Медицинский сад и живая почва по Доктору Распопову

Я написал книгу своей жизни — книгу о том, как я создавал райский сад, используя мудрость валаамских монахов. На Валааме, на каменистых островах Ладоги, монахи веками выращивали сады в условиях, которые кажутся невозможными — холод, ветер, камень, короткое лето. И всё же сады росли и плодоносили. Не потому, что монахи применяли химикаты — их не существовало. А потому, что они понимали почву как живое, работали с органикой, с навозом, с торфом, с компостом, с сидератами. Они накапливали плодородный слой буквально по горсточке, укрывая землю от ветра и эрозии, и земля отвечала им благодарностью.

Эта мудрость — не архаика, не ностальгия. Это регенеративное земледелие, изложенное на языке монастырского труда. И сегодня, когда наука подтверждает то, что крестьяне знали интуитивно, мы можем соединить традицию с лабораторией, опыт предков с данными микробиологии, и получить сад, который и красив, и плодороден, и экологически устойчив.

Мне хочется, чтобы после прочтения этой книги вы всей душою осознали народную мудрость: человек, посадивший и вырастивший дерево и подаривший его плоды людям, становится теплее сердцем и выше мыслями. Это не красивая фраза — это наблюдение, проверенное поколениями.

Когда вы сажаете дерево, вы делаете нечто, что переживёт вас. Дерево будет стоять здесь, когда вас уже не будет, и будет кормить тех, кого вы, может быть, никогда не увидите. Это акт доверия к будущему, акт веры в то, что мир продолжится, что труд не пропадёт, что рука, вложившая саженец в землю, оставила след длиннее одной человеческой жизни.

Поэтому я и написал эту книгу — книгу о правильном питании своими целебными плодами, выращенными на живой экологической почве. Книгу о том, как приучать к труду в саду своих внуков — не наказанием, а радостью, не повинностью, а приключением. Книгу о том, как сад врачует тело и душу — и тех, кто в нём работает, и тех, кто ест его плоды.

Сад — это не участок. Сад — это отношение. Отношение к земле, к жизни, к себе. И если вы готовы изменить это отношение — давайте начнём вместе.

Законы жизни сада. Основы закладки плодового сада

— Дедушка! Расскажи, почему наш сад ты называешь райским. А в книге называешь его экологическим. Мама смеётся, говорит, что тебе монахи название подсказали, — спрашивает внучка, заглядывая мне в глаза с той самой доверчивостью, которая бывает только у детей.

Я посмотрел на неё — и вдруг почувствовал, как внутри поднялось теплое, почти неуловимое чувство. Не просто любовь к внучке. Что-то большее. Ощущение того, что вся моя жизнь — этот сад, эти деревья, эта почва под ногами — всё это не случайность. Всё это — продолжение чьей-то мечты, которая старше меня самого.

— Собирайтесь все и слушайте историю нашего сада, — пригласил я внучат.

И они собрались. Сели вокруг меня на траву — та самая трава, которую я когда-то не мог вырастить на истощённом песке, а теперь она густая, сочная, живая. И я начал рассказывать.

Мечтать о райском саде я начал в седьмом классе. Тонкая, хрупкая нить — детская мечта — протянулась сквозь всю мою жизнь и стала той силой, которая построила всё, что вы сейчас видите вокруг.

Мой отец был шахтёром. Человек недюжинной силы и тихой мечты. Он работал на глубине полукилометра под землёй, в чёрной пыли и грохоте, и при этом умел мечтать о цветущих садах. Однажды он взял меня, пятнадцатилетнего школьника, с собой на работу — в шахту. Я спустился на полукилометровую глубину и увидел мир, в котором нет солнца, нет ветра, нет запаха земли. Только угольная пыль, лязг металла и тусклый свет ламп.

В полдень мы поднялись наверх. Все перемазанные в угольной пыли, сидели у подножия террикона — огромной чёрной горы породы, вынесенной из недр. Доедали отцовский тормозок: кусок чёрного хлеба с колбасой. И делились впечатлениями.

А внизу, по берегам Северского Донца, цвели сады.

Белые и розовые облака цветения стояли над водой, и воздух был наполнен таким ароматом, что я не мог говорить. Я просто смотрел. И отец, увидев мой взгляд, сказал тихо: «Вот, сын, видел, как мы живём под землёй? А люди вон — в садах живут. Я скоро уйду на пенсию, возьму землю и посажу большой сад. Ты будешь поступать в медицинский институт в Ленинграде, а я буду ждать тебя и внуков в саду. Будете приезжать и лакомиться райскими яблоками».

Он сказал это просто, без пафоса. Как говорят о том, что обязательно сбудется.

Маленьких внука и внучку отец увидел, когда ушёл на пенсию. Приезжал к нам, студентам последнего курса института, в Ленинград. Помогал нянчить внуков. Но уже болел. Кашлял. Шахта забирала здоровье медленно и неумолимо. Сад он так и не посадил. Рано умер — шахтёры долго не живут.

Я стоял у его могилы и думал: мечта не должна умирать вместе с человеком. Она должна прорастать. Как семечко в землю.

И его мечту исполнил я.

Теперь у меня три внука и две внучки. Старший в этом году собирается поступать в медицинский институт. И все они вместе со мной гуляют по нашему огромному саду — по тому самому саду, который вырос из отцовской мечты, — и дегустируют десятки сортов груш, яблок и других плодов, растущих в саду. И я им рассказываю истории. Как я создавал этот сад по древнерусскому монастырскому методу. Сад, не похожий на любые сады, растущие рядом.

Валаам — учитель молчания

Впервые монастырский сад я увидел на Валааме в начале семидесятых годов.

Жена ждала первенца. Мы были молоды, счастливы, и осенью решили отдохнуть — покататься на теплоходе по Ладоге. Теплоход пристал к острову. Точнее — огромной гранитной глыбе до двенадцати километров в длину и шестидесяти метров в высоту, покрытой северным хмурым лесом. Скалы, мох, вековые сосны, искривлённые холодом. Ничто не предвещало чуда.

Но затем мы увидели объявление: есть экскурсия, мол, чудо из чудес — вековые монастырские сады, где растут яблони и груши, которым более ста лет.

Мы переглянулись. Сто лет? Яблони? Здесь, на голом камне, почти у полярного круга? Мы, вспомнив мечты моего отца, решили попробовать райские яблочки в монастырском саду и тоже помечтать.

Мы запланировали: когда у нас родится мальчик, найти небольшой зелёный город между Москвой и Ленинградом, построить дом, посадить сад. Работать по своей профессии, лечить детей и воспитывать внуков. Простая мечта. Но именно из таких простых желаний и складывается настоящая жизнь.

Яблоки в монастырском саду мы попробовали. Они были по вкусу — и правда райскими. Не слишком крупные, плотные, с ярким, концентрированным вкусом, в котором была и сладость, и кислинка, и что-то неуловимое, чему нет названия — вкус земли, выращенной руками монахов.

Мы прослушали лекцию старого монаха-садовника. Он рассказывал историю — спокойно, без эмоций, как рассказывают о том, что для тебя давно стало естественным. Как на Валаам возили землю в корзинах. С материка. По воде. Рядами, десятки лет. Смешивали с ветками, щепой, отходами кухни и навозом животных, которых держали на острове. Сдабривали золой и известью. И всё это поверх голого гранита.

Я слушал и думал: это же не просто садоводство. Это регенерация. Они не просто выращивали деревья — они создавали почву. С нуля. На камне.

Тогда я ещё не знал, что это слово — «регенеративное земледелие» — станет главным в моей жизни. Но семя было посеяно. Прямо там, на Валааме, среди яблонь, растущих из принесённой земли.

Прошло ещё двадцать пять лет. Многие наши мечты исполнились. Мы построили большой дом в городе Боровичи Новгородской области. Вырастили сад — правда, не такой, как тот достопамятный монастырский, а обычный, как у всех, на шести сотках, где яблони болели и вымерзали. У нас уже были внук и внучка. Дочка собралась замуж. И мы с женой вновь отправились в путешествие на Валаам — снова вкусить райских монастырских яблочек, после чего посадить другой сад. Сад, в котором деревья будут расти сто пятьдесят лет и радовать наших прапраправнуков.

Я уже был опытным садоводом. И меня интересовало не просто — как. Меня интересовало — почему. Почему на севере, недалеко от полярного круга, яблони среднерусских сортов не вымерзают? Почему они растут и плодоносят более ста лет на почве, совершенно не пригодной для садоводства?

Вспоминая наши путешествия по монастырским садам, я буду рассказывать о секретах, которые я узнал и разумно применил при создании своего нового сада. И главный из них — понимание того, что сад начинается не с дерева. Сад начинается с почвы.

Оазис вместо рая

Апрель 2016 года. Маленький внук помогает мне делать прививки в саду. Руки у него ещё не уверены, но он старается — прижимает черенок к подвою, обматывает аккуратно. И между делом рассуждает:

— Ведь не случайно первых людей на Земле — Адама и Еву — Бог поселил именно в саду. А у нас тоже получится райский сад?

Я остановился. Посмотрел на него. Ветер трепал его волосы, солнце пробивалось сквозь ветви, и я вдруг ясно понял, что хочу ему сказать. Не то, что он ожидал услышать.

— Нет! Нам райский сад не нужен. Мы ведь не бездельники.

Он удивлённо поднял глаза.

— Мы вырастим экосад. Назовём его «Сад-Оазис». Будем отдыхать в нём, как будто мы находимся на опушке леса. Будем трудиться в саду с удовольствием, радуясь майскому цветению и сентябрьскому урожаю. Будем всю зиму дегустировать сотню сортов яблок и угощать ими друзей, получая в награду улыбки. Деревья в нашем саду будут расти сотню лет и давать нашей семье здоровье и долголетие.

Он кивнул. Не потому, что понял всё, — потому что почувствовал. Дети чувствуют правду точнее, чем мы.

Архитектура оазиса

Монастырские сады на Валааме начинаются от монастыря и спускаются к Ладожскому озеру. Верхние посадки — на ровном месте, у стен монастырских строений, на красивом лугу, заросшем местными травами. Средняя часть — вырубленные в граните террасы на южном теплом склоне. Нижний сад заложен на месте карьера, у самого озера.

От холодных ветров верхний сад защищают высокие старые пихты. Нижний — с одной стороны скалы, с другой — дикие сосны в лесу и специально высаженные кедры, лиственницы и пихты.

Это не случайность. Это — инженерия микроклимата. Монахи знали: сад — это не просто деревья на земле. Сад — это система. Живая, дышащая система, в которой каждое дерево, каждый камень, каждый водоём и каждый холм работают вместе.

Так и мой новый сад. С севера его защищают заборы и строения ближайшей деревушки, расположенной на холме, и высаженные мной у забора с северной стороны берёзки, рябинки и клёны. А с восточной и западной сторон я насадил густую стену местных сосен и елей. Между ними — кустарник: боярышник, бересклет и снежноягодник. Склон имеет две естественные поперечные террасы. В пятидесяти метрах от нижней открытой границы раскинулось озеро.

Сад, окружённый лесом и расположенный у водоёма, превращается в оазис. В северный оазис с благоприятным климатом. Внутри такого сада температура на несколько градусов выше, чем на открытом поле. Влажность — стабильнее. Ветер — слабее. Это не магия. Это физика и биология, работающие вместе.

Монахи понимали это двести лет назад. Они знали, что лучшими условиями для стока холодного воздуха в саду являются верхние части южных склонов. Что с трёх сторон сад должны защищать высокие деревья, а с юга лучше всего иметь водоём. Сейчас многие увлекаются пермакультурой по советам австрийского садовода Зеппа Хольцера — и редко кто слышал об опыте монахов-садоводов, которые всё это уже использовали за два столетия до появления модных книг.

Живая почва — сердце сада

На Валааме почвы почти не было. Лесные деревья ютились в расщелинах скал. Монахи более двухсот лет возили землю с материка, смешивали с ветками, щепой, отходами кухни и навозом животных. Всё это сдабривали золой и известью. И сейчас местами чернозёмная почва составляет до полуметра поверх гранитного основания.

Полметра чернозёма на голом камне. За двести лет. Без тракторов, без минеральных удобрений, без химии. Только органика, время и живые организмы.

У меня на склоне холма в сорок соток почвы тоже не было. Местные жители много лет на песчаном холме рядом с деревушкой ежегодно высаживали одну картошку. Изредка в лунки клали свежий навоз, а весной и осенью почву перепахивали плугом. Пахали и пахали — разрушая структуру, уничтожая грибницу, разрывая нити микоризы, убивая дождевых червей и почвенных микроорганизмов. Когда даже трава на обедневшей почве перестала расти, холм забросили.

И я его оформил в аренду на сорок девять лет в 2000 году. Это был уже третий опыт закладки сада на новом месте.

Вначале привёз пару машин торфа и опилок, разровнял по всей площади. Затем вот уже 26 лет доставляю на своей легковой машине в мешках полуперепревший навоз — более сотни мешков в год — и раскладываю по периметру крон деревьев. Чиппером превращаю в щепу все веточки после обрезки сада. И ещё мне ежегодно привозят машину веточек после обрезки лип и клёнов в соседнем парке. Щепой я мульчирую навоз вокруг деревьев.

Сад я не перекапываю. Пара раз за сезон обкашиваю его триммером, и траву подгребаю поближе к деревьям.

И вот результат, через шестнадцать лет, рука свободно проникает в почву рядом с деревом на глубину тридцати сантиметров, чтобы добраться до песка. Черви и почвенная живность, поедая органику, разносят копролиты на большую глубину, рыхля и перемешивая почву без плуга и лопаты.

Тридцать сантиметров живого, тёмного, структурированного, дышащего гумуса — там, где 16 лет назад был мёртвый песок. Это и есть регенеративное земледелие в его самой сути: мы не берём у почвы — мы возвращаем ей. Мы не эксплуатируем землю — мы восстанавливаем её. И она отвечает нам урожаем, здоровьем деревьев и долголетием сада.

Ключевой принцип здесь — отказ от глубокой обработки почвы. Каждый оборот пласта — это удар по живому сообществу почвы. Грибы, бактерии, дождевые черви, нематоды, клещи — всё это не просто «обитатели» почвы. Это её инженеры. Они строят структуру, создают поры для воздуха и воды, перерабатывают органику в доступные формы, связывают углерод, подавляют патогены. Когда мы вмешиваемся с лопатой или плугом, мы разрушаем их дом. И потом удивляемся, почему почва «устаёт».

Мульчирование — вот замена пахоте. Органическая мульча на поверхности — это не просто «укрытие». Это буфер, это корм, это прекрасная среда обитания для всей пищевой цепи почвы. Щепа, навоз, скошенная трава, опавшие листья — всё это работает как многослойный живой фильтр. Снизу — влажность и стабильная температура. Сверху — защита от иссушения и эрозии. Внутри — градиент разложения, где каждый слой заселён своими сообществами микроорганизмов.

И не нужно упрощать науку: дело не в «кормлении деревьев». Деревья не едят навоз. Деревья получают элементы питания через сложнейший симбиоз с почвенной биотой — в первую очередь с микоризными грибами, которые оплетают корни и в сотни раз увеличивают всасывающую поверхность корневой системы. Микориза — это не украшение, это фундамент. И она гибнет от перекопки, от минеральных солей в высоких концентрациях, от гербицидов. Но она возрождается, когда мы даём ей органику и не тревожим.

Монахи не знали слова «микориза». Но они знали, что нельзя тревожить землю. Что листья нужно оставлять. Что навоз нужно возвращать. Что мульча — это жизнь.

Монастырский способ — семя на постоянное место

Монахи выращивали подвои из семян самых зимостойких яблонь и груш, растущих на острове. Часть семян сразу высаживали в почву на постоянное место, а через пару лет прививали весной черенками. Другую часть подращивали на грядках, выкапывали и зимой прививали черенками. Это и стало называться в народе монастырским методом.

Уже в начале XIX века у монахов был свой питомник и хорошие связи с европейскими монастырями, с которыми они обменивались черенками. В 1824 году на острове стабильно плодоносил двадцать один сорт яблонь — среди них Ренет валаамский, Анис, Боровинка, Налив белый, Мирон сахарный, Антоновка, Скрыжапель. К концу XIX века на Валааме произрастало четыреста яблонь восьмидесяти сортов. Плоды Титовки были весом более двухсот граммов. Яблоки некоторых сортов сохранялись до следующего лета.

Вначале семена высаживали очень густо. Отбирали и прививали только самые сильные сеянцы. Лет через десять выкапывали все отстающие в росте растения и, если место позволяло, досаживали саженцами от зимней прививки.

Я сделал примерно то же. Осенью мы с сыном объездили местные деревни, нашли яблони сортов Антоновка и Анис, которым было около ста лет. Набрали много вёдер яблок, и у нас к весенней посадке накопилась не одна тысяча семян. Мы их яровизировали в холодильнике. Весной, делая палочкой неглубокую лунку среди травы, помещали в неё по пять семечек. Часть семян посадили на грядку. Осенью выкопанные подвои заложили в подвал для зимних прививок.

Черенки я выписывал отовсюду. Искал лучшие деревья в местных садах, доставал из Тимирязевской академии, из Орла и Мичуринска, выменивал у знакомых от Алтая до Белоруссии.

Почему монастырский метод так важен с научной точки зрения? Потому что, когда корень не подрезан, а растёт из семечка местной яблони, высаженного сразу на постоянное место, привитое дерево на таких стержневых корнях обладает колоссальной устойчивостью к стрессам и живёт сотню лет. Корень — это не просто всасывающая трубка. Корень — это якорь, удерживающий дерево в бури. Корень — это склад питательных веществ на долгую зиму. Корень — это резерв углеводов, который снабжает молодую листву ранней весной, до того, как начнётся фотосинтез.

Когда мы сажаем дерево на карликовом клоновом подвое из питомника, мы получаем скороплодность — первые яблоки уже на второй-третий год. Но мы теряем: глубину корневой системы, якорность, долговечность, устойчивость к засухе и морозам. Это компромисс. Валаамские монахи компромиссов не принимали. Они сажали на века.

И в этом я с ними полностью согласен.

Вода, камень и терпение

Основная проблема с садом на Валааме — иссушение деревьев летом. Южная часть гранитной скалы быстро прогревалась. Почва местами была всего тридцать сантиметров и быстро теряла воду. Освещённые солнцем, хорошо облиственные деревья заставляли корни работать на пределе — и вода быстро заканчивалась. Поэтому монахи всё лето таскали воду для полива вёдрами из озера и множества вырытых колодцев. Летом к каждому дереву игумен прикреплял по десять трудников.

Я работал в саду чаще всего один. Полива не было — Новгородчина очень щедра на летние дожди. Но в 2010 и 2011 годах лето было жарким. Песок быстро иссушился, и в июле сад чуть не погиб от засухи. Пришлось купить мощный бензиновый насос, проложить трубы от озера и организовать полив. Затем три года подряд лето было дождливым — и насос включать больше не приходилось.

Монахи никогда не убирали листья из сада, и тем более не сжигали их. В листьях сохраняются не только вредители — в большей степени там зимуют полезные насекомые, защитники сада. Сжигать листья — значит сжигать собственную армию. Монахи делали шурфы по периметру кроны и заливали в них навозную жижу. С озёр и болотца доставали ил — сапропель — и мульчировали им сад. Высокую траву скашивали и оставляли сверху, в приствольном круге, как мульчу.

Всё то же делал и я. Правда, в шурфы клал не навоз, а грубую органику с мочевиной — это называется «локальные подкормки»: внесение азота не по поверхности, а кучками в зону активного корневого питания, где оно мгновенно подхватывается почвенной биотой и трансформируется в органические формы. Из озера зимой черпал ведрами сапропель — ценнейший источник органического вещества, азота, фосфора и микрофлоры. Машинами привозил из парков собираемые школьниками листья и веточки. И всё это из года в год перегнивало в моём саду.

Все лето мы с внуками собираем плоды, сбитые с веток ветром или поклёванные птицами. Находим отломанные ветки с листьями. И всё это уносим своим козочкам и кроликам. А обратно от них несём в сад подстилку с навозом. Животные перерабатывают органику, обогащают её ферментами и микроорганизмами своей пищеварительной системы — и мы возвращаем её в почву.

Это и есть пермакультура — замкнутый цикл, по образцу валаамских садоводов. Ничего не выбрасывается. Всё служит. Всё возвращается.

Монахи понимали: северные морозы непредсказуемы. Невозможно спрогнозировать зимостойкость конкретных сортов по микрозонам сада. Поэтому они высаживали деревья загущённо и выбирали самые стойкие — для конкретной зоны. Они оставляли большие валуны, аккумулирующие тепло днём и отдающие его ночью. Делали высокие гряды, насыпные клумбы. Использовали каждый элемент ландшафта как терморегулятор.

И они не выращивали карлики, суперкарлики и колонновидные деревья. Они объясняли: человек должен трудиться в саду, выращивая деревья пятьдесят лет, и потом передавать свой опыт внукам. А деревья на карликовых подвоях недолговечны. Это «игрушки на час», и они не для северного климата. Кроме того, некоторые деревья в монастырском саду при хорошем уходе давали урожаи по пятьсот килограммов — и при этом не нарушалась экология, потому что не использовались химические удобрения и средства защиты.

Интенсивно эксплуатируемые деревья не для экосада. Деревья на карликовых подвоях, живущие пятнадцать-двадцать лет, и постоянной подпитки минералкой и защиты пестицидами — это не сад. Это плантация. И в этом я с валаамскими садоводами вполне согласен.

Впрочем, я в своём саду провожу сравнительные исследования: что лучше — сад колонн, сад скороплодных яблонь на карликовых клоновых подвоях или могучие деревья, растущие сотню лет. Поэтому в моём новом саду посажено и то, и другое, и третье. Потому что настоящий учёный не верит на слово — он проверяет.