По обе стороны от Индии. Калейдоскоп моей памяти

Мои корни. Жизнь в деревне

Вопреки расхожему утверждению о том, что основное свойство памяти – это забывать, моя память хранит в своих «закромах» очень многое, в том числе и то, что я сам бы предпочел забыть, но не в состоянии это сделать. В известной мере память автономна и избирательна. Она хранит в своих глубинах не только яркие и значимые события и факты, но и те, которые являются, в общем-то, вполне будничными и малозначимыми. Совокупность одних и других дает некую возможность как бы вернуться или, скажем, заглянуть в то ушедшее безвозвратно прошлое со всеми его достоинствами и недостатками. Не только заглянуть, но и где-то даже понять, благодаря или вопреки каким обстоятельствам формировалась твоя личность и представления об окружающем тебя мире.

Мои самые первые воспоминания относятся к тому времени, когда мне было примерно четыре года. Касаются они, прежде всего, того непосредственного окружения, в котором я находился. Это, в первую очередь, мои родители, а также родители родителей. Жили мы тогда в сельской местности северо-западного района Казахстана, граничащего с входившей в состав России Оренбургской областью. Деревня Красноярка (в официальных документах: поселок Красноярск Мартукского района Актюбинской области), где я родился на самом стыке 1947 и 1948 годов, а двадцатью четырьмя годами ранее – мои родители, находилась примерно в 30 километрах от реки Урал. Ландшафт этого района состоял из невысоких гор (отрогов Уральского хребта), сменяемых возвышенностями, переходящими в степные пространства с редкими лесами.

Следует сказать несколько слов о моей родословной, а также о том, как мои предки оказались в этой части Казахстана. Как известно, в самом начале XX века возглавляемое П.А. Столыпиным царское правительство проводило аграрную реформу, одним из элементов которой было предоставление малоземельным или безземельным крестьянам центральных районов России, в том числе и Малороссии, свободных земель в присоединенных к Российской империи в конце XVIII и первой половине XIX века северных, в основном степных, районах Средней Азии, в частности в Тургайской области. Именно в рамках этого освоения свободных (правильнее сказать – малозаселенных коренными казахами/киргизами, к тому же на тот момент в большинстве своем кочевниками) земель мои прародители – прадеды и прабабки – и оказались в районе Зауралья (в данном случае имеются в виду районы за рекой Урал). Выехали они, как мне рассказывали дед и бабка по материнской линии, из Полтавской губернии. У указанного столыпинского проекта, вероятно, была некая регламентация, следствием которой по факту стало то, что Тургайская область в подавляющем большинстве была заселена выходцами из Малороссии. Подтверждением этого было то, что основным языком общения расселившихся здесь переселенцев был украинский, а созданные ими поселения носили такие названия, как Андреевка, Зеленый Гай, Полтавка, Родниковка, Хлебодаровка и т. и. К моменту моего появления на свет эти сельские районы были уже достаточно заселены, чему в известной степени поспособствовала и Великая Отечественная война, когда беженцы и перемещенные лица из европейской части и дальневосточного региона Советского Союза получали тут пристанище, уменьшая тем самым долю коренного населения, редкие поселения (аулы) которых находились в основном южнее.

Деда по отцовской линии, Степана Троценко, я никогда не видел и ничего о нем не знаю. Сожалею, что не удосужился в свое время поинтересоваться о нем у своего отца. Бабка по отцовской линии – Анна Ивановна (баба Анюта), девичья фамилия Артюхова; ее родной брат (если не ошибаюсь, Петр) жил примерно в 30 километрах от Красноярки в поселке Новоуральск (на берегу р. Урал) Кувандыкского района Оренбургской области. Была у бабы Анюты и родная младшая сестра, о которой я узнал уже много позже от отца и к которой в 1969 году приезжал «нежданчиком» в гости в Таллин. Несмотря на русские корни (были, как я узнал позже от отца, и польские), баба Анюта говорила только на украинском, по крайней мере в обиходе и со мной. Была она грамотна, хотя уровень ее грамотности мне неизвестен. Могу лишь предполагать, что она в свое время училась, вероятнее всего, в церковно-приходской школе. Родители мамы – Остапенко Илья Васильевич и Прасковья (отчество не помню) были, судя по всему, чисто украинского замеса и из потомственных крестьян. Оба были неграмотны. Семья у них, в отличие от отцовской, была большая, в том числе включающая в себя пятерых детей: Георгий (погиб во время Великой Отечественной войны), Мария, Марина (моя мать), Павел и Сергей.

Родители мои получили 6-классное образование в школе в той же деревне, где и родились. Оба они были призваны в 1942 году на фронт: отец – на Западный (прошел от Сталинграда до Будапешта), а мать – на Дальневосточный (служила в составе частей по материально-техническому обеспечению войск). Участие родителей в Великой Отечественной войне было отмечено государственными наградами, в частности отец был награжден орденом Красной Звезды, орденом Красного Знамени и орденом Отечественной войны I степени, а также медалями («За оборону Сталинграда», «За боевые заслуги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне» и «За взятие Будапешта»). После войны родители вернулись в родную деревню, а примерно через два года после моего рождения вся семья, включая бабу Анюту, переехала в Андреевку, соседнее и более крупное село, где были и большие возможности для трудоустройства. Отец исполнял некие управленческие функции в администрации колхоза, а мать работала в сельском магазине. Отец был среднего роста, поджарый и отличался довольно живым и общительным характером. Мать же примерно того же роста, что и отец, и без особой склонности к полноте, внешне была более сдержанной, но все же с характером. Оба родителя значительную часть времени проводили на работе, а потому первые свои годы я находился в основном под присмотром бабы Анюты. Поскольку я был единственным внуком от единственного сына, баба Анюта меня очень любила. У живших хотя и рядом, но все же отдельно деда и бабки по материнской линии на тот момент уже было несколько внуков от других детей, а потому их отношение ко мне было более спокойным, я бы даже сказал, несколько равнодушным.

Итак, как уже было сказано выше, когда мне было около двух лет, наша семья перебралась в Андреевку, находившуюся примерно в 10 километрах от Красноярки. В последующие три года, пока мы жили в этом селе, и прошло мое самое раннее детство, когда происходило формирование памяти и в целом сознания. До сих пор удерживаемые памятью отдельные события и факты того времени не имеют между собой какой-то четкой взаимосвязи и всплывают, скорее, как некие фрагменты чего-то большого, смысл и значимость которого я еще не вполне понимал. Сейчас даже затруднительно разложить все эти воспоминания хронологически безошибочно, тем не менее я попробую воспроизвести эти мозаичные «картинки» в той последовательности, которая представляется мне наиболее вероятной.

Более или менее определенно отпечаталась в моей памяти наша жизнь в Андреевке. Своего жилья в этой деревне у нас не было, а потому родители арендовали дом (хату) у односельчан. В силу своего малолетства этот дом тогда представлялся мне достаточно большим, хотя позже, когда я уже подростком эпизодически приезжал из города в деревню на летние каникулы к своим родственникам, мог видеть, что это была довольно обычная во всех отношениях саманная хата на окраине деревни, с двухскатной крышей, расположенная в лощинке между сельской дорогой и речушкой под названием Тарантул.

Неплохо помню я внутреннее строение и убранство нашего жилья, т. е. то, что ныне мы называем интерьером. Жилая часть дома состояла из многофункциональной комнаты и большой прихожей, где к тому же располагалась так называемая русская (она же и украинская) печь. Как известно, достоинством таких печей было то, что они использовались не только для приготовления пищи, но и для обогрева всего дома. Непременным атрибутом печи было наличие обогреваемого ею лежака, т. е. места, где можно было спать и отдыхать. Особенностью печи в нашей хате было то, что она имела два лежака: один в прихожей, а другой непосредственно в жилой комнате. Предметов мебели было немного: помимо родительской железной кровати, деревянного стола, лавок да бабушкиного, опять же деревянного, сундука с росписью под хохлому, ничего другого я не помню. Освещение в доме было исключительно за счет дневного света и керосиновой лампы. В памяти запечатлелась картинка, как в зимние вечера мои родители, баба Анюта и кто-либо из живших рядом хозяев дома или навещавших родственников матери (главным образом, ее брат и, соответственно, мой дядя – дядько Павло) азартно резались в «дурака». Других развлечений у взрослых практически не было. Были в жилой комнате дома еще два небольших, но примечательных предмета. Одним из них было не замолкающее в течение дня радио в виде черного воронкообразного круга, в середину которого было вмонтировано транслирующее устройство. Программа радиовещания не отличалась особым разнообразием: часто передавались оперные арии в женском исполнении, которые баба Анюта называла «скавчання» (собачье скуление), да диктовка текста каких-то патриотических и лирических шлягеров того времени. Другим предметом, непременным практически в каждой деревенской избе, несмотря на атеистическую пропаганду властей, была икона, находившаяся, как водится, в правом верхнем углу горницы. Какой святой был изображен, сейчас я уже не смогу определить. В памяти, однако, остался один случай, связанный с иконой.

В какой-то сумеречный зимний день, очнувшись от полуденного сна на теплом лежаке печи в горнице, я хотел спуститься вниз по пристроенным ступенькам, но в этот момент посмотрел в диагонально противоположный угол комнаты, где под потолком висела икона, – и наши взгляды, мой и святого на иконе, пересеклись. Я вдруг почувствовал какой-то испуг от прямого, устремленного на меня взгляда святого. Я невольно попятился назад и спрятался за перегородкой печи. Еще несколько раз я пытался выйти из своего укрытия, но каждый раз натыкался на строгий взгляд святого с иконы, а потому опять прятался за перегородкой. Спустился я с печи только тогда, когда вернулась баба Анюта, выходившая из дому по каким-то делам. На жалобу насчет преследования меня святым она отреагировала: «Мабуть, ти нашкодив, и вш на тебе сердився» («Видимо, ты напроказничал, и он на тебя сердился»).

Бабе Анюте в пору моего уже более-менее осмысленного детства было, видимо, лет 50 с небольшим. Была она чуть ниже среднего роста и весьма умеренной физической комплекции. Характер у нее был доброжелательный, спокойный и рассудительный. Одевалась она, как все деревенские женщины старшего возраста того времени, в длинную холщовую юбку темного цвета и под стать ей кофту, а на голове – ситцевый платок, прикрывающий седые волосы, которые закручивались в узел и закреплялись деревянным гребнем. Ей была свойственна некоторая набожность. Перед сном она шепотом читала короткую молитву и крестилась. Поскольку мы спали вместе, то, глядя на ее ритуал отхода ко сну и желая как бы ей угодить, я тоже крестился, хотя и не был крещеным. Несмотря на свою физическую тщедушность, она тем не менее не робела перед возникающими проблемами, для решения которых необходима была отнюдь не женская сила.

Как в любом деревенском доме того времени, у непосредственно жилой части строения было смежное с ней помещение для скота, что позволяло в числе прочего беспрепятственно проходить туда в любое время, что имело особую значимость зимой, когда снаружи были трескучие морозы, а дома заносило снегом порой по самую крышу. В нашем скотнике (сараем это помещение, по моему мнению, назвать нельзя, так как он представляет все же отдельно стоящее строение) размещалась опять же обычная для рядовой деревенской семьи живность, а именно: помимо двух десятков кур были также корова, лошадь, свинья и/или пара-тройка овец. Когда у последних появлялся приплод, то его, чтобы он не замерз, зачастую брали в прихожую часть дома, где была печь. Помню, как я в ту пору с удовольствием резвился с шустрым и игривым ягненком. Да, был в доме еще один обитатель. Это светлого окраса пес Трезор. Когда мы жили в Красноярке, соседи мне подарили его еще щенком. К сожалению, Трезор недолго прожил с нами. В одну из зимних ночей, когда рядом с домом в поисках пищи рыскала волчья стая, Трезор каким-то образом выскочил из хаты и был, естественно, растерзан и съеден волками. Следы этой драмы мы могли видеть утром следующего дня на ослепительной белизне снега. Волки, в общем-то, были частыми гостями в нашей деревне, тем более что их собственные логова находились примерно в паре-тройке километров от поселка в небольших лесках. Помню еще одну сцену с участием этого «соседа». Опять же в какой-то слегка сумеречный зимний день мы с отцом ехали в запряженных лошадью санях невдалеке от деревни. Вдруг откуда-то появился и пристроился за нами на расстоянии 15–20 метров от саней волк. Лошадь стала нервно храпеть, мой отец тоже напрягся, тем более что при себе у нас не было не только ружья, но и какого-то другого орудия для возможной схватки с хищником. В силу своего малолетства я не понимал всей серьезности опасности и, полулежа на охапке сена в санях, просто наблюдал за происходящим. К счастью, мы приблизились к деревне, и волк отстал от нас.