралось в бугор, руль того и гляди вырвет из рук, или он провернётся, и падения в этих случаях не избежать. А каково падать на мёрзлую землю, многие испытали на себе.

Такое межсезонье самое удобное время для заготовки дров. Народ, вооружившись пилами и топорами, направился в лес, зная, что такая погода продержится недолго, и зима со снегом и морозами не за горами. Уже с утра было слышно, как в лесу за речкой стучат топоры, звенят пилы и раздаётся скрежет падающих деревьев. Иногда в звенящей тишине доносился мужской или женский говор, хотя слова можно было разобрать с трудом.

Другие, с косами, граблями и вилами, вышли на болото косить осоку. В хозяйстве это растение было очень полезным. Её использовали и как корм скоту, и как стилок, но сначала из неё делали («гатили») огату. Большинство домов хозяева утепляли огатами ещё до наступления холодов. Делали это каждый по-своему. Самые хозяйственные из жердей и кольев строили капитальный частокол от земли до крыши вокруг всей избы и набивали его утеплителем из осоки, сена или соломы, у кого что есть. Жерди и колья, сделанные по размеру дома, летом хранились в укромном месте, недоступном для дождей. Другие утепляли дом не полностью, а лишь до окон, и не всю избу. Главное, сохранить тепло в подполье, где хранятся припасы, заготовленные летом. Самые нерадивые кое-как обкладывали дом внизу, прикрыв лишь подполье, прижимали утеплитель, чем попало, и были довольны. Ближе к весеннему теплу огату потихонечку разбирали, и осока постепенно перетекала в ясли, а из яслей корова и овцы сами выбрасывали её под ноги, съев, что повкуснее и посъедобнее.

Вовка был ленивым от природы. И было в кого. В семье трудиться не любил никто. Самым деятельным был отец. Но и он, даже когда был помоложе, на работу не спешил. Мужики работать с ним в паре не любили: постоянно отлынивал. Вовремя на работу не выходил, всегда находилась причина опоздать. Перекуривал и со всеми вместе, и самостоятельно. Поднимал тяжести, например, беркун с картошкой или мешок с зерном, с большой неохотой, перекладывая всю тяжесть предмета каким-либо хитрым способом на напарника. Вместо работы любил рассказывать всякие байки, разукрашивая их изысканным матом. Да оно и понятно – возраст. На колхозные работы в его годы можно вообще не ходить, поэтому и ленился.

Домашнее хозяйство в семье могло быть и получше. Скотина была неухоженная. Корова всегда грязная, а овцы увешены репейником. Видно было, что любви и нежной заботы к животным никто не проявлял. Громогласная хозяйка Нюрка постоянно ругала скотину всякими словами, её ругань разносилась на всю деревню. Ей казалось, что её корова самая глупая и мало давала молока, а овцы бестолковые. Корова на самом деле была умная, на крики хозяйки почти не реагировала. Сколько она давала молока, никто не знал. Народ в деревне подозревал, что молоко она разбавляла водой, и никто его у неё не покупал: одни брезговали, другим оно просто не нравилось – видимо, действительно было с водой.

Овцы были поглупее коровы и во двор шли неохотно. Что-то им не нравилось в хозяйском доме. То ли их держали впроголодь, то ли им было некомфортно находиться в одном загоне с коровой. Они часто проходили мимо дома, и кто-нибудь из семьи шёл за стадом, чтобы их вернуть. Если это был кто-либо из детей, то всё происходило сравнительно тихо, а если Нюрка, то без крика не обходилось. Она брала в руки хворостину и весь путь, в одну сторону порожняком, а обратно с овцами, костерила их, на чём белый свет стоит, и громко шлёпала своими резиновыми сапогами, надетыми на босу ногу. В деревне к этому привыкли и не обращали внимания. Овцы возмущались и оглашали округу своим противным блеянием. Загнав их на двор, она не могла сразу остановиться и продолжала голосить, но чем она возмущалась, понять уже было трудно.

Колхозная лошадь, закреплённая за хозяином семейства, содержалась тоже не лучшим образом. Она частенько стояла, привязанная к телеге, без клочка сена или травы, чего у радивых хозяев было редкостью: перед лошадиной мордой всегда имелось что-нибудь съедобное. Телега и сани ремонтировались кое-как, либо совсем не обновлялись. Сбруя держалась на соплях. Если другие жители деревни пользовались лошадью и упряжкой, то непременно возмущались. Лошадь долгое время могла ходить без одной или нескольких подков. И лишь когда начинала прихрамывать, бригадир или кто-нибудь из правильных мужиков гнали его с лошадью в кузницу. Она часто могла находиться на лугу на привязи на одном месте. Посторонние люди, увидев, что трава съедена и вытоптана до голой земли, перевязывали её на другое место, где трава была, после что-то хозяину выговаривали, но у него на всё находились отговорки.

Огород в этой семье не любили. Работа на земле, конечно, тяжёлая, но люди понимали важность этой части подсобного хозяйства и усердно трудились. Картошка, капуста, морковь, свёкла, лук, чеснок, огурцы были основой рациона сельского жителя той поры. Огороды были большими, сил, здоровья и времени отнимали много. В трудолюбивых семьях огород был объектом пристального внимания с конца апреля по ноябрь месяц.

Снег ещё полностью не успеет сойти, а дети, да и взрослые, с железными лопатами, а правильнее – заступами, уже в огороде борются с водой. Воду, скопившуюся в бороздах и между гряд, надо скорее удалить. Полезно и в то же время приятно смотреть, как бегут ручейки, сначала мутные, а потом светлые. Ночью поток замедляется, ручеёк сверху покрывается тонким ледком; утром, с восходом солнца, ледок тает, ручеёк снова наполняется талой водой, и так несколько дней. Когда земля более или менее подсохнет, надо приступать к посадкам. А дальше бесконечные хлопоты на всю весну, лето и осень. Прежде всего, надо вскопать, взборонить, посадить и посеять. Потом начинается прополка, полив, окучивание, борьба с вредителями и сорняками. А ближе к осени уборка урожая – занятие приятное, но нелёгкое, особенно трудно приходилось с картошкой. Овощей в те времена сажали много. Их заготавливали не столько для себя, сколько для скотины и птицы, а эта живность водилась в каждом доме.

Вовка в огород заходил редко. Но весной, когда надо копать, отлынивать получалось не всегда. Мать насильно загоняла его в огород вместе со старшим братом Витькой, давала в руки инструмент и заставляла работать. Они, переругиваясь, вскапывали грядки, выясняли, кто больше и лучше работает, бывало бросали на землю инструмент и уходили с огорода. Мать снова загоняла их туда и убеждала, что оба работают на букву «х», то есть одинаково.

В этом году огород дался ему особенно тяжело, поскольку Витьку призвали в армию, а старшая сестра Валька ещё раньше уехала учиться в ПТУ, быстро забеременела, вышла скромно замуж и переехала жить к мужу в другую деревню. У родителей была всего один раз и больше не показывается. Их отец Семён огород на дух не переваривал, да и лет ему было уже немало, и здоровье не богатырское. Ему по душе был столярный и слесарный инструмент. Чаще всего он держал в руках топор, рубанок, ножовку, молоток, клещи и прочие прибамбасы для рукоделия. Уже после войны научился делать грабли. Они получались у него неказистые, но на базаре по дешёвке продавались. Между делом перед домом соорудил палисадник и посадил в нём несколько деревьев. Откопал старый, когда-то заброшенный колодец, огородил изгородью усадьбу, постоянно обновлял частокол вокруг огорода. Ходил на шабашки. Иногда плотничал у одиноких женщин, выполняя мелкий домашний ремонт. Умел крыть крыши дранкой, чем в основном и промышлял. Мог сообразить бытовое изделие из жести. Зимой рубил в лесу дрова – как для себя, так и на продажу. Но огород и сани с телегой не любил, да и за лошадью ухаживать ему было в тягость.

Роста Семён был невысокого, худощав, но не тощий. У него была интересная походка, точь-в-точь как у Чарли Чаплина, когда тот дурачился в своих немых фильмах. Когда он работал, особенно выполняя работу, где надо сосредоточиться, то высовывал язык. Причём клал его на верхнюю губу и перекладывал с одной стороны на другую, придерживал зубами, и, что интересно, так его и не откусил. А ещё он отметился варварским способом лишения жизни собак и кошек. Новорождённых котят и щенков он топил в пруду, а вот взрослых душил петлёй. Говорил, что так шкура не портится. Где он этому варварству научился, неизвестно; возможно, от немцев или других «культурных» народов Европы, когда покорял эту самую Европу в рядах Красной Армии.

Во время войны он был танкистом, по мере своих способностей и возможностей приобщился к технике и другим железным механизмам. После войны работал в МТС (Машино-тракторная станция) трактористом на «Колёснике» и «Кадорике» (КД–35). Но пришло время, и МТС на государственном уровне решено было ликвидировать. Техника, станки и помещения передавались (а фактически продавались) колхозам. В стране появились новые гусеничные трактора и комбайны, которые требовали дополнительного обучения и навыков. Семён посоветовался с умными людьми и решил, что это ему не нужно, и вышел на пенсию. Трактор, на котором он закончил свою деятельность в МТС, так и остался стоять у него в проулке. Его потихонечку разбирали на трубки, болты, шайбы, гайки и просто полезные железки. Самыми ценными были, конечно, трубки для пугачей и самопалов. Через несколько лет его зацепили за ДТ–54 и утащили к колхозным мастерским, где окончательно разобрали и сдали на металлолом.

На работу в колхоз он ходил по собственному желанию, когда это было каким-то боком выгодно. Труд колхозника ему совсем не нравился, лошадь, телега и сани – это было не для него, техника – другое дело.

Вовка мечтал пойти по стопам отца и выучиться на шофёра; по крайней мере, сначала на тракториста или комбайнёра. В этом году устроиться на учёбу не получилось. Колхоз направление не дал. На курсы трактористов и шофёров поехали более взрослые парни, уже поработавшие в колхозе. Вовка особенно и не переживал: есть возможность перед призывом в армию поболтаться без дела до будущей весны. «А права можно и в армии получить», рассуждал он.

Снега всё не было. Вовка почти каждый день ходил в лес готовить дрова: либо с отцом, либо один. Одному ему даже больше нравилось: никто не учит, не подгоняет, не командует. Срубил ольху – отдохнул, обрубил сучья – отдохнул, разрубил на чураки по два с половиной метра «на глазок» – отдохнул, покурил. Главное, чтобы не остыть во время перекура. Когда работаешь, то жарко, пот течёт, а когда куришь – холодно. Чего он не любил, так это таскать и складывать в кучу то, что наготовил. После этой работы садился на кучу брёвен, курил, оценивал работу, одевался и шёл домой. Когда ходил с отцом, то работать приходилось интенсивнее, больше и дольше, да и деревья приходилось валить пилой потолще и подлиннее, а они тяжелее.

Вернувшись домой, съедал алюминиевую тарелку щей или супа с курицей, выпивал кружку молока с хлебом и ложился на голобец отдохнуть и погреться. Строил планы на вечер. Можно сходить к Ваське, Витьке, Вовке или Мишке, выпить водки, если найдётся, а можно и в клуб, на Люську посмотреть и до дома её проводить. Она хотя ещё учится в школе, но невеста хоть куда. Пышная грудь и круглая задница, прямые ноги с полными икрами, пухлые губы, а ресницы! Какие же они красивые! Они густые и очень длинные, что верхние, что нижние, таких ни у кого нет, разве что у её старшей сестры Наташки. Они не очень чёрные, но довольно тёмные, хотя волосы на голове были тёмно-русые с каштановым отливом, и тоже очень густые. Карий цвет широко открытых глаз и прямой, немного приплюснутый кончик носа делали её красавицей. Хотя Ваське и Мишке она вовсе не нравилась. Им казалось, что она полновата, лицо с конопушками, да и ростика небольшого, – пусть подрастёт. И нрава она весёлого и дерзкого – «не по Сеньке шапка». И живёт далековато – километров пять, не меньше. Однако Вовка их не слушал, он был серьёзно увлечён, часто о ней думал и готов был жениться, но после армии.

В начале ноября стало подмораживать ещё сильнее, а снега так и не было. Ветра дули преимущественно северные, народ ждал снега. Мужики, у кого на содержании были лошади, уже приготовили сани и ставили на прикол телеги. Вовка с отцом, под руководством матери, с двух сторон дома соорудили из кривых, полусгнивших слёг и кольев огату, заложили её до окон соломой, осокой и прошлогодним сеном. На юго-западную сторону терпения не хватило, решили лишь прикрыть завалинку соломой, которую ранее наворовали в колхозных скирдах. Установившейся погоде радовалась разве что детвора. Лёд на пруду и на реке был крепкий и гладкий, можно вдоволь покататься на сделанных вручную самокатах, на санках и, конечно, на коньках, прикрученных к валенкам верёвками. Мальчишки повзрослее играли в хоккей, орудуя самодельными клюшками или простыми палками; шайбой служила консервная банка или замороженная картошка. Уроки физкультуры в школе, к радости учеников, проходили формально: на стадионе холодно, а на лыжах пока не получается; и они просто дурачились.

Наконец на Октябрьскую ветер сменился на западный, немного потеплело, и в воздухе появились первые мелкие снежинки. Они кружились, падали на мёрзлую землю и не таяли. К утру земля покрылась тонким слоем белого снега, а снежинки, падающие с небес, стали крупнее и гуще. Если ещё вчера всё вокруг было серым, грязным и некрасивым, то теперь окружающий пейзаж радовал глаз своей белизной и первозданной чистотой.

Вдоль деревни появился первый санный след – это Николай Шапкин поехал на Бородино за клевером для колхозных коров.

Он давно ждал этого снега. Возить корм на телеге ему до чёртиков надоело. Накладывать сено на сани значительно удобнее, чем на телегу: они ниже, почти у самой земли, а главное, широкие. Сани не трясёт, когда едешь. Это телегу на каждой колдобине встряхивает, того и гляди, с воза свалишься. Воз, хотя и небольшой, приходилось связывать верёвкой или гнётом, чтобы не растерять поклажу. С телегой и лошадь идёт рывками, не понимает, что происходит, когда колесо упирается в бугор или попадает в яму. Пустая телега гремит и грохочет, не ровён час, развалится. А на санях хорошо: и не трясёт, и грузить удобно, и ехать одно удовольствие.

Снег с переменной интенсивностью шёл два дня и полностью покрыл землю, крыши домов и сараев, повис на кустах и деревьях.

У школьников осенние каникулы, можно сменить коньки на лыжи, что многие и сделали. Старожилы говорили, что первый снег обязательно растает, и телеги убирать ещё рано, но он не растаял, а остался на зиму. Морозы в ноябре стояли несильные, но оттепели так и не случилось. Вовка с отцом перевезли к дому дрова, что заготовили по чернотропу, и продолжили готовить ещё. Запрягали утром лошадку, ехали в лес, пилили столько, чтобы сразу увезти, грузили на сани и ехали домой. А когда ехали в лес, то обязательно заезжали к стогу с клевером, клали несколько больших охапок в сани и ехали дальше. Дома сгружали дрова и халявский клевер.

Долгота дня с каждым божьим днём становилась всё короче, а ночи длиннее, съездить два раза не получалось, да и желания такого у них не было. Заготовка дров в заснеженном лесу была занятием нелёгким, воровать клевер из стога было значительно проще.

Пасмурные дни с лёгким снегом сменялись ясными и солнечными. Народ поверил, что тепло уже не вернётся, и приступил к забою скота. Как известно, мясо в деревне хранили солёным в деревянных кадках. С наступлением холодов скотину забивали. Голову и ноги палили на костре и подвешивали в холодном месте к потолку, чтобы не могли добраться ни кошки, ни крысы, ни другие зверьки. Впоследствии всё это шло на студень. Шкуры сдавали в заготконтору за деньги. Внутренности съедались в первую очередь или тоже замораживались. Свежей поджаренной печёнкой закусывали в тот же день. Остывшую тушу животного рубили на куски, обильно солили, укладывали в кадки и оставляли на морозе в одном из внутренних помещений: на крыльце, в террасе, на мосту, в горнице, в подклети – у кого как заведено.

Прежде чем заложить мясо в кадку, её надо пропарить. Это делается очень просто. Кадку сначала тщательно моют, потом наливают в неё горячую воду, лучше кипяток, литров десять. В кипяток опускают зелёные ветки можжевельника и немного выдерживают. А в это время в печке греются довольно большие камни. Когда камни накаляются, их достают из огня и опускают в кадку. Вода начинает бурно кипеть и выделять запах можжевельника, выполняющего роль антисептика. Кадку накрывают плотной тканью и выдерживают в таком состоянии. Когда вода и камни остынут, кадку освобождают от содержимого и оставляют накрытой до начала рубки и засолки мяса. Рубят мясо на специальном толстом чурбане, который используют из года в год, и тоже тщательно моют и содержат в чистоте.

Семён собрался зарезать двух баранов, которые уже выросли, но пользы от них никакой. Приплода они не дадут, а шерсти он за два года уже настриг столько, что на валенки хватит всей семье. Нюрка уже принесла в дом большой чёрный камень, достала с чердака маленькую кадку и готовилась её парить, но у неё не было можжевельника.

– Два мужика в доме, а толку от вас никакого, – говорила она так, чтобы слышали и соседи, – сколько раз в лесу были, а можжухи не привезли. Мне самой, что ли, с топором идти?

– Да не растёт в том месте можжуха, там низина, а она в низинах не растёт. Надо, где повыше, – оправдывался Вовка, а Семён молчал, как будто и не слышал: видимо, привык к её нытью.

– У других растёт, а у них не растёт! Всё я за вас, паразитов, думать должна: куда идти, что делать… только за стол вы первые, – не унималась Нюрка.

– Сказала бы раньше, я бы на велосипеде в Карманиху или на Лопату съездил бы: там есть, я видел, – возражал Вовка.

– Пешком иди или лошадь запряги! Съездил бы он! – выкрикивала мать, одновременно выколачивая пыль из половика, повешенного на прясло.

– Ладно, завтра запрягу. Бригадир сказал на мельницу за мукой съездить, – буркнул Вовка и ушёл в дом.

Утро выдалось солнечное, но холодное, ветра почти не было. Вовка быстрым шагом шёл к конюшне, прикрывая ладонью то одно ухо, то другое. Мёрзли коленки; он подумал, что зря не послушал мать и не надел вторые штаны. Во многих домах топились печки. Дым над трубами сначала поднимался почти вертикально вверх, а потом медленно поворачивал к югу. Ранним утром и поздним вечером запах этого дыма из русской печки был особенно приятен. От него веяло спокойствием, домашним теплом и уютом. Курить не хотелось.

Вовка вывел лошадь из конюшни и подвёл к колодцу, но лошадь своим видом показала, что пить не хочет. «Ладно, – подумал он, – дома вынесу из избы воды потеплее: может, попьёт?» Он засунул руку с поводом в карман и медленно пошёл к дому, лошадь послушно шла следом. Теперь лёгкий ветерок дул ему в спину, а солнце грело лицо, настроение улучшилось.

Пока Вовка пил чай с сахаром и баранками, отец запряг лошадь, поставил перед ней беркунок с клевером, добытым из колхозного стога несколькими днями раньше, и ушёл на задний двор стругать заготовки для граблей.

Лошадь за два дня застоялась и почти без понукания побежала мелкой рысцой. На улице значительно потеплело. Когда Вовка подъехал к мельнице, там уже стояла подвода из соседней деревни, и мельник руководил погрузкой мешков с мукой, посмеиваясь над худеньким мужичком, таскающим их на горбу. Он покачивался под тяжестью пыльного мешка, кряхтел и ругался сам с собой: упрекал мельника в том, что тот туго их набивает.

– Где я вам мешков наберу? Привезёте, как украли, да и те худые, с дырками, без завязок, – говорил мельник, взваливая очередной мешок на спину мужичку, – вон Вовка тебе поможет, а ты ему.

– Почему не помочь, – отозвался Вовка и подошёл к наполненному мукой мешку, – сколько ещё?

– Вот эти три его, а эти твои, – сказал мельник, показывая на стоящие отдельно мешки, – а ты мешки привёз?

– Дядя Коля, я на скотный не заезжал, муку сгружу и сразу завезу, – оправдался Вовка и взялся за мешок.

– А эти, на весах, тоже грузить? – спросил Вовка, указывая на четыре мешка, лежащие крест-накрест на больших весах.

– Нет, это уже не ваши, – ответил мельник, делая записи химическим карандашом в журнале с картонными корками серого цвета.

Вдвоём работа пошла спорее, и подводы были быстро нагружены. Вовка поколотил мужичка по спине, выбивая мучную пыль, отряхнул и с себя.

– Николай Сергеевич, у меня там, в санях, есть… может, по сто пятьдесят? – как-то вдруг повеселев, заговорил мужичок, которого звали Серёгой.

– А тебе можно? – спросил мельник.

– Можно! – ответил Серёга и выбежал на улицу.

Через минуту он вернулся с чёрной сумкой в руках. В сумке была бутылка Московской водки, хлеб и несколько солёных огурцов; то и другое завёрнуто по отдельности в газету. Мельник взял с подоконника три гранёных стакана, дунул в каждый по отдельности и поставил их на ступеньки, что вели наверх, к бункеру.

– Разливай, – сказал он Серёге, а сам поставил сумку с закуской на ту же ступеньку, – но сначала распишитесь.

Мельник положил раскрытый журнал на мешки, что лежали на весах, ткнул в него пальцем:

– Вот здесь, один и другой; читать и писать, небось, в школе научили?

Вовка с Серёгой поставили в журнале свои закорючки, мельник посмотрел, покачал головой, закрыл журнал и положил его на подоконник.

Серёга зубами открыл бутылку, и вскоре раздалось приятное бульканье. Мужики молча взяли стаканы, чокнулись и выпили. Серёга крякнул и принялся есть огурец с хлебом. Мельник тоже решил закусить огурцом, а Вовка сначала вытер губы рукавом и лишь потом, как-то нехотя, стал грызть хлебную корку.

– Дядя Коля, а ты сегодня молоть будешь? – не зная для чего, спросил Вовка.