Изменение сознания. Книга 1. Сущность

Глава 8. Поиск себя

Петербург. Ночь. Здание без вывески. Тот же кабинет.

Компьютер выдал повтор: «шунгит / электромагнитный отклик». Но теперь — ещё две точки: одна — Петербург, вторая — Германия, юг (координаты не точные — слишком слабый сигнал).

Молодой аналитик сидит, не мигая. Спрятал кофе, стучит пальцами по клавише Enter.

На экране: «Вероятность случайного совпадения: 0.003%. Рекомендация: доклад.»

Он поднимает трубку.

— Сергей Петрович… Да. Уже не только Питер. Карелия — слабый фон, возможно, природный. Но вот Германия…

— Германия — это кто? НАТО? Китайцы?

— Не знаю. Координаты уходят в горную местность. Без признаков военных объектов.

— Значит так, — голос в трубке стал сухим. — Питер — наблюдение. Карелия — опрос местных. По Германии — молчим. Но выясните, кто там есть. Академические обмены, лаборатории, секты — всё.

Экран погас. Красные точки в темноте остались перед глазами.

Алекс снимал небольшую квартиру на Васильевском — два окна во двор, серая штукатурка, трамвай звенит вдалеке. На столе — стопка тетрадей, чашка с недопитым чаем, рядом на сложенной ткани — шунгит, чёрный, матовый, без блеска.

Постучали.

— Да?

Алекс открыл. На пороге — молодая женщина с ребёнком и бабушка в тёмном платке. Ребёнок сопит, всхлипывает — устал от плача.

— Проходите, — Алекс отступил в сторону. — Кто вас направил?

— Марина… у неё дочка спать начала, как вы помогли, — говорит женщина. — Вы поможете?

— Попробуем, — просто кивнул он.

На стол расстелили мягкое одеяло. Мама осторожно развернула пелёнку. Животик красный, кожа натянута, пупочная грыжа выпирает. Бабушка смотрит прямо, не отводя глаз, но ближе не подходит — остановилась у края стола.

— Лекарств нельзя, ещё совсем маленький, — тихо говорит мама. — Кричит по ночам.

— Ничего не обещаю, — отвечает Алекс. — Станет легче — хорошо. Нет — будем думать.

Он выдохнул, расслабил плечи. Правую ладонь поднял над пупком — не касаясь, сантиметра два-три. В центре ладони стало пощипывать, будто иголочки осторожно тронули кожу изнутри. Покалывание перешло в ровное тепло — плотный тёплый столб, который уверенно «встал» между ладонью и телом ребёнка.

Ребёнок перестал всхлипывать. Вдох — длинный, спокойнее. Алекс держал внимание, никуда не торопясь, и тепло вошло глубже — как будто под ладонью расслабилась сама ткань. Краснота поблекла. Выпуклость мягко осела.

— Секунду, — сказал Алекс, не убирая руки. Ещё полминуты — тепло стало ровнее, покалывание ушло.

Он отстранил ладонь.

— Посмотрите.

Мама нагнулась, замерла. Бабушка перекрестилась машинально, как от удивления, а не от обряда.

— Пупочек ушёл внутрь, краснота спала… — выдохнула мама. — Он не плачет.

— Да, — кивнул Алекс. — Этого должно хватить. Если не вернётся — приходить больше не нужно. Если резко станет хуже — сразу звоните.

Женщина достала деньги — небрежно сложенные, слишком много.

— Возьмите, пожалуйста.

Он молча взял, убрал в конверт у книги. Спорить — значит ставить их в ещё более неловкое положение. На пороге мама обернулась:

— Спасибо. Правда.

— На здоровье.

Дверь закрылась. В квартире стало тихо — не мёртво, а густо, как после снегопада. Алекс опёрся ладонями о стол, посмотрел на правую руку: центр всё ещё чуть тянул — след тепла, как память о струе. Он перевёл взгляд на шунгит. Камень лежал так же, как и прежде — чёрный, немой. Но в комнате, казалось, изменился воздух — плотнее, собраннее.

— Это ты… усилил? — сказал он почти шёпотом, сам не зная, к кому обращается.

Ответа, конечно, не было. Только трамвай снова звякнул вдалеке, и где-то в батарее тихо щёлкнул металл.

Алекс сел, открыл тетрадь, записал коротко: «Пупочная грыжа. Один сеанс. Быстрый ответ. Ладонь — покалывание → тепловой столб. Не так, как раньше, намного сильнее.»

Положил ручку, ещё раз посмотрел на камень. Чувство было странное: как будто рядом стоит кто-то незаметный, не мешает, только ждёт, когда его позовут по-настоящему. Он закрыл тетрадь.

После того случая с ребёнком всё ещё могло остановиться. Алекс думал — совпадение, вспышка, редкий случай. Но через два дня пришли другие. Потом ещё. Они звонили поздно вечером, по чужим телефонам, иногда говорили неловко — «нам вот сказали», «вы… помогаете?».

Он никого не приглашал. Но и не отказывал.

Квартира обычная — двухкомнатная, на первом этаже старой кирпичной пятиэтажки, съёмная. В маленькой комнате — диван, книги, письменный стол. В большой — он поставил складную массажную койку, накрыл чистым пледом, рядом — стул для тех, кто ждёт. Камень лежал на подоконнике. Чёрный, матовый. Иногда он клал его в карман — просто чтобы был рядом. С ним работалось легче — это он уже почувствовал.

Первой после ребёнка пришлал женщина лет сорока. Бледная, уставшая.

— У меня… — она не знала, как это называется. — Всё внутри дрожит. Спать не могу. Врач говорит — нервное. Таблетки не помогают.

Он попросил встать. Закрыл глаза, провёл рукой вдоль её тела — не касаясь. В области солнечного сплетения почувствовал, как будто кто-то сжал кулак изнутри. Поле там было смятое, вогнутое.

Ладонь начала теплеть. Он привык к этому ощущению, но сейчас сила росла быстрее, чем раньше — будто что-то подталкивало изнутри, через кожу. Женщина вздрогнула. Через минуту её дыхание стало ровнее, плечи опустились.

— Это всё…? — спросила тихо.

— Пока да. Если вернётся — придёте ещё.

Она ушла. Через день привела соседку. Пошло.

Приходили разные: кто с мигренями, кто после инфаркта, кто с бессонницей или тревогой. Старики, матери с детьми, мужчины, которые сначала смотрели настороженно, а потом молчали и сидели тихо, пока он проводил рукой у них над грудью или спиной.

Он не обещал чудес и не ставил диагнозов. Делал своё — искал изломы в поле, сглаживал их. Иногда — пассы, как учила Джуна: вытянуть, перемешать, вернуть на место. Иногда — просто держать ладонь над больным местом, пока оно не оттает, как лёд в воде.

Деньги чаще оставляли сами. Он не отказывался. Сначала складывал в стопку книг, потом купил деревянную коробку, и деньги — туда. Несколько раз за вечер он останавливался, шёл на кухню, открывал кран и держал руки под холодной водой — сбрасывать чужую энергию. Иногда — просто дотрагивался до батареи.

С каждым днём ощущения становились сильнее. Камень в комнате будто дышал — еле-еле. И он стал слышать, как под кожей пальцев рождается дрожь — заранее, ещё до того, как к нему прикасалась чужая боль.

Он позвонил Андрею.

— Андрей, привет. Как дела? С тобой всё в порядке?

Пауза

— Ты знаешь… не совсем. Тут приходили двое. Вежливые. Спрашивали, кто ты, откуда камень. Я сказал — не знаю. Спросили — ты ли приносил его в лабораторию? Я сказал — ты. И что ты забрал его обратно. Всё. Откуда узнали, понятия не имею.

— И всё? — спросил Алекс.

— Пока. Алекс… будь осторожнее. Тобой слишком быстро заинтересовались. И это не те люди, которым важно здоровье детей.

После разговора он долго сидел в тишине. Лампа горела, камень лежал на подоконнике. За окном шёл снег. Ему вдруг показалось, что вся квартира — как поверхность воды. И от камня по этой воде расходятся круги. Медленно, но всё шире.

Он взял камень в ладонь. Чёрная поверхность была тёплой. Или это рука стала горячей.

— Что-то началось, — подумал он. — И уже не остановится.

Глава 9. Петер

Таверна «Золотой Агнец». Нюрнберг. Вечер.

Воздух пах дымом, кипящим пивом и мокрыми шкурами — люди входили с улицы, стряхивая холод и пар с плащей.

Парацельс протолкнулся к свободному столу у стены — там, где можно было сидеть спиной к каменной кладке. Привычка тех, кто многие годы провёл в дороге и слишком хорошо знал ночные пути. Он положил на стол кожаную сумку, в которой тихо звякнули стеклянные пузырьки, снял перчатки и размял пальцы.

К нему подошёл слуга — тот самый, которого он мельком заметил в ночь своего приезда.

Невысокий, жилистый, с лицом, которое трудно запомнить. Но глаза… слишком внимательные. Чуть настороженные — словно человек всё время прислушивается к невидимой угрозе.

— Чего изволите, господин? — голос мягкий, почти услужливый. Почти слишком.

Парацельс пригляделся.

Двигался слуга бесшумно — редкость среди тех, кто весь день носит кружки и тяжёлые кувшины. И осторожность в голосе была не рабской, а расчётливой — как у человека, который взвешивает каждое слово.

— Пиво и хлеб, — сказал Парацельс. — Если есть тёплое мясо — принесите.

— Будет сделано, господин, — слуга кивнул быстро и исчез в толпе.

Не простак, — отметил Парацельс. И что-то в нём…

Не зло — нет. Скорее, ощущение человека, стоящего на границе света и тени и не решающегося сделать шаг.

Слуга вернулся с кружкой и деревянным блюдом.

— У тебя лёгкая рука, — заметил Парацельс. — Не похож ты на обычного трактирного слугу.

Слуга на мгновение застыл — словно слова коснулись старой, болезненной царапины. Потом отвёл глаза.

— Я… раньше учился, господин, — тихо сказал он. — В монастыре. Да не довёл до конца.

— Почему ушёл?

Парацельс почувствовал, что человек решает — врать или говорить правду

И тот выбрал правду. Но такую, которая удобна прежде всего ему самому.

— Не ужился, — произнёс слуга. — Строго там. Тяжело. Я… ошибся. Женщина одна… — он резко умолк, будто смахнув внутреннюю тень.

— Но грамотный я. Латынь знаю. Травы тоже. Наставник говорил: «Глаз у тебя точный»

Улыбка у него вышла тусклой — как у человека, которому редко есть чем гордиться.

— А теперь кружки подаёшь? — спросил Парацельс.

Слуга пожал плечами.

— Лучше кружки, чем петля, господин.

Не жалоба — просто факт. Парацельс всмотрелся в него пристальнее. Да. Двойственность. В этом человеке жили две силы — светлая и серая. И серая была сильнее.

— Как твоё имя?

— Петер Нирс, господин.

— Если предложить тебе место по твоему умению? — спокойно спросил Парацельс. — В моей лекарской работе.

Нирс вздрогнул. Но не удивился — будто ждал этого, хоть и не смел надеяться. Он ответил не сразу.

— У вас?

— У меня.

В этой паузе Парацельс услышал многое: и алчность, и надежду, и хитрую благодарность — благодарность человека, который видит шанс зацепиться.

— Я был бы полезен, господин, — сказал Нирс. — Очень полезен. Я быстро учусь.

Парацельс встал.

— Завтра утром. У меня дома. Придёшь — начнём.

Нирс поклонился чуть глубже, чем требовалось. И на мгновение в его глазах мелькнул блеск. Не злобный. Не угрожающий. Хищный. Как у человека, который хотя ещё не нашёл себе хозяина — но уже мечтает однажды им стать.

Парацельс открыл ставни — двор ещё пуст, только собака тянется в зевке у мясника напротив. Стук в дверь — едва слышный, нерешительный. Дверь приоткрылась.

Появился Нирс — в сером, сбитом дорожном плаще, с опущенными плечами, но глазами настороженного зверя. Он держал шапку в руках — скомканную, влажную.

— Господин доктор… Вы просили… — он не стал садиться, будто ожидая окрика.

— Просил, — Парацельс указал на табурет у стены. — Садись.

Нирс сел краешком, будто готовый в любую секунду вскочить. Некоторое время Парацельс просто смотрел на него. Нирс опустил глаза — под этим взглядом ему становилось неловко, хотя сам он давно никого не стеснялся.

— Скажи, Петер, — начал Парацельс ровным голосом, — ты когда-нибудь работал с лекарями? Не как больной. Как помощник.

— Да… — Нирс сглотнул. — В монастыре. Моей обязанностью было толочь травы. Порошки. Варить отвары. Я многое помню.

Он замолчал. То, чего не нужно было рассказывать, висело в воздухе — но Парацельс не стал давить.

— Ты умеешь читать на латыни? — спросил Парацельс без прелюдий.

— Стараюсь… помню кое-что. Буквы… молитвы… наставления аббата.

Он говорил тихо, но не раболепно — скорее осторожно, как человек, который примеряет каждое слово.

— Писать?

— Да… если не сложно. Почерк у меня… не самый дурной.

Парацельс взял с полки старую, обтрёпанную книгу, открыл на случайной странице и повернул к Нирсу.

— Прочитай.

Нирс подошёл ближе, неуверенно, как ученик в школе. Провёл пальцем по строке.

— “De virtute herbarum…” — начал он, — “и о силе трав, которые Бог создал для помощи человеку…”

Парацельс закрыл книгу.

— Достаточно.

Нирс выжидал. На лице — смесь надежды и скрываемого страха.

— Если хочешь работать здесь, — говорит Парацельс, — ответственность будет на мне. Поэтому я должен знать всё. Абсолютно всё.

Он смотрел прямо, без угрозы, но так, что отвести взгляд было невозможно. Нирс сглотнул.

— Вы хотите знать… почему я ушёл из монастыря.

— Я хочу знать, кто стоит рядом со мной.

Нирс медленно выдохнул. Плечи его чуть опустились — как будто он избавился от необходимости скрываться.

— Говорят… будто я… — он сжал пальцы. — Будто я тронул женщину, пришедшую за помощью к братии. И что она… умерла.

Он говорил ровно. Без раскаяния — но и без бахвальства.

— Кто-то верит, что я убил. Кто-то — что она сама… приболела. А настоятель решил, что лучше отправить меня прочь, чем поднимать шум.

Парацельс слушал внимательно. Ни отвращения, ни жалости — только холодное исследующее внимание.

— Тебя гнетёт это? — тихо спросил он.

Нирс слегка дёрнул щекой.

— Не знаю, господин доктор. Человеку… много приписывают. Но я… не святой. И не хочу притворяться.

— Но работать — могу. Помогать — тоже. Лучше, чем шататься от трактира к притону.

Он поднял голову, и впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на упрямство.

— Я не стану вам помехой.

Парацельс на мгновение задержал взгляд. Он видел в этом человеке многое сразу: грязь, страх, хитрость… и одновременно — странную, пронзительную жажду быть нужным. Такую, что иногда толкала даже худших на служение.

— Мне нужен человек, который умеет работать руками, не ленится и не задаёт лишних вопросов. Я не обещаю тебе лёгкого места. Я не обещаю благодарности. Но работа будет. И пища. И крыша.

Нирс вскинул взгляд. Вот это — пища и крыша — зацепило его сильнее любых слов о медицине.

— Если захочешь остаться, — продолжал Парацельс, — жить будешь на чердаке. Там есть нары, печка и место для сундука. Тёплым назвать трудно, но от дождя укроет.

— Это… это лучше, чем… — Нирс осёкся.

Он не стал договаривать, что лучше любой канавы.

Парацельс посмотрел на него пристальнее:

— У тебя нет привычки воровать?

Нирс сглотнул. Ему показалось, что этот человек видит прошлое, как на ладони.

— Нет, господин доктор, — сказал он тихо. — Я… не возьму лишнего.

Парацельс встал, подошёл к полке и вынул небольшой кожаный кошель.

— Это — задаток за работу на неделю. Немного. Но честно.

Он положил кошель на стол. Нирс на секунду замер, словно боялся прикоснуться.

— И ещё одно, — Парацельс наклонился чуть ближе. — Ты будешь видеть людей, которым нужна помощь. А они будут видеть тебя. И тебе лучше помнить: я беру тебя как помощника, не как защитника и не как судью.

Нирс едва заметно шевельнул пальцами — то ли от холода, то ли от нервов.

— Я понял, господин доктор.

— Хорошо, Петер, — произнёс он наконец. — Попробуем.

Нирс тихо выдохнул. Почти неслышно.

— Что прикажете делать?

— Работать начнёшь сегодня. Начнём с простого. Подготовь стол и перебери вот эти травы. Посмотрим, как твои руки помнят школу монастыря. Потом — растирание порошков, отбор трав и приготовление настоев и мазей.

Парацельс откинул часть травяных свёртков, расчистив пространство стола, будто показывая — вот где теперь будут их общие заботы.

Нирс поклонился — коротко, почти военным жестом — и сразу взялся за работу. Движения его были осторожными, но умелыми. Он, как и многие, кто провёл юность в кельях, знал меру, порядок и тишину.

Парацельс наблюдал за ним несколько мгновений. Этот человек был опасен. И — полезен. Он понимал, что, взяв его к себе, он сделал шаг, последствия которого пока не мог предвидеть.

Парацельс отвернулся к окну.

— Посмотрим… посмотрим, кто ты такой, Петер Нирс.

Город только просыпался. И день обещал быть долгим.

Глава 10. Первые тени.

Прошло несколько недель после того случая с младенцем. Слухи об Алексе разошлись быстро — не громко, не газетами, а тихим, липким, деревенско-городским способом: «Есть один, руками лечит. Без шарлатанства. Реально помогает».

Сначала приходили обычные люди — бабушки, матери, рабочие. Но потом стали появляться совсем другие. Дорогие пальто, кожаные перчатки, ухоженные лица. Некоторые приезжали на машинах, останавливали их у подъезда, но старались не светиться.

Появились первые неплохие деньги. Он мог позволить себе перестроить одну комнату в его маленькой квартирке в кабинет для приёмов и купить туда хороший массажный стол, диван и пару стульев для посетителей. Рядом — на письменном столе — лежал шунгит. Просто как «камень».

Лечение

— Где болит? — спрашивал он спокойно.

— Да не болит… просто давит всё… я не могу спать… — говорила молодая женщина, нервно теребя перчатки.

Алекс просил её лечь, закрыть глаза. Он садился рядом, клал правую руку над солнечным сплетением — не касаясь тела — и слегка прищуривался. Покалывание в центре ладони приходило быстро — теперь почти мгновенно. Не как раньше — минутами, а за десять, пятнадцать секунд. Будто кто-то уже встречал его энергию. Женщина дышала тяжело, потом — тише, ровнее. Скулы расслабились. Через пару минут она уснула.

Алекс медленно вёл руками вдоль её тела — голова, грудь, живот, ноги — выравнивая ауру. Как учила Джуна: не давить, не «лечить», а дать организму возможность самому восстановиться.

Через двадцать минут она проснулась — с удивлением посмотрела в потолок.

— Что… всё? Я… заснула?

— Да. Всё в порядке. Вам просто нужно отдохнуть.

Она положила на стол деньги — крупную купюру.

— Если можно… я приду ещё.

После каждого сеанса Алекс обязательно шёл на кухню, открывал кран и долго держал руки под холодной водой. Потом — ладонями к чугунной батарее, чтобы «сбросить остатки чужого». Раньше он уставал. Сейчас — почти нет. Иногда даже ощущал избыток энергии, будто кто-то вливал в него силу изнутри.

Он всё чаще носил шунгит в кармане. И чувствовал: камень стал «откликаться». Как тёплая пульсация. Иногда — словно тихий зов.

Однажды вечером позвонили.

На пороге стояла красивая женщина лет тридцати пяти. Дорогая шубка, аккуратный макияж, холодные глаза.

— Мне вас рекомендовали. Очень просили не называть имени…

Он кивнул, впустил.

Она говорила тихо. Что у неё всё есть — деньги, дом, поездки, — но нет покоя. Муж изменяет, ночует не дома, она не ест, не спит.

— Если честно… я просто хочу перестать чувствовать боль.

Алекс помог. Сделал то же, что и с другими, — рука, тепло, покалывание, ровное дыхание. Она плакала без звука, но ушла спокойной. Оставила конверт. Внутри была крупная сумма. Очень крупная.

Алекса насторожил звук. Не один человек — несколько. Он подошёл, посмотрел в глазок.

Двое мужчин. В пальто. Спокойные лица, но глаза — жёсткие.

— Здравствуй, Александр. Можно войти? Разговор серьёзный.

Он молча отступил.

Они прошли, осмотрели комнату, мебель.

— Ты парень толковый. Людям помогаешь. И всё бы хорошо… но ты же понимаешь — мир не бесплатный.

— Я никому ничего не должен.

— А вот тут ошибаешься. Помнишь такую… Ирину?

(Назвали имя той самой женщины.)

— Она сказала, что ты берёшь хорошо. Десятками тысяч. И что ходят к тебе и бедные, и богатые.

Пауза.

— Мы не против. Работай. Но теперь — 30 % с каждого. Или будет плохо.

Алекс почувствовал, как шунгит в кармане вдруг стал горячим. Не обжигал, но будто предупреждал. Он смотрел на этих людей. И впервые почувствовал не раздражение, не страх, а странное внутреннее спокойствие. Будто кто-то рядом тихо сказал: «Не бойся. Ты не один».

Они стояли в комнате свободно, как у себя дома. Один сел на подоконник, другой подошёл ближе, к столу, где лежал шунгит.

Пальцы чуть коснулись камня.

— Тяжёлый… чёрный. Что это вообще такое? Амулет?

Саша медленно сказал:

— Просто камень. Не трогайте.

Тот усмехнулся, не убрал руку. И именно в этот момент Саша почувствовал — как будто из камня вырвалась тонкая горячая струна и коснулась его груди. Не больно — скорее, как удар сердца, но чужого сердца. Камень будто… откликнулся. В голове — коротко, ясно: «Не бойся».

Мужчина снова:

— Значит, так. 30 процентов. Каждый день, с каждого клиента. Иначе…

Он не успел договорить.

Алекс не двигался. Только смотрел. И вдруг тот, что касался камня, резко отдёрнул руку, будто его кольнуло током.

— Эй! Ты что тут устро… — начал второй.

И остановился. Потому что воздух в комнате стал другим. Плотным, как перед грозой. Тишина зазвенела. Шторы дрогнули, хотя окна были закрыты. Мужчины невольно переглянулись. Алекс всё ещё сидел на стуле. Но ладонь его медленно приподнялась — не угрожающе, а будто он отталкивал воздух. У того, что стоял ближе, внезапно ослабли колени. Он схватился за подлокотник кресла. Дыхание стало тяжёлым, сердце сильно сдавило. Он побледнел.