Ирис и Рубин

Глава 1 «Анатомия стойкости»

Пар стлался над черной гладью воды, скрадывая углы и звуки. Шема, погруженный по грудь, пытался расслабить мышцы, гудящие после изматывающего дня в роли разнорабочего в 12-м отряде. Его тело – рост около 178 сантиметров, вес в 68 килограмм, сухое и подтянутое, как у гончей, – идеально отражало его суть: выносливое, функциональное, лишенное лишнего. Волосы русые, чуть короче каре, падали на лоб. Глаза синие, с кольцом абсолютно черного белка вокруг зрачка, что делало взгляд пронзительным и чуждым.

Он услышал её шаги раньше, чем увидел. Не звук, а изменение тишины. Спокойное, властное смещение пространства. Унохана Рецу вошла в воду. Её движение было подобно вхождению в собственное ложе – медленное, церемониальное, полное безмятежной силы. Простое тёмное кимоно осталось на берегу. Вода приняла её, и пар, казалось, потянулся к её тёплому телу.

Она опустилась недалеко от него, позволив воде сомкнуться на ключицах. Длинные чёрные волосы расплылись тёмным ореолом.

– Твоё рейацу… оно нездешнее, – её голос, низкий и бархатный, разрезал влажную тишину. Он не спрашивал, он констатировал факт, как диагноз. – В нём нет страха гибели. Есть принятие. Как у старого дерева, готового к буре. Интересно.

Шема вздрогнул, но не от страха. От точности. Её взгляд, скользнувший по нему, был как луч лазера в тумане – холодный и безошибочный. Он молчал.

– Покажись, – сказала она мягко, но это не была просьба.

Он встал, и вода с плеч потекла по торсу, обнажая спину при тусклом свете бумажных фонарей.

Спина. Это была не просто спина. Это была топография выживания. Через всю её ширину, от лопаток до поясницы, шли ровные, чёткие горизонтальные полосы – шрамы. Не рваные, не случайные. Параллельные линии, будто нанесённые с леденящей душу методичностью. Одни – серебристо-белые и давно зажившие, другие – ещё розоватые, недавние. Спина вся в шрамах типа полосок по горизонтали.

Унохана замерла. Её кроткая, привычная улыбка не дрогнула, но в глубоких, тёмных глазах вспыхнул огонь. Не сострадания. Интереса. Острого, почти клинического.

– Повернись, – скомандовала она, и в её голосе впервые прозвучали нотки того, кто стоит у операционного стола.

Он повернулся лицом к ней. Его тело было холстом, на котором кто-то выводил уроки боли с математической точностью.

– Кто? – спросила она всего одним словом, и в нём было больше любопытства, чем осуждения.

– Прошлое, – коротко бросил Шема. Он не собирался рассказывать. Эти шрамы были его личным обетом, его молчаливым монашеством. Каждая полоса – обещание, которое он сдержал. Или цена, которую заплатил.

Унохана медленно приблизилась. Пар расступился. Она подняла руку, и её длинные, изящные пальцы почти, почти коснулись одной из самых свежих розовых линий на его грудной клетке. Он не отпрянул. Тепло шло от её пальцев, но в нём не было ни капли нежности – лишь чистое, сфокусированное внимание.

– Идеальная глубина, – прошептала она, и в её шёпоте слышалось восхищение мастера, увидевшего безупречную технику. – Рассечение кожи и верхнего слоя мышц, без повреждения крупных сосудов. Максимум боли, минимум необратимого урона. Это… искусство. Жестокое, но искусство.

Она отступила на шаг, и её взгляд скользнул по его лицу, изучая не боль в глазах, а отсутствие ожидания жалости.

– Они сломали тебя? – Нет. – Согнули? – …Определили.

Её губы тронула тень улыбки, иной, чем прежде. Без кротости. С пониманием.

– Я вижу. Ты не жертва. Ты – артефакт. Доказательство того, что дух можно закалять, как сталь, методичными ударами. – Она снова окинула взглядом его шрамы. – Такая дисциплина в причинении страданий… и такая же дисциплина в их принятии. Редкая симметрия.

Она вышла из воды, и капли стекали по её безупречной коже, не оставляя следов. Накидывая кимоно, она обернулась. Её выражение снова стало спокойным, почти материнским, но глаза горели холодным огнём познания.

– Моё имя – Унохана Рецу. Я возглавляю 4-й отряд и лечебное управление. Мы изучаем пределы: пределы тела, пределы боли, пределы исцеления.

Она сделала паузу, давая словам повиснуть в паровом воздухе.

– Если тебе интересно узнать, что скрывается за твоими собственными пределами… приходи. Мы исследуем анатомию стойкости. С научной точки зрения.

И она растворилась в ночи, оставив после себя не пустоту, а вызов.

Шема стоял в остывающей воде, чувствуя, как по его шрамам, этим старым картам боли, бежит странное тепло – не от воды, а от пристального, признающего взгляда. Он не боялся боли. Он её уважал как старого, строгого учителя. Но Унохана… она смотрела на его боль не как на урок, а как на данные. На феномен, достойный изучения. Это было страшнее и… заманчивее.

Что, если она действительно могла показать ему, на что способна плоть и дух, закалённые этими полосами? Не для того, чтобы стать сильнее для кого-то, а чтобы понять саму природу этой силы?

Он вышел, вода стекала с его подтянутого тела, с его истории, высеченной на спине. Он чувствовал себя не обнажённым, а расшифрованным. И где-то в глубине, под шрамами, что-то дрогнуло. Не желание. Любопытство.

А в тени аллеи, возвращаясь в свои покои, Унохана Рецу позволила себе лёгкую, загадочную улыбку. «Артефакт стойкости»… В её коллекции знаний было много образцов страха, ярости, исцеления. Но такой чистый, методичный, молчаливый образец выносливости духа, запечатлённый на плоти… Это была редкая находка. И каждую редкую находку стоит изучить. До самого дна. Просто чтобы увидеть, что скрывается на дне.

Ведь именно на дне, как знала Унохана, обитает самая захватывающая истина.

Глава 2: Кровь и знания

Дверь в одно из вспомогательных помещений 4-го отряда была тяжёлой и глухой. Шема постучал, чувствуя, как холодный металл отдаёт в костяшки пальцев. Внутри пахло антисептиком, сушёными травами и чем-то глубже – озоном после вспышки кидо или свежей, железной кровью.

– Войди, – прозвучал тот же бархатный, всепроникающий голос.

Он вошёл. Комната была просторной, больше напоминала библиотеку алхимика, чем больницу. Полки ломились от свитков, фолиантов и аккуратных рядов стеклянных сосудов с жидкостями всех оттенков красного и бурого. В центре, за широким деревянным столом, стояла Унохана. Она не была в хаори капитана – на ней было простое тёмное кимоно, а волосы были собраны в низкий пучок, открывая строгий овал лица. Её взгляд поднялся от свитка и мгновенно оценил его. Всё его: чуть коротковатое каре русого цвета, падающее на лоб, подтянутую фигуру в простой робе 12-го отряда, спокойную, готовую ко всему позу. И, конечно, ту невидимую карту на спине, которая, он знал, уже была занесена в её умственный каталог.

– Ты пришёл, – констатировала она, и в её глазах вспыхнуло удовлетворение, как у учёного, чей эксперимент пошёл по предсказуемому пути. – Любопытство – лучший мотиватор. Разденься до пояса и встань там.

Она кивнула в сторону свободного пространства у стены, застеленного чистой белой тканью. Никаких сантиментов, никаких лишних слов. Только процесс.

Шема, не колеблясь, скинул верх робы. Воздух комнаты, прохладный, коснулся его кожи и старых шрамов. Он встал спиной к ней, как тогда, в бане, но теперь это был сознательный жест – демонстрация доверия к её профессионализму. Или вызов.

Он услышал её тихие шаги. Потом почувствовал на спине взгляд. Не прикосновение, а именно взгляд – тяжёлый, сканирующий, аналитический.

– Шестнадцать основных полос, – заговорила она, и её голос приобрёл лекторские, размеренные интонации. – Расстояние между ними почти идеально выверено. Рука не дрогнула ни разу. Боль была волнообразной, нарастающей с каждой новой линией… но последующие удары ложились на притуплённую болью кожу. Это не пытка. Это… медитация. Для кого? Для тебя? Или для того, кто это делал?

Он молчал. Это было между ним и тем, чего больше не существовало.

– Хорошо. Молчание – тоже данные, – она обошла его и встала лицом к лицу. Её глаза, тёмные и бездонные, изучали не только шрамы, но и его лицо, ища малейшую гримасу, тень воспоминания. – Теперь покажи мне не свою историю. Покажи мне свою природу. Твоё рейацу чувствуется… густым. Особым. Что ты умеешь, Шема?

Он не удивился, что она узнала его имя. Для неё, вероятно, это было так же просто, как взглянуть на этикетку на колбе.

– Кровь, – коротко сказал он, поднимая руку. Он не стал скрывать. С такой женщиной бесполезно.

– Уточни.

Шема сконцентрировался. На внутренней стороне его предплечья, где кожа была тоньше, выступила капля алой крови, будто просочившись сквозь поры. Она не стекала. Она зависла, дрожа на воздухе. Затем вытянулась в тонкую, идеально ровную иглу длиной с палец, блеснув при свете лампы, как крошечный кинжал из рубина.

В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием фитилей в лампах. Унохана не моргнула. Но в её глазах произошло преображение. Исчезла отстранённость учёного. Взглянуло на него то, что скрывалось под маской кроткого лекаря: древнее, ненасытное существо, одержимое познанием всех форм жизни и смерти.

– Гемокинез… – прошептала она, и в её шёпоте было больше благоговения, чем он когда-либо слышал. Она медленно приблизила своё лицо к игле, изучая её. – Не кидо. Не хадо. Чистая биологическая манипуляция на уровне души. Редчайшая способность. Практически утерянное искусство.

Она выпрямилась, и её взгляд стал острым, как скальпель. – Твои пределы. Каковы они? Объём? Дистанция? Точность? Ты можешь контролировать только свою кровь? Или…

Она не закончила. Вместо этого она резким, точным движением провела собственным ногтем по подушечке своего большого пальца. На безупречной коже выступила капля её крови.

Шема почувствовал её. Боже, как он её почувствовал. Это была не просто жидкость. Это была концентрированная сила, древняя, глубокая, пылающая холодным, нечеловеческим огнём. Его собственная кровь на руке дрогнула, и игла потеряла форму, упав обратно в каплю.

– Попробуй, – приказала Унохана, и в этом приказе не было вызова. Было предложение. Взойти на недостижимую высоту. – Попробуй ощутить её. Просто ощутить.

Он закрыл глаза, вытянув восприятие. Его сознание, привыкшее к знакомой, покорной субстанции в собственных жилах, робко потянулось к той чужой, величественной капле. И коснулось.

В мозгу взорвалась вспышка. Не боль. Знание. Миллионы битв, море пролитой и исцелённой плоти, бездонная глубина мастерства, скука, жажда, тихий, неутолимый голод… Всё это было упаковано в одну крошечную каплю её сущности.

Шема отшатнулся, сделав резкий вдох. Его собственная кровь на руке впиталась обратно в кожу, не оставив следа. Он стоял, широко открыв глаза, глядя на неё уже совсем по-другому. Не как на красивую, опасную женщину-капитана. А как на стихию. На живую, дышащую катастрофу в человеческом обличье.

Унохана наблюдала за его реакцией, медленно поднося палец к губам и слизывая с него собственную каплю крови. Жест был одновременно интимным и пугающе отстранённым.

– Так… – протянула она, и её губы тронула та самая улыбка, что не обещала ничего доброго. Улыбка Первого Кенпачи. – Ты чувствителен. Хорошо. Значит, есть что калибровать.

Она подошла к столу и взяла пустой пергамент. – Твои тренировки в 12-м отряде бесполезны для твоего дара. Они учат грубой силе, а твоя сила требует хирургической точности и глубочайшего понимания плоти. Того, чему не учат нигде, кроме как здесь.

Она написала что-то быстрым, уверенным почерком и протянула ему. Это был пропуск и расписание.

– Начиная с завтрашнего дня, ты будешь приходить сюда после своих основных обязанностей. Мы начнём с основ: анатомия, физиология, фармакология ядов и антидотов. Ты должен знать тело, которое собираешься контролировать, лучше, чем оно знает себя. А потом…

Она снова посмотрела на него, и в её взгляде заиграли огоньки. – …Потом мы начнём экспериментировать. Найди предел своей крови. А я найду предел твоей способности к обучению и боли. Это будет… взаимовыгодное сотрудничество.

Шема взял пропуск. Бумага была тёплой от её прикосновения. – Почему? – спросил он наконец. – Зачем вам это?

Унохана повернулась к окну, за которым садилось багровое солнце Серёй. – Мир забыл истинную цену жизни и смерти. Он играет в битвы, не понимая их сути. Твой дар… и шрамы, которые его сопровождают… они напоминают о древней истине. Кровь – это жизнь, боль – её учитель, а контроль над обоими – высшая форма власти. Мне интересно, сможешь ли ты, с твоей… дисциплиной, достичь в этом мастерства. Или сломаешься, пытаясь. В любом случае, данные будут бесценны.

Она обернулась, и её лицо снова стало кротким и спокойным, лицом лекаря. – До завтра, Шема. Не опаздывай.

Он вышел, сжимая в руке пропуск. Его спина, испещрённая старыми линиями боли, горела под взглядом, который, как он знал, следил за ним до самого выхода. Это не было страшно. Это было… правильно.

Он шёл по улице, и в его жилах будто звенела эхо-капля её крови – призыв, обещание и предупреждение. Он выбрал не просто обучение. Он выбрал ученичество у самой сути насилия и исцеления. И где-то в глубине, под шрамами, что-то дремавшее долгие годы – нездоровое, опасное любопытство к собственным границам – наконец проснулось.

А в лаборатории Унохана Рецу, глядя на дверь, за которой он скрылся, позволила себе полноценную, безжалостную улыбку. «Гемокинетик…» Прошло века с тех пор, как она видела такого. И этот был… особенным. Не сырым талантом, а уже обработанным материалом, готовым к тончайшей огранке. Она с нетерпением ждала завтра. Ждала, чтобы начать вскрывать его слой за слоем – сначала знаниями, а потом, возможно, и чем-то более острым. Чтобы увидеть, что за существо скрывается под кожей, под шрамами, под покорной кровью. И сможет ли оно выдержать вес её внимания.

Глава 3: Первый урок

Воздух в комнате пахнет медовой хвоей и медью. Шема стоит посреди застеленного белым полотном пространства, босиком, в лёгких тренировочных штанах. Его верх обнажён, и шрамы на спине кажутся ещё более рельефными при ярком, безжалостном свете целебных ламп. За неделю он уже освоил базовые схемы кровообращения всех основных рас Серёй, фармакологию двадцати смертельных ядов и их противоядий. Унохана не тратила времени.

Сегодня – первый практический урок. Она наблюдает за ним с края комнаты, облачённая в белый медицинский халат поверх кимоно – парадоксальный символ её двойственной сути.

– Теория – это скелет, – начинает она, её голос ровный, как лезвие. – Но сила живёт в плоти и крови. Покажи мне свой базовый контроль. Держи.

Она метким, несильным броском швыряет ему тонкий деревянный брусок. Шема ловит его левой рукой. Не меняя выражения лица, он сосредотачивается. На его правой ладони выступает капля крови и мгновенно формируется в лезвие-бритву длиной с палец. Одним плавным движением он проводит им по бруску. Часть древесины бесшумно отделяется, срез идеально гладкий, будто отшлифованный.

– Адекватно, – комментирует Унохана, и в её тоне звучит не похвала, а констатация факта. – Но это контроль. А не манипуляция. Твои глаза.

Он поднимает взгляд. При ярком свете становятся видны детали, которые можно было упустить при тусклом освещении бани: его глаза – синие, холодные, как горное озеро, но с кольцом абсолютно чёрного белка вокруг зрачка. Это делает его взгляд пронзительным, чуждым, будто он постоянно смотрит в узкую щель на мир.

Унохана подходит ближе, нарушая ту самую дистанцию в двадцать-тридцать сантиметров. Она изучает его глаза так же пристально, как изучала шрамы. – Интересная пигментация. Побочный эффект дара? Или его причина? – Она смотрит прямо в эти синие глубины. – И второе. Гипноз. Покажи.

Шема не отводит взгляда. Он позволяет внутреннему механизму пробудиться. Его зрачки не расширяются. Они будто углубляются, а чёрное кольцо вокруг них становится чуть более выраженным, вибрирующим. Взгляд теряет фокус на её радужке, обращаясь внутрь, к самому источнику сознания. Он не пытается ничего навязать. Он просто демонстрирует инструмент, создавая вокруг себя едва уловимую ауру пристального, подавляющего внимания, которая заставляет любое живое существо замирать, как кролик перед удавом.

Унохана не моргает. Она анализирует. Через секунду её губы растягиваются в тонкую, одобрительную улыбку. – Ненасильственный, основанный на доминировании внимания. Не грубый ментальный взлом, а… предложение подчиниться. Изящно. Опаснее, чем кажется.

Она отступает, разрывая контакт. – А теперь главное. Чужая кровь.

Она достаёт небольшой стеклянный флакон. Внутри – алая жидкость. – Кровь рядового члена 11-го отряда. Не особо сильная, но чуждая тебе. Попробуй смешать.

Шема принимает флакон. Он знает теорию. Чтобы управлять чужой кровью, нужно сначала сделать её «своей» на мгновение, подавив чужеродную духовную сигнатуру своей собственной, более сильной волей. Для этого требуется физический контакт и энергетический выброс. Он прокалывает палец на левой руке своей же кровяной иглой. Капля его крови повисает в воздухе. Затем он открывает флакон и выливает чужую кровь ему на ладонь. Две субстанции соприкасаются.

На его лице появляется напряжение. Синие глаза сужаются. Он фокусируется, вливая свою рейацу, свою волю в смесь на ладони. Сначала ничего. Потом чужая кровь начинает шевелиться, подражая движениям его собственной капли. Она вытягивается в неуклюжее подобие нити, дрожит и снова опадает. Пот стекает по его виску. Шрамы на спине будто темнеют.

Признаки перегрузки начинают проявляться: кожа на его лице и груди теряет румянец, становясь мертвенно-бледной, а в глубине его синих глаз, вокруг зрачков, вспыхивают точечные алые искры.

– Достаточно, – раздаётся команда Уноханы.

Шема с сильным выдохом прекращает попытку. Смешанная кровь падает с его ладони на белое полотно, оставляя грязно-розовое пятно. Он тяжело дышит, откидывая со лба прядь русых волос, которые уже кажутся чуть более тусклыми. Алые искры в глазах гаснут, бледность медленно отступает.

Унохана наблюдает за этим процессом восстановления с холодным интересом биолога. – Хорошо, – говорит она, и в её голосе звучит редкое для неё удовлетворение. – Физиологические маркеры перегрузки чётко выражены: вазоконстрикция (бледность), локальный разрыв капилляров в сосудистой оболочке глаза (эффект «красных зрачков»), временное истощение рейацу, влияющее на пигментацию волос. Всё обратимо. Значит, урон не критический, а системный. Твоё тело приспособилось платить определённую цену за использование дара.

Она подходит и поднимает его ладонь, изучая её, хотя следов крови уже нет – его собственная кровь впиталась обратно. – Твоя главная слабость – необходимоность физического контакт для ассимиляции. В бою с равным противником у тебя не будет на это времени. Значит, нужно либо работать на опережение, либо найти способ дистанционного «заражения».

Она отпускает его руку и смотрит ему прямо в глаза, её собственный взгляд теперь полон бездонной, пугающей серьезности. – Ты – не боец в общепринятом смысле. Ты – диверсант. Токсиколог. Психохирург. Твоё оружие – близость, доверие и секундная потеря бдительности. Гипноз, чтобы обездвижить. Собственная кровь как носитель яда или инструмент для тонкой работы. Кровь врага… как последний, абсолютный контроль.

Она поворачивается к столу, где лежат свитки с древними символами. – Следующая неделя: углублённое изучение нервной системы и психотропных веществ. А также… мы начнём практиковать твою устойчивость к гипнозу и ментальным атакам. Чтобы подчинять других, ты сам должен быть неколебим. И для этого…

Она оборачивается, и в её улыбке появляется тот самый, древний голод. – …тебе нужно познакомиться с истинной глубиной чужого сознания. Начиная с моего. По кусочкам.

Шема чувствует, как холодок пробегает по спине. Это уже не просто обучение. Это предложение войти в самое логово зверя. Но его синие глаза с чёрным ободком горят не страхом, а тем же холодным, аналитическим интересом. Он кивает.

– Я готов.

Унохана медленно отводит взгляд, скрывая вспышку абсолютного, безжалостного удовольствия. «Идеально», – думает она. «Материал не ломается. Он гнётся, адаптируется и жаждет давления. Скоро мы узнаем, сможет ли его гипноз коснуться края моего сознания… и что останется от него, когда он встретится с тем, что я там храню».

Урок окончен. Но настоящая тренировка только начинается. И Шема, покидая лабораторию, уже чувствует на себе не взгляд учителя, а взгляд испытателя, который готовит для него самый сложный и опасный эксперимент из всех – встречу с самой бездной.

Глава 4: Прививка и заражение

Воздух в подвальном зале прохладен и стерилен. Шема стоит напротив манекена из спрессованной рисовой соломы, обтянутого прочной тканью, имитирующей кожу. Его тело в движении – это отточенная механика. Ничего лишнего. Русые волосы, чуть отросшие, прилипли к вискам от пота. Он делает взмах рукой. Из пор на его костяшках вырываются три тонких, алых шипа. Не иглы, а именно кинжалы, длиной с ладонь, с лёгким изгибом и четко выраженным лезвием и рукоятью из сгущенной крови. Они летят бесшумно, с гибельной точностью, и вонзаются в манекен: в шею, в солнечное сплетение, в бедренную артерию.

– Слишком медленно, – раздаётся голос Уноханы с затемнённой галереи. Она наблюдает, как всегда, – абсолютный аналитик в тени. – Формирование снаряда занимает 0,3 секунды. В бою с капитаном или лейтенантом это вечность. Кинжалы должны рождаться уже в полёте.

Шема кивает, не отводя взгляда от мишени. Он концентрируется на одном из кинжалов, торчащем из «шеи» манекена. Его синие глаза с чёрным ободком сужаются. Он не просто вонзил своё оружие – он инфицировал цель. Кровь из кинжала уже смешивается с соком соломы, имитируя процесс.

– Теперь контроль, – командует она.

Шема выдыхает и протягивает руку. Манекен начинает неестественно дёргаться. Его «рука» поднимается, пальцы из соломы сжимаются в кулак. Шема ведёт её плавно, но на лбу выступает испарина. Контроль над чужим телом через привитую кровь требует чудовищной концентрации и духовного давления. Кожа его лица начинает терять цвет, становясь фарфорово-бледной.

– Удерживай. И извлекай, – голос Уноханы звучит как холодный душ.

Шема сжимает свою протянутую руку в кулак. Из «ран» на манекене, а также из его «рта» и «глазниц» вытягиваются тонкие, багровые нити. Это не только его собственная кровь, возвращающаяся, но и «заражённая» субстанция цели. Нити сливаются в воздухе перед ним, формируясь сначала в щит-ротангу размером с тарелку, а затем перетекая в длинный, гибкий хлыст. Он щёлкает им, и хлыст с тихим свистом разрезает другой манекен пополам. Затем он отпускает контроль. Хлыст и щит растворяются в тумане, а его кровь, выполнив работу, тонким красным туманом втягивается обратно в поры его кожи.

Он тяжело дышит, опираясь руками о колени. Признаки перегрузки налицо: мертвенная бледность, в глазах – алое свечение, как тлеющие угольки. Русые волосы у висков кажутся почти прозрачными.

Из тени выходит Унохана. Она не хвалит. Она осматривает. – Лучше. Коэффициент полезного действия вырос на пятнадцать процентов. Ты научился забирать у цели не только контроль, но и массу для собственных нужд. Эффективно.

Она подходит ближе, чем обычно. Нарушает ту самую дистанцию в двадцать-тридцать сантиметров. И смотрит ему в глаза, в эти синие озёра, где плавают алые искры перегрузки.

– Но физическая усталость – не главный лимит. Лимит – здесь.

Она касается пальцем его виска, прикосновение холодное и безличное. – Контроль над другим сознанием, даже на таком примитивном уровне, истощает не тело, а душу. Ты чувствуешь отзвук чужой воли, пусть и подавленной. Это оставляет… осадок.

И тут происходит нечто новое. Шема, всё ещё отдышиваясь, поднимает на неё взгляд. И в этом взгляде, сквозь усталость и алые блики, проскальзывает нечто личное. Не благодарность ученика. Не страх подопытного. Что-то глубже, сложнее. Внимание, которое он ей уделяет, уже не укладывается в рамки «ученик-мастер». Он ловит себя на том, что изучает не только её техники, но и плавность её жестов, оттенок её тихого голоса в разных ситуациях, ту редкую, истинную улыбку, которая является лишь на мгновение, когда эксперимент превосходит ожидания. Это чувство – почти забытое, давно задавленное необходимостью выживать и подчиняться – начало прорастать сквозь шрамы и дисциплину, как первый хрупкий росток сквозь асфальт. Привязанность. Возможно, больше.

Унохана замечает это. Её аналитический ум регистрирует микросмещение его рейацу, едва уловимую теплоту в энергии, обычно холодной и сфокусированной, как скальпель. Она не отстраняется. Наоборот, её взгляд становится ещё более пристальным, как будто она обнаружила новый, неописанный симптом.