Фелинис. Повесть из истории гонений христиан при Домициане

© Из-во «Сатисъ», оригинал-макет, иллюстрации, оформление, 1996

В римской долине

То было утром, в один из последних апрельских дней 95-го года после Рождества Христова.

Полумрак еще окутывал землю. Рим с непрерывным блестящим поясом своих загородных вилл представлял из себя в этот час для взора лишь нежную массу бесформенных предметов, и свет еще недостаточно обрисовывал их контуры.

Наконец, мрачная пелена, висевшая над природой, мало по малу разорвалась. День побеждал последние тени, прогоняя ночные светила, небо загоралось на востоке, крыши домов и дворцов, волны Тибра, вершины гор, все заблестело золотом и пурпуром. Пение птиц приветствовало восход солнца. Однако, Вечный город и вся та местность, где обрисовывалась его гигантская окружность, оставались отчасти молчаливыми и как будто спящими: «Великая Грешница», казалось, отдыхала, как это бывает на другой день после оргии. Только кое-какие рабы стали показываться вокруг роскошных вилл.

В виде исключения, надо отметить местность по направлению к Лавренции, Остии и Церам; в отличие от местности на севере, заключенной между Тибром и холмом Садов, там движение и жизнь предупредили зарю.

В тот момент, когда солнце поднимало свой широкий огненный диск над горизонтом, по направлению к северу, где все было погружено в безмолвную дремоту, показались два человека. Их фигуры, стоявшие неподвижно на вершине одной возвышенности, обрисовывались на голубом небе; с того места взгляд мог обнять раскинувшуюся громаду царственного города. Холм, на котором они стояли, был совершенно пуст; неясный шум, доносившийся со стороны города и похожий на жужжание отдаленного улья, рев Тибра, катящего невдалеке свои желтые воды, вздувшиеся от таяния апеннинских снегов – вот единственные звуки, долетавшие до слуха незнакомцев.

Они остановились подле лавровой рощи, которая окружала маленький храм, посвященный Аполлону, и увенчивала холм. Эти два чужеземца олицетворяли собой две крайности человеческой жизни: один был юн, а жизнь другого уже клонилась к концу.

Последний, выдававшийся своей высокой фигурой, имел изнуренное, иссохшее тело; его длинные члены, целиком из костей и мускулов, свидетельствовали о силе, которая, казалось, была еще значительной. Его лицо было сморщено, как кора старого дерева; черты его были умны и выразительны, и продолговатая голова была наполовину лысая. Серые глаза старика блистали ярким огнем; его физиономия, обыкновенно спокойная, бесстрастная, по временам, однако, сжималась и принимала характер непоколебимости и даже суровости.

Этому человеку было около семидесяти лет. При взгляде на него, на его суровую внешность, легко было угадать, что он подвергался многочисленным испытаниям и тяжелым трудам. Его стан оставался, однако, прямым и сильным; его можно было сравнить со старым дубом из античных лесов; лишенный своей роскошной зелени ветвей, он все еще горделиво поднимает свою непокорную голову пред грозой и ударами молнии.

Спутник старика своим видом и сам собою представлял поразительный контраст с человеком, портрет которого мы только что набросали. Он был невысок и тонок, однако, его нежные формы отличались гармоничностью и изяществом. Он казался таким хрупким, таким нежным на первый взгляд, что если бы не костюм, его можно бы принять за женщину. Но при более внимательном наблюдении, в нем можно было скоро заметить недюжинную силу, соединенную с редкою гибкостью, проявлявшейся в эластичности каждого его движения. Его густые волосы небрежно падали на плечи; его руки и ноги были удивительной красоты; черты лица, в высшей степени умные, не поддавались изучению благодаря своей подвижности, не позволявшей постигнуть тайны его души. Черные и томные глаза его прикрывались черными ресницами; цвет лица был мраморно-бледен. Внешность этого молодого человека, которому было самое большее лет 26, дышала небрежностью и равнодушием. Он носил по кольцу на каждой руке и платье рабов, но казался довольным и в этом одеянии.

Старика, напротив, казалось, стесняли дорогие одежды, какие обыкновенно носят граждане Верхней Италии. По виду можно было подумать, что он господин этого молодого человека.

Столь различная одежда этих двух чужеземцев была вся покрыта пылью – явное доказательство, что как один, так и другой пришли издалека. Они, видимо, шли всю ночь, как бы желая скорее прийти к цели, к которой стремились, или, избегая дневной жары.

Но, несмотря на очевидную усталость, они и не думали об отдыхе. Молча рассматривали они город цезарей. При виде его старик переменился в лице; черты его приняли вид жестокости и взгляд его дико заблистал.

После минутного немого созерцания, он простер свою иссохшую руку к городу и сказал своему спутнику:

– Сын Масменоя, ты видишь перед своими глазами ту знаменитую столицу, о которой ты так давно мечтал.

– Так это – Рим!.. – нервно прошептал молодой человек.

– Да, это – Рим! Это он, который мы ненавидим всеми силами души. Посмотри: перед нами поднимается гора Капитолий с его горделивым монументом. Там начальники побежденных народов подвергались ужасным оскорблениям; там сложена отнятая военная добыча со всего мира. У основания цитадели развертывается Форум, некогда центр гибельного могущества, раздавившего народы под своим железным скипетром. Налево от нас поднимаются знаменитая резиденция Цезарей и проклятый амфитеатр Флавиев. Теперь мы у цели нашего путешествия. Это говорил человек, видимо глубоко ненавидевший Рим, что явно и выражалось в его речи и во всем его существе.

Лицо молодого человека, по имени Фелинис, омрачилось от слов старика. И указывая на здание, верх которого был освещен, он спросил:

– Что это за здание, Кермор, возвышается над соседними домами там, внизу, по направлению к Форуму?

При этом вопросе взгляд старика засверкал, и он сказал охрипшим голосом;

– Клянусь, Фелинис, что в этом проклятом городе, который ты видишь в первый раз, сами боги указывают тебе это здание, пробуждающее в нас грустные воспоминания.

– Так это там? – прошептал молодой человек, нахмурясь.

– Да, – отвечал Кермор, – это дворец Флавиев, принадлежавший когда-то Плавциям. Видишь ли ты другой дом, немного далее?

– Что это?

– Это несчастная резиденция Фульвия. Там когда-то я получил тебя из рук твоей несчастной матери; я унес тебя из Рима и спас, воспитав тебя для мести.

При этих словах Фелинис задрожал, взгляд его мрачно блеснул, лоб нахмурился, и он уже с волнением и молча продолжал рассматривать старое жилище Плавциев, дом Фульвия, Капитолий, императорский дворец и амфитеатр Флавия.

Кермор, в свою очередь, тоже погруженный в глубокие воспоминания, казалось, снова переживал всю горечь происшествий и не выражал желания продолжать разговор.

Вдруг странный шум, разнесшийся по селению, привлек внимание обоих спутников, которые быстро оглянулись. Они заметили на равнине, простирающейся вдоль правого берега Тибра, с верховья реки, густую тучу пыли; время от времени слышался шум, привлекавший их внимание, но они ничего не могли разобрать. Несмотря на это, Фелинис продолжал упорно всматриваться.

– Что ты видишь? – спросил Кермор.

– Ничего кроме вздымающейся пыли, но я слышу…

– Что?

– Не узнаешь ли ты в этом шуме рычания медведей наших лесов и вой волков наших стран?

– Действительно, – согласился старик.

– Что же это значит?

– Без сомнения, это дикие звери. Много раз я встречал их в этих местах, и не нужно обманывать себя: это скорее рев львов и тигров, и крик слона.

Два чужестранца скоро убедились в верности сво их предположений.

Шум приближался и свежий утренний ветер с вихрем вздымал тучи пыли.

Несколько минут спустя, старик и его товарищ заметили группу полуодетых африканских и азиатских невольников, сопровождавших несколько телег с клетками, внутри которых были расположены тигры, львы, пантеры, медведи, волки и другие дикие звери. Затем прибавилась еще группа невольников, везшая слонов, носорогов, быков, кабанов и других животных дикой породы.

Крики, рычание животных задавали такой концерт, который вселял в душу необъяснимый ужас.

При приближении этого отвратительного шествия, дрожь снова потрясла члены Кермора, черты лица его конвульсивно сжались; его дыхание со свистом вылетало из груди. Фелинис ничего не обнаружил, кроме удивления, смешанного с любопытством, но, заметив волнение своего спутника, он сказал ему;

– Ты боишься этих животных?

– Вид их пробуждает во мне старинные воспоминания и производит такое неприятное впечатление, что я не могу сдержать себя.

И, помолчав с минуту, он добавил:

– Глядя на этих животных, в данный момент заключенных в хорошие и крепкие клетки, ты не можешь себе представить, Фелинис, какова их свирепость, когда их спускают с цепи на свободу, на арену, когда дикие крики толпы возбуждают еще более их кровожадные инстинкты. Что касается меня, то я был среди этих хищников; я чувствовал на своем лице их знойное, зловонное дыхание; их ужасные когти изрывали мое тело, их кровожадные зубы раздирали мои плечи. Если бы не мои железные мускулы, теперь ослабшие от старости, я не был бы теперь здесь, и тебя также не существовало бы.

– Ты боролся на арене? – спросил молодой человек.

– Да, два раза я мерялся с ними силами и два раза побеждал. Я проживу тысячу лет, но никогда не забуду эту ужасную борьбу. Для человека ловкого медведь, волк, бык – не опасные противники при встрече в лесу или между снопами; но на месте, всего только в несколько шагов, без всякого убежища, человеку, вооруженному только плохим мечом, без лат, без каски и щита, трудно победить этих зверей. Борьба принимает ужасные формы.

– А… так эти животные предназначены тоже для римского амфитеатра?

– Да, эти и многие другие. Пожелаем себе не встречать их более.

– Это почему?

– Я верю в предчувствия, Фелинис, и эта злополучная встреча, у входа в Рим, кажется мне плохим предзнаменованием.

– Ты боишься встретиться с ними опять лицом к лицу?

– Я достаточно пожил и смерть не страшит меня, но я трепещу за тебя.

– Чего ты боишься?

– Я соединился с тобой для отважного предприятия. Если мы не будем иметь успеха, то, наверное, искупим нашу неудачу на зубах этих зверей.

– Я женщина что ли, чтобы бояться смерти?

– Я далек от мысли подозревать в тебе слабость. Я хорошо знаю, что в твоем, на взгляд худом и хрупком теле, ты заключаешь геройскую душу. Но ты забываешь, Фелинис, какие ужасные пытки изобретают эти римляне и на какую ужасную смертельную агонию обрекают они своих жертв. В последние годы Нерона я видел такие возмутительные вещи, что если рассказывать о них, то у тебя волосы станут дыбом на голове. Нужно напрягать всю фантазию, чтобы представить себе страдания жертв.

– Как же они переносили это?

– С неподражаемой храбростью. Но надо быть слишком убежденным, чтобы иметь сильное и таинственное средство заговаривать себя от боли. Жрецы неба[1] знали этот секрет.

– Оставим печальные воспоминания и предчувствия, – сказал молодой человек. – Подумаем лучше о нашей цели: она удастся, если боги справедливы… Но что я вижу!

Кермор отвел глаза от диких животных, проводники которых, ускоряя шаги, достигли, наконец, города еще до пробуждения его обитателей, и перевел их по направлению жеста Фелиниса.

– Я вижу новый вихрь пыли, – сказал он после минутного наблюдения.

– Это, быть может, новая группа зверей?

– Твой глаз, пронзительный, как у орла, не ошибется, тогда как мой утратил свою ясность; вглядись в тучу подымающегося перед нами пыли.

Фелинис повиновался. Спустя минуту, лицо его омрачилось и тень беспокойства, которая не скрылась от старика, отразилась и на его лице.

– Что заметил ты? – прервал его Кермор.

– Свет рассекает вихрь песка; щиты, каски, латы, мечи блеснули на солнце; в довершение всего, развеваются проклятые римские знамена, эти золотые орлы, знакомые всему миру.

Выражение гнева и волнения промелькнуло по лицу старика.

– Несчастье для нас! – вскричал он: – это войско римлян. Почему оно въехало в город в одно время с нами? Мне не нравится это!

– Не будем обращать внимания на это безразличное, само по себе, обстоятельство; к тому же, если ты думаешь, что легион идет в Рим, то вот доказательство совершенно противного…

Фелинис сказал правду, в чем его спутник немедленно убедился. Отряд солдат, войдя в более отдаленные ворота, пошел к морю.

– Легион идет в Остию, – сказал Кермор; – Но не ошибаюсь ли я? Не десятый ли это легион?

– Десятый или первый, не все ли равно?

– Далеко не то же, – сказал старик, покачав головою; – Десятый легион самый лучший. Гляди: он состоит из старых солдат, крепкого, как железо, телосложения, со шрамами на смуглых лицах. Какой отличный отряд! Какая сильная дисциплина! Они готовятся проходить римские ворота. Это излюбленная дорога войска, и никто между ними не прерывает молчания ни словом, ни жест ом.

Замечания Кермора были справедливы.

Бесчисленные сотни римлян были теперь все на виду и приближались к Тибру, проходя одна за другой перед глазами чужестранцев с удивительною правильностью. С мужественными лицами, блестящими гербами, безупречной выправкой, легион шел вперед быстрым и мерным шагом, хотя он, видимо, двигался всю ночь.

Среди легиона находился и начальствующий, имевший знаки и чин, более высокий, чем народного трибуна. Это был человек среднего роста и благородного вида, насколько можно было судить на расстоянии, разделявшем Кермора и Фелиниса от отряда.

– Если глаза мои не обманывают меня, то я узнал начальника этого легиона.

– Как его зовут?

– Ацилий Глабрио. Я часто видывал его, когда-то; это был молодой патриций, много обещавший в будущем, он сделался консулом, что доказывают знаки его достоинства. Он, наверное, управляет провинцией или командует пограничным войском.

Старик умолк, продолжая следить глазами за войском пока оно не исчезло в римском предместье, на триумфальном мосту. Группа проводников, везших диких животных, предназначенных для амфитеатра, скрылась совсем из виду, и ничего не было видно, кроме клуба пыли, который они оставили за собою.

Кермор и Фелинис продолжали свой путь и спустились на равнину, где ряд деревьев и изгородей скрывали берега реки, воды которой текли невдалеке. Начинало, наконец, показываться селение: слышались голоса рабов, принявшихся за вспахивание земли; там и сям проходило несколько носилок, колесниц; пение моряков доносилось с Тибра.

Два чужеземца без всяких предосторожностей продолжали свой путь.

Вдруг ужасный крик, сопровождаемый глухим ревом, достиг до их слуха. Вслед затем на равнину вбежали во всю прыть лошади с колесницами и рабы.

Кермор спросил одного из бегущих о причине этой паники.

– Дикие звери вырвались и разбежались, – отвечал коротко раб, продолжая бежать.

– Страх помутил рассудок этого негодяя, – сказал сабинский крестьянин, удалявшийся менее поспешно. – Вырвался всего только один бык, но он может нанести много вреда.

– Где же он? – спросил Фелинис.

– Он на другом берегу реки, где ты его и можешь видеть, если ты так храбр; но мне кажется более благоразумным избежать встречи с ним.

И крестьянин стал искать убежища.

Вместо того, чтобы последовать его примеру, Кермор и Фелинис, перепрыгнув через изгородь, очутились на берегу реки. Им представилось следующее зрелище: правый берег Тибра был пустынен, равно как и левый, на котором находились Кермор и Фелинис. Но шагах в ста от них они заметили женщину, убегавшую в смятении. Она была стройна и величественна, элегантное платье доказывало ее принадлежность к привилегированному сословию.

Присутствие ее в подобном месте и в такой час казалось странным; на ней был широкий плащ, богато тканный; его фон, ярко-малиновый, был расшит дивным рисунком.

Она была одна, – вещь почти неслыханная в жизни римлян, для женщины-патрицианки, какою она казалась. Старик и его товарищ быстрым взором окинули местность, готовясь поразить животное, предмет общей паники, как вдруг раздался ужасный рев.

Два чужеземца взглянули на Тибр и заметили огромную волну. Она шумно разбивалась и среди пенящихся волн показалось ревущее животное.

Это был один из самых сильных и ужасных быков, которых когда-либо производила Иберия. С длинными и сильными рогами, обрамляющими его лоб, ворочая своими страшными глазами, выдувая, казалось огонь из своих ноздрей, он рассекал волны копытами; круп его, голова и все тело выделялись из воды, все было покрыто грязью и придавало ему вид еще более ужасный. Суеверный язычник принял бы его за бога реки Тибра. Рев его раздавался так ужасно, что все беглецы принялись искать убежища, кто где мог.

Бык приближался к берегу, невдалеке от описанной нами женщины, красный плащ которой приводил его в бешенство.

С трудом выйдя из воды, он встряхнулся, уперся рогами в землю и поднял целые тучи песку своими копытами. При виде чудовища, римлянка вскрикнула.

Вдруг она увидела Кермора и Фелиниса. Приняв в смятении их за знакомых, она вскричала вне себя: «Азаэль, это ты? Спаси меня, мой добрый слуга!»

И она сделала попытку направиться к ним, но дикое животное, преследовавшее ее, стремительно бросилось к ней.

Услышав призыв несчастной, Фелинис вынул кинжал с узким и острым лезвием.

– Ты не хочешь спасти эту женщину? – спросил он Кермора.

– Разумеется, нет, – отвечал старик.

– Но она погибает!

– Тем лучше! Спасти ее – благодеяние, а оно должно быть только не для римлянки.

Кермор сказал это жестоко и злобно и спокойно полез на дерево, чтобы присутствовать с большим удобством при предстоящей ужасной драме.

Молодой человек с минуту колебался, глядя поочередно то на своего непоколебимого товарища, то на женщину, то на быка.

Наконец, не справившись с чувством сострадания, он решился не допустить гибели беглянки, которая, потеряв надежду избегнуть своего врага, упала на колени, сложила руки и ждала смерти с удивительной покорностью.

– Я спасу ее, – вскричал Фелинис.

– Во имя неба, – сказал Кермор, – не рискуй своею жизнью из-за римлянки.

Но молодой человек не слушал его. Он, как стрела, помчался вперед и через несколько мгновений был около страшного зверя и его несчастной жертвы. Бык, очутившись около распростертой женщины, сорвал уже с нее плащ. Он готовился ударить рогами патрицианку в тот момент, когда Фелинис, подскочив к быку, смело схватил его за рога и, встряхнув его голову, как тряпку, заставил отступить назад.

Это неожиданное нападение еще более привело в ярость быка; потрясая своею могучею головою, он встряхнул молодого человека, продолжавшего держать его за рога; но вдруг Фелинис отпустил рога, обвился вокруг его шеи и прыгнул на спину; потом, протянув вооруженную кинжалом руку, ударил его в сердце. Со страшным ревом боли животное упало. Фелинис совершил этот подвиг быстро и ловко, чего нельзя было предположить, взглянув на его нежное сложение. Стоя победоносно на земле, он с гордостью рассматривал быка. Его прекрасное лицо преобразилось, мужская гордость была видна во всей фигуре, его черные глаза ярко блестели, и вся поза выказывала его неукротимую энергию.

Постепенно обычное спокойствие снова вернулось к молодому человеку. Спасенная женщина привстала, утирая кровь, покрывавшую ее лицо.

Когда к ней подошел отважный победитель, патрицианка хотела поблагодарить его, но вместо того, чтобы выслушать ее, он побежал к реке и, зачерпнув немного воды в серебряную фляжку, которая всегда была с ним, вернувшись, протянул ее римлянке.

Она вымыла лицо, и Фелинис убедился, что она легко ранена в правый висок.

В это время, три человека, задыхаясь от ужаса подбежали к раненой и вскричали в один голос – Ты ранена?

– Нерей, Ахилл, я избегла, действительно, большой опасности; но я спасена вот этим храбрым чужеземцем.

Она хотела указать им на молодого человека, спасшего ее от неминуемой гибели, но Фелинис, не дожидаясь благодарности, уже возвращался к своему спутнику, ожидавшего его под деревом, с которого он только что спустился.

– Идем отсюда, – сказал Кермор Фелинису, – мы слишком задержались здесь, а у нас мало времени.

И оба чужеземца направились к городу.

Случайная встреча

Две недели спустя после описанных событий оба чужеземца, Кермор и Фелинис следовали по той же дороге, на которой мы уже видели их, из Альбы в Рим. На этот раз дорога была малолюдна: не было на ней ни войск, ни караванов. Встречались только редкие поселяне из окрестных деревень.

День еще только начинался, жара еще не наступила, было само время для путешествий и прогулок по живописным окрестностям Вечного города.

Путники решили немного отдохнуть и обсудить свои дальнейшие планы. Для этого они сошли с дороги и укрылись под деревьями, росшими по обеим ее сторонам.

Примерно в то же время и тоже в сторону Альбы из Рима двигались носилки, которые несли на своих плечах дюжие носильщики. В таких носилках обычно передвигались знатные римляне. Их сопровождала группа слуг или рабов.

Действительно, в носилках находились один мужчина и две женщины, судя по их одежде, принадлежащих к патрицианскому сословию.

Мужчине на вид было лет сорок, он был крепкого, сухощавого сложения, с открытым, приятным лицом. Рядом с ним сидела одна из женщин, видимо его жена. Несмотря на свой возраст, похоже, она была ровесницей своего мужа, она прекрасно сохранилась; лицо ее было приятно и производило глубокое впечатление.

Другая женщина была еще прекраснее. По всему можно было судить об ее добром сердце. Ей было лет двадцать девять-тридцать. Это была та самая римлянка, которую спас Фелинис; на ее правом виске был небольшой шрам – единственный след ранки, которую оставил ей дикий бык.

Взглянув в сторону в ту минуту, когда носилки свернули в лес, простирающийся вдоль дороги, Флавия удивленно вскрикнула и указала своим спутникам на двух остановившихся между деревьями незнакомцев.

– Климент, Домицилла, – сказала она, – вот тот молодой человек, которому я обязана жизнью.

Это были, действительно, Фелинис и Кермор.

– Ты, разумеется, хочешь поблагодарить его за самоотвержение, которое он выказал, спасая тебя? – спросила жена Климента, которую, как и племянницу, звали Флавией Домициллой.

– Да, конечно. Сам Бог навел его на наш путь, лично я уже потеряла надежду найти его.

– Твое чувство мы вполне одобряем и со своей стороны готовы засвидетельствовать твоему избавителю искреннюю благодарность.

Улыбка признательности мелькнула на губах Флавии…

– Однако, – добавила Домицилла, – я не могу себе представить, чтобы этот хрупкий на вид молодой человек мог победить, как ты рассказывала, ужасного быка.

– Но это так; вот доказательство: я жива еще, – отвечала Флавия.

– И слабого из своих созданий Бог наделяет великой силой, – заметил Флавий Климент. – Я позову его, потому что я тоже, как вы, хочу его видеть.

Произнеся эти слова, знатный римлянин, племянник Веспасиана и двоюродный брат Домициана, в то время правителя империи, обратился к идущему около носилок слуге и сказал ему:

– Иди и приведи этих двух чужеземцев, которых ты видишь у опушки леса.

Слуга повиновался.

Между тем, Кермор и Фелинис, заметив носилки, на которых были Климент и его спутницы, удивились не менее, чем эти римляне. Увидев Флавию, молодой человек прошептал:

– Вот женщина, которую я спас.

– Это невозможно, – отвечал старик. – Та, которую ты спас, была простая римлянка, тогда как эта, несомненно, патрицианка.

– Клянусь жизнью, это она; я тотчас узнал ее, – отвечал Фелинис, с удивлением глядя на племянницу Климента и на Домициллу.

Видя сомнения старика, он добавил:

– Погляди на шрам, с трудом заживший на ее правом виске. Это тот самый, который ей нанес бык своим рогом.

– Странно! – сказал Кермор: – значит, спасенная тобою женщина патрицианка. В таком случае, лучше было бы оставить ее на растерзание диким животным.

– Почему?

– Потому что, – отвечал старик с горечью, – даже в лесу нет животных, более кровожадных, чем благородное сословие Рима. Твоя семья и я сам хорошо испытали это. Но мне кажется, что носилки идут по направлению к нам.

– Слуга, действительно, направляется в нашу сторон у.

– Не будем ждать его; мы кончили все наши дела в Альбе; теперь вернемся в город и остережемся от всяких сношений с этими вероломными патрициями, от которых происходят все наши несчастия.