Фелинис. Повесть из истории гонений христиан при Домициане

– Ты консул?

– Да.

– Твое имя?

– Флавий Климент. Это – моя жена, а спасенная вашим рабом, Флавия Домицилла, моя племянница. Этого достаточно, чтобы ты решился удовлетворить нас.

– Мое решение непоколебимо! – отвечал старик.

– Значит, я могу действовать собственною властью?

Кермор окинул консула и его спутниц взглядом, полным гнева и ненависти, и сказал сурово;

– Вот, Флавий Климент, прикажите рабу моему покинуть меня, я ему это позволяю.

Консул обернулся к Фелинису и сказал:

– Раб, ты получаешь свободу, за цену, назначенную моею племянницей, которая и будет передана твоему господину.

– Я отказываюсь! – отвечал Фелинис с досадой.

Климент и его спутницы с удивлением глядели на него.

– Странные вы люди! – сказал консул. – Объясните нам, по крайней мере, что мы можем сделать для вас?

Но вместо ответа Кермор, взяв за руку молодого человека, сказал ему:

– Пойдем.

И они молча удалились.

– Какие необыкновенные люди. Я никогда не встречал подобных! – сказал Климент.

– Тут скрывается какая-нибудь тайна! – заметила Домицилла.

– Вот идут носилки за нами! – сказала Флавия. – Но я не могу так оставить этого молодого раба. Быть может, он и его товарищ ожесточились от несчастий или от вопиющих несправедливостей. Иначе они вняли бы разным доводам.

– Я не согласен с этим! – сказал консул.

– Увидим. Я пошлю Азаэля вслед за ними.

И римлянка, подозвав своего слугу, сказала ему.

– Азаэль, я знаю твою ловкость и благоразумие, сможешь ли ты выследить этих двух незнакомцев, не будучи ими замечен, и узнать, где они живут?

– Конечно.

– Так ступай же. И если ты выполнишь хорошо мое поручение, то я тебя хорошо отблагодарю.

Слуга отправился по следам Кермора и Фелиниса. Но вряд ли ему удалось бы укрыться от них, если бы они не были так заняты разговором.

– Я сразу догадался, что они принадлежат к проклятой породе Флавиев, которая погубила нас, – говорил Кремор.

– Эти догадки справедливы! – отвечал молодой человек. – Значит, консула зовут Флавием Климентом?

– Да, Тит Флавий Климент. Он второй сын брата императора Веспасиана, Флавия Сабина, убитого двадцать лет тому назад, женатого на Плавции, рожденной от брака Авла Плавция и Помпонии Грецины. Я его видал один раз, тогда он был еще юношей, вот почему я его не узнал сразу. Брата его я знал лучше, его звали Флавий Сабин.

– Что сталось с ним?.. Жив ли он?

– Нет.

– Почему ты это знаешь?

– Я узнал вчера. Мне сказали, не объясняя причин, что Домициан велел убить его двадцать лет тому назад. Члены этой презренной семьи пожирают друг друга!

– Кто жена Климента?

– Ее зовут Флавия Домицилла. Ее мать также называлась Домициллой, была дочь Веспасиана и сестра Тита и Домициана. Жена консула приходится племянницей императора. Когда я покидал Рим, ей было не более пяти лет.

– A Флавия… Кто она?

– Племянница Климента, как он сам сказал нам… Если память не изменяет мне, ее тоже зовут Флавией Домициллой. Она дочь сестры Тита Флавия Климента, Флавии Плавтиллы. Родилась она спустя год или два после моего бегства из города. Мать ее умерла немного позже. Это именно Флавия, спасенная тобою три дня тому назад, и была причиной твоего несчастия.

Фелинис сжал губы, и ненависть мелькнула в его глазах. Два чужеземца замолчали.

Три часа спустя после возвращения в город, господин и раб находились в комнате большого шестиэтажного дома.

Комната, довольно большая, была совершенно гола, за исключением нескольких стульев, на одном из которых сидел Фелинис. Повязка с руки была снята, и можно было видеть кровавые раны.

Старик Кермор стоял на коленях перед молодым человеком, напрасно стараясь остановить кровь и положить на раны правильную перевязку. Руки чужеземца тряслись. Его суровое лицо выражало тоску и ужас.

– Начальник нашего народа! – шептал он, – тебя ли я вижу в таком состоянии?

– Это ничего, Кермор. Но я бы был спокойнее, если бы сохранил свой палец, или, если бы эти раны не были получены от руки Флавиев. Мысль моя, что я спас женщину из этой проклятой семьи и был так позорно поражен главою ее, приводит меня в ярость. Неужели мы будем вечно жертвами этого ненавистного рода?

– Терпение! – сказал Кермор, – час мщения не замедлит настать.

– Да! – вскричал Фелинис, – час мщения настанет, я живу этой мыслью. Когда это исполнится, я могу спокойно умереть. С тех пор, как я познал несчастия, я жажду той минуты, когда погибнут наши враги. О, Кермор! какое наслаждение испытаем мы, омочив наши кинжалы в их крови!

Но скоро пылкие слова замерли на устах Фелиниса. Голова его опустилась на грудь и громкое рыдание вырвалось из его груди.

– Что с тобою? – спросил старик.

Молодой человек указал на свою изуродованную руку.

– Сын Масменоя, – сказал молодой человек, волнуясь, – похож был на пантеру, прыгающую между скалами и лесами. Никто лучше не стрелял из лука, никто, не боролся более отважно с врагом на мечах, с рогатиной побеждал диких зверей и никто, кроме него, не укрощал так легко самую дикую лошадь. Несмотря на его молодость и нежное сложение, никто не мог сравняться с ним ловкостью, проворством и силой. Кто похвастается победой над ним?

– Все это верно, – сказал Кермор.

– Увы! – продолжал молодой человек, – теперь сын Масменоя не воин более. Возрадуются враги; птицы будут свободно летать в воздухе, волки, кабаны и медведи будут опустошать стада, и некому будет помешать им в этом! Сын Масменоя отныне способен разве только плести ивовые изгороди или погонять быков.

– Господин, не предавайся таким мрачным мыслям, они подрывают твой дух!

– Оставь меня оплакивать мое горе. Человек с изуродованной рукой не может быть среди воинов. В особенности здесь, в этом проклятом Риме, не иметь возможности владеть ни луком, ни мечом!

– Фелинис, не говори так! – сказал старик. – Рана, которая обесчещивает глупого человека, желающего через нее освободиться от воинских трудов, становится символом славы для человека, получившего ее от своего врага, она вечно напоминает ему об ужасных ударах, которые он должен наносить, чтобы смыть свою обиду. Отомсти за себя! И когда ты появишься среди нашего народа, воины будут приветствовать тебя, а твоя изуродованная рука покажет им, чего тебе стоило добраться до врагов твоей родины и твоего племени.

– Я отомщу за себя! – сказал Фелинис.

– Господин, – возразил Кермор, целуя больную руку Фелиниса, – утешься; ты будешь в состоянии владеть оружием воинов. Правда, я не искусен в перевязывании ран, но они мне кажутся не опасными, и лишь бы только остановить кровь: вервены, священные омелы, которыми снабдили меня наши жрецы, хорошо помогают в этом случае. О, если бы Ардигал был здесь! Ты бы не страдал так!

– Он жил в Риме?

– Да, жил во время моего бегства из этого города, более двадцати лет тому назад! Он, наверное, умер теперь. Однако я поищу его. Бедный Ардигал, если он и жив еще, то очень дряхл. Один он может нас отвести туда, куда ты так страстно стремишься.

– Бог сохранит нам его, постарайся же найти его!

– Сначала я приглашу к тебе лекаря: твои раны должны быть перевязаны.

– Ты мне пригласишь римского лекаря?

– Все равно какого, главное, – чтобы ты выздоровел; время летит, а нам дорога каждая минута.

– Делай, как найдешь лучшим, Кермор.

– Господин, избегай всяких волнений, чтобы опять не пошла кровь; я скоро возвращусь.

Сказав это, старик вышел через потайную дверь в глубине комнаты.

Едва он скрылся, как в комнатке появились две женщины; они были закутаны в широкие плащи.

Это были Флавия и Домицилла.

Азаэль хорошо исполнил данное ему поручение и узнал место пребывания двух чужеземцев.

Тотчас после прихода Азаэля, Флавия со своею родственницей и двумя слугами направились к указанному дому. Оставив слуг на дворе, они собирались уже войти в комнату чужеземцев, как услышали последние слова Кермора и были очень удивлены, когда старик назвал своего раба господином: они никак не могли объяснить себе такую перемену ролей. Тайна, которую они хотели узнать, сделалась еще непонятнее.

Очень возможно, что они бы не осмелились войти в комнату, если бы Кермор не удалился. Суровый старик страшил их более его товарища.

При появлении двух патрицианок Фелинис вздрогнул; гнев и ненависть исказили его лицо. Он не тронулся с места и не произнес ни слова.

– Чужеземец, – сказала Флавия, – ты отказался от должной награды, которую мы предлагали вам, и не будем настаивать; но мы надеемся, что ты не отвергнешь нашу помощь: ты так нуждаешься в ней! Кровь течет из твоих ран, несмотря на перевязку.

Молодой человек горько улыбнулся и, протянув руку, сказал:

– Кто же искалечил меня, как не глава вашей семьи?

– Мы скорбим более всех о жестокости императора, – отвечала патрицианка. – Несмотря на наше с ним родство, мы также не в безопасности от его варварских капризов.

Фелинис молчал.

Флавия, став на колени, хотела взять руку Фелиниса, но он вскочил со стула и вскричал:

– У вас есть, несомненно, привычка заживлять раны, нанесенные вами же. Так откармливаете вы своих рабов для садков и гладиаторов для амфитеатра!

– Нами руководит сострадание к тебе и желание помочь твоему несчастью. Твое сопротивление и упреки не обижают нас. Ты должен очень страдать, а потому позволь нам наложить перевязку на твои раны: мы знакомы с этим искусством.

– Легче изуродовать, чем вылечить, – сказал молодой человек.

– Ты несправедлив к нам! Что худого сделали мы тебе? Разве могли мы предположить, что это случится?

– Цезарь кровожаднее всякого дикого зверя!

– Мы ужасно страдали за тебя, когда он так бесчеловечно поступил с тобою. Я никогда не забуду, что ты сделал для меня.

И она подошла к Фелинису, тронутому кротостью патрицианки; он протянул ей руку и сказал:

– Хорошо. Делайте, что хотите!

Флавия, при помощи Домициллы, обмыла раны, уняла кровь и положила на них уже приготовленную заранее, с удивительной ловкостью, перевязку. Фелинис был тронут этим поступком и с удивлением глядел на двух римлянок, близких родственниц императора, стоявших, как простые служанки, на коленях перед ним.

– Мне описывали патрицианок, – прошептал он, – как женщин без сердца, значит, меня ввели в заблуждение?

– Мы не можем хвалить себя, – отвечала Домицилла. – Однако мы доказали противное.

– Все, что выделаете – необыкновенно; женщины моей родины не согласились бы лечить раба.

– Все люди равны перед Богом, – сказала жена Климента.

– К тому же, – добавила Флавия улыбаясь, – ты не простой раб, потому что человек, которому ты, кажется, принадлежишь, назвал тебя господином.

Фелинис вздрогнул и нахмурился.

– Вы, значит, слышали наш разговор? – спросил он с беспокойством.

– Мы слышали только последние слова старика. Вы говорили о вашем народе; можно узнать, кто вы?

– Я не могу ответить на этот вопрос, – сказал молодой человек, снова впадая в свое обычное бесстрастие.

После нескольких вопросов, на которые Фелинис отвечал уклончиво, две римлянки, заметив целебные травы, оставленные Кермором, спросили его, что это такое, и чужестранец удовлетворил их любопытство. Домицилла и Флавия, прежде чем проститься с раненым, выразили ему еще раз свое участие и рассказали о своем местожительстве. Он проводил их до самой двери и, вернувшись, сел и задумался.

Кермор не замедлил возвратиться, врач должен был прийти вслед за ним.

Взглянув на молодого человека, он заметил его задумчивость, а также и отлично забинтованную руку.

– Тебя навестили в мое отсутствие? – спросил он.

– Они открыли наше жилище, – сказал Фелинис.

– Кто они?

– Домицилла и Флавия.

– Неужели? – вскричал старик.

– Я тебе говорю.

– Ах, зачем меня не было здесь! Они расположили тебя в свою пользу?

– Их нежность, милосердие, приветливость меня тронули, я признаюсь, и ты можешь быть уверен, как и я, что они очень добры.

– Они не лишили тебя решимости? – спросил угрюмо Кермор.

– Отнюдь нет, хотя я и думал, что несправедливо преследовать невинных женщин за преступления отцов их или друзей.

– Фелинис, Фелинис, – сказал старик серьезно, – не доверяй тому, что ты увидишь в Риме, городе всевозможных соблазнов, вертепе всяких пороков и всякого вероломства. Будь всегда настороже против нежностей этих искусных сирен. Если твоя ненависть против Флавиев и наших других смертельных врагов когда-нибудь могла бы ослабнуть, тогда припомни, что я тебе покажу сейчас.

Порывистым движением он сбросил часть своих одежд. Его плечи, спина, грудь были исполосованы широкими глубокими рубцами.

– Смотри хорошенько! – продолжал он, сверкая взором. – Смотри – вот полосы, оставленные на моей коже кнутом римлян. Так они обращались с самыми славными начальниками кенимагетон, триновантов, силуров и многих других могущественных племен нашей родины.

– Довольно, – сказал холодно Фелипис, – Я этого не забуду!..

Примечания