История инквизиции в средние века. Том первый — Происхождение и процедура инквизиции

Так римская курия была предметом ужаса для всех, кто с ней соприкасался. Гильдеберт Манский изображает чиновников курии как продающих правосудие, задерживающих решения под тысячей предлогов и в конце концов, забывающих о своих обязательствах, когда больше нет денег, чтобы их подкупить. «Они были камнем, чтобы понимать, деревом, чтобы судить, огнём, чтобы гневаться, железом, чтобы прощать; лисами, чтобы обманывать, быками по гордости и минотаврами по своей привычке всё пожирать». Столетие спустя Роберт Гроссетест прямо говорил Иннокентию IV и его кардиналам, что курия является источником всего позора, который делает священство стыдом и позором для христианства. Полтора века спустя те, кто лучше всего знал римскую курию, заявляли, что она не изменилась.

Когда таков был пример, подаваемый главой Церкви, было бы очень удивительно, если бы многие епископы не пользовались всеми случаями, чтобы стричь свои стада. Пётр Кантор, свидетель, достойный всяческого доверия, заявляет, что они не ловцы душ, а ловцы денег, и что у них на службе тысяча хитроумных обманов, чтобы опустошать карманы бедных. ««У них есть», — говорит он, — три крючка, чтобы ловить свою добычу в глубоких водах — исповедник, ответственный за попечение о душах; диакон, архидиакон и другие священники, которые служат интересам прелата честными или нечестными средствами; наконец, сельский священник, который выбирается по его умению эксплуатировать бедных и приносить их добычу своему господину». Эти должности часто сдавались в аренду, и право мучить и грабить народ продавалось тому, кто больше даст. Все эти люди вызывали всеобщую ненависть, о чём свидетельствуют многие анекдоты. Один церковнослужитель проиграл в игру всё своё состояние, за исключением пяти су; обезумев от ярости, он воскликнул, что охотно отдаст то, что у него осталось, тому, кто научит его, как наиболее тяжко оскорбить Бога. Один из присутствующих был признан достойным получить сумму за то, что сказал: «Если вы хотите оскорбить Бога хуже всех других грешников, станьте чиновником или епископским сборщиком!» «Раньше, — продолжает Пётр Кантор, — было некоторое приличие в присвоении имущества богатых и бедных; но теперь всё делается публично и открыто, с помощью множества обманов и новых способов вымогательства». «Чиновники прелатов не только их пиявки, которые сосут, чтобы потом быть выжатыми, но они фильтры вина их грабежей, оставляя себе осадок греха».

Этот взрыв праведного возмущения доказывает, что главным орудием поборов и угнетения служила судебная власть епископата. Правда, крупные доходы поступали от продажи церковных должностей и взимания пошлин за всевозможные официальные акты; правда и то, что многие прелаты без стеснения извлекали грязную выгоду из безнравственности, столь распространённой среди целибатного духовенства, требуя подати, называемой cullagium (подать за сожительство), после уплаты которой священник мог жить в мире со своей сожительницей. Но несомненно, что духовная юрисдикция была источником наибольших прибылей для прелатов и причиной наибольшей нищеты для народа. Даже в светских судах штрафы, взыскиваемые по итогам процессов, составляли важную часть доходов сеньоров; тем более в церковных судах, которые охватывали всю духовную юриспруденцию и большую часть светской, было обильное поле для сбора. Так, как говорит Пётр Кантор, таинство брака становилось предметом насмешки для мирян из-за продажности епископских чиновников, которые заключали и расторгали союзы, чтобы наполнить свои карманы. Предлог для расторжения брака естественно искали в сложном арсенале законов о запрещённых степенях родства.

Другим плодотворным источником вымогательств было отлучение. Если несчастный сопротивлялся несправедливому требованию, его отлучали, и он должен был затем заплатить не только то, что с него неправо требовали, но и штраф, чтобы его отлучение было снято. Всякая задержка в повиновении вызовам суда Официала влекла за собой отлучение и последующие вымогательства.

Там, где было так выгодно для некоторых создавать трудности, не упускали ни одного случая их породить, к великому ущербу бедного народа. Когда священник вступал во владение бенефицием, его заставляли поклясться, что он не закроет глаза ни на одну ошибку, совершённую его прихожанами, но позаботится о том, чтобы виновные были привлечены к ответственности и оштрафованы; он должен был также обязаться не позволять, чтобы ссоры или тяжбы решались полюбовно. Хотя декреталия постановила, что клятвы, данные с этой целью, недействительны, епископы продолжали их требовать. Как пример этих злоупотреблений приводят историю ребёнка, который, играя, случайно убил своего товарища стрелой. Отец убийцы был богатым человеком, и воспротивились тому, чтобы он полюбовно примирился с отцом жертвы. Пьер де Блуа, архидиакон Бата, вероятно, не ошибался, когда описывал епископских ординариев как гадюк беззакония, превосходящих злобой всех змей и всех василисков, как пастырей не овец, но волков, всецело преданных злобе и грабежу.

Продажность многих епископских судов была ещё более эффективной причиной нищеты народа и, следовательно, враждебности по отношению к Церкви. Характер юридических прений и характер адвокатов, которые выступали перед этими судами, ясно виден при изучении реформы, предпринятой в 1231 году Руанским собором. Тогда адвокатов просили обязаться присягой не похищать дело противной стороны, не представлять подложные документы или ложные свидетельства. Судьи были на уровне адвокатуры. Они не отступали ни перед каким вымогательством, чтобы вытянуть до последнего су всю наличность тяжущихся, и когда мошенничество становилось слишком очевидным, они заменяли себя подчинёнными, которые работали на их счёт. Случилось, что аббатство Андрес поссорилось с материнским домом Шарру; последний дал знать аббатству, что оно может потратить перед любым судом сто марок серебра против десяти у своего противника; и действительно, после десяти лет тяжб, включая три апелляции в Рим, аббатство Андрес оказалось обременённым огромным долгом в 1400 парижских ливров, помимо того, что детали процедуры свидетельствуют о самой бесстыдной коррупции. Римский двор подавал пример другим, и его репутация в этом отношении отражается в похвале, оказанной папе Евгению III; ему ставят в заслугу, что он отверг приора, который хотел начать дело перед ним, предложив марку золота!

Другой вид угнетения вдохновлялся более высокими мотивами и давал лучшие результаты, но не менее страшным бременем ложился на массу народа. Именно к тому времени относится введение обычая строить великолепные церкви и аббатства, украшенные витражами и самыми роскошными украшениями. Эти здания были, без сомнения, выражением горячей веры, но ещё больше они были проявлением гордости прелатов, руководивших их строительством. В нашем восхищении этими знаменитыми памятниками мы не должны забывать ужасные усилия и страдания, которые они наложили на крепостных и крестьян. Пётр Кантор утверждает, что их возводили ценой поборов с бедных, с помощью гнусных прибылей ростовщичества, посредством лжи и обманов, практикуемых quaestuarii или продавцами индульгенций; он добавляет, что большие суммы, потраченные таким образом, были бы полезнее для выкупа пленных и помощи несчастным.

Вряд ли можно было надеяться, что прелаты того рода, которые занимали тогда кафедры Церкви, посвятили себя истинным обязанностям своей должности. На первом месте среди этих обязанностей была проповедь, распространение среди верующих учений веры и морали. Поистине, обязанность проповедника была главным образом епископской функцией; епископ был единственным человеком в епархии, уполномоченным её осуществлять; приходской священник не получал необходимого образования, и правила не позволяли ему проповедовать без особого разрешения его начальника. Но беспокойные и воинственные прелаты того времени думали совсем о другом и, впрочем, были совершенно неспособны к проповеди. В 1031 году Лиможский собор выразил желание, чтобы народу проповедовали не только в епископской церкви, но и в других церквях, когда воля Божья вдохновит на эту задачу компетентного доктора. Но Церковь оставалась бездеятельной, пока распространение ереси не заставило её признать неблагоразумие, которое она совершала, пренебрегая столь эффективным источником влияния. В 1209 году Авиньонский собор приказал епископам проповедовать чаще и прилежнее, чем в прошлом; когда представлялся случай, нужно было поручать эту задачу «честным и благоразумным» людям. В 1215 году великий Латеранский собор признал, что епископы, обременённые неотложными делами, не имеют досуга часто проповедовать сами; он потребовал, чтобы они находили и оплачивали из своих средств людей, чьей функцией было бы посещать приходы и назидать народ как словом, так и примером. Подобные призывы производили мало эффекта; поле проповеди оказалось почти полностью предоставленным еретикам, пока братья-проповедники не начали свою работу, к великому неудовольствию епископов.

Инквизитор-трубадур Изарн не стесняется заявить, что Инквизиция никогда бы не распространилась, если бы были хорошие проповедники, чтобы ей противостоять, и что без доминиканцев с ней никогда бы не справились.

Низшая часть духовенства вряд ли могла иметь больше моральной ценности, чем епископат. Бенефиции большей частью находились в распоряжении епископов, хотя предоставление многих других зависело от светских сеньоров; некоторые религиозные корпорации обладали особыми правами патроната, и многие из них заполняли путём кооптации образовывавшиеся вакансии. Однако, какой бы властью ни зависело предоставление, результаты на практике были почти одинаковыми. Все жалуются в то время, что бенефиции открыто продаются или даются по протекции, без дознания о качествах или способностях просителя. Сам святой Бернард в 1151 году ходатайствовал о должности препозита для ничего не стоящего молодого человека, который был племянником его друга, епископа Осерского; поразмыслив, он испытал угрызения совести и отозвал свою просьбу, что мог сделать тем легче, что его друг, умирая, оставил не менее семи церквей своему возлюбленному племяннику.

В том же году он отказал графу Тибо Шампанскому в бенефиции, который этот могущественный человек просил для своего сына, ещё ребёнка; но просьба, адресованная святому Бернарду, доказывает, как привыкли тогда давать бенефиции по протекции — когда их не продавали.

По правде говоря, каноническое право было полно превосходных предписаний относительно добродетелей и способностей, требуемых от кандидатов; но на практике эти предписания оставались мёртвой буквой. Папа Александр III однажды вознегодовал, узнав, что епископ Ковентри имел обыкновение давать церкви детям младше десяти лет; но всё, на что он осмелился, — это приказать, чтобы приходы были поручены компетентным викариям, пока обладатели не достигнут требуемого возраста, который он сам установил в четырнадцать лет. Другие папы, более милостивые, снизили до семи лет возраст, требуемый для владения простыми бенефициями или пребендами.

Что касается злоупотреблений патроната, нельзя было ожидать, что римская курия положит им конец, ибо она сама была ими заражена. Армия угодников и паразитов, которых она укрывала, постоянно подстерегала богатые бенефиции во всех странах Европы, и папы непрестанно писали епископам и капитулам, прося места для своих друзей [2].

В такой системе неизбежным следствием было злоупотребление множественностью бенефициев, со всеми вытекающими неудобствами. Напрасно папы и реформаторские соборы издавали конституции, чтобы их запретить; напрасно негодующие моралисты осуждали их скандалы, одинаково пагубные для блага душ, для временных доходов и для уважения к церквям. Запрещённые каноническим правом, множественности, как и все злоупотребления, были источником прибыли для римской курии, всегда готовой даровать диспенсации, когда держатели множественностей боялись, что кто-то вмешается в их дела. Ими можно было также пользоваться в политических целях, как когда Иннокентий IV в 1246 году разрушил угрожающую коалицию французских дворян умелым использованием этих диспенсаций.

Фактически находились учёные доктора теологии, чтобы поддерживать законность этого злоупотребления; это сделал, например, около 1238 года в публичной дискуссии канцлер Парижского университета магистр Филипп, который сам был известным плюралистом. Его судьба, однако, послужила предостережением для других. На смертном одре его друг Гийом Овернский, епископ Парижский, убеждал его отказаться от всех своих бенефициев, кроме одного, обещая возместить ему эту жертву, если он выздоровеет. Филипп отказался по той причине, как он говорил, что хотел узнать, влечёт ли множественность бенефициев осуждение. Любопытство схоласта было удовлетворено. Вскоре после его смерти тень явилась доброму епископу во время молитвы, объявила себя душой канцлера и заявила, что она осуждена навсегда [3].

Духовенство, набранное таким образом и подверженное таким влияниям, не могло, за исключением отдельных случаев, быть ничем иным, как бичом для людей, находившихся под его духовным руководством. Бенефиций, приобретённый за наличные деньги, рассматривался как простое вложение, из которого нужно было извлечь как можно больше прибыли путём поборов и других махинаций, сводя к минимуму собственные обязанности христианского пастыря.

Одним из самых плодотворных источников недовольства и ссор был вопрос о десятинах. Эта угнетающая форма налогообложения, усугубляемая жадностью сборщиков, давно порождала смуты. Это было величайшим препятствием для усилий Карла Великого обратить саксов, и мы увидим, что этот институт был причиной в XIII веке безжалостного крестового похода против фризов. В некоторых местностях сопротивление народа стало таким, что неуплата десятин была квалифицирована как ересь. Повсюду мы видим, что вопрос о десятинах сталкивает пастыря с его стадом и вызывает бесконечные тяжбы между теми, кто считает себя вправе ими пользоваться. Отсюда целая отрасль канонического права, предназначенная для урегулирования этих споров. Карлейль утверждает, что ко времени Французской революции перед судами было не менее шестидесяти тысяч дел о десятинах. Раньше десятину делили на четыре части: одну для епископа, другую для приходского священника, третью для церковной фабрики и четвёртую для бедных. Но в то время, о котором мы говорим, жажда земных благ была такова, что епископ и священник брали каждый как можно больше, оставляя церкви мало, а бедным — ничего (1).

Та часть десятины, которую священник удерживал для себя, редко была достаточной для его нужд, тем более что он часто жил в беспорядке и подвергался жадности своих начальников. Поэтому та форма симонии, которая состоит в продаже таинств, вскоре стала всеобщей. Исповедь, которую тогда сделали обязательной и на которую священник имел монополию, открывала широкое поле для вымогательств всякого рода. Некоторые исповедники, правда, низко ценили таинство покаяния и давали отпущение всякого греха в обмен на курицу или пинту вина; но другие были более требовательны.

Современник рассказывает, что Эйнхардт, священник из Зоста, строго упрекнул одного из своих прихожан, который, готовясь к Пасхе, исповедался, что согрешил невоздержанием в Великий пост; он потребовал с него восемнадцать денье, цену восемнадцати месс за его душу. Другой пришёл сказать Эйнхардту, что в течение Великого поста он воздерживался от общения с женой; тотчас он был подвергнут такому же штрафу, цене восемнадцати месс, потому что упустил случай зачать ребёнка, как было бы его обязанностью. Оба прихожанина должны были продать свои урожаи заранее, чтобы найти необходимые деньги. Случай распорядился так, что они встретились на рыночной площади и сравнили записки, которые священник им выдал. Они подали жалобу декану и капитулу Сен-Патрокля, и дело получило огласку, к великому соблазну верующих. Но доходная карьера Эйнхардта не была прервана из-за такой малости!

Все священнические функции должны были таким образом приносить доход. Священник отказывался совершать брак или похороны, если требуемые суммы не были уплачены заранее; даже евхаристия давалась причастникам только в том случае, если они предлагали то, что называлось приношением. Чтобы понять серьёзность последнего факта, нужно встать на точку зрения тех людей, которые все безоговорочно верили в пресуществление. Поэтому Пётр Кантор прав, когда говорит, что священники его времени хуже Иуды Искариота, который продал тело Господа за тридцать денье; они делают то же самое каждый день... за одно денье.

Кроме того, многие священники нарушали правило, запрещавшее, за особыми исключениями, служить более одной мессы в день; те, кто хотел казаться соблюдающим его, придумали хитроумную комбинацию: повторяя интроит, они делили одну мессу на полдюжины частей и получали приношение за каждую.

Если на каждом повороте своего существования верующий был таким образом подвержен поборам, жадность духовенства не останавливалась перед его смертным одром; даже его труп имел рыночную стоимость для вампиров, которые за него спорили. Последние таинства, необходимые для спасения души, часто отказывались преподавать священником, если он не получал в обмен какой-либо предмет, принадлежащий умирающему, например, простыни с его постели. Но вероятно, это злоупотребление не было частым. Гораздо более распространённым был обычай эксплуатировать ужасы Страшного суда путём вымогательства завещательных отказов, предназначенных для благочестивых целей. Известно, что большая часть имущества Церкви была накоплена таким образом; уже с IX века раздавались жалобы по этому поводу. В 814 году Карл Великий, созвав провинциальные соборы по всей своей империи, спросил прелатов, могут ли они действительно утверждать, что отреклись от мира, тогда как они не перестают стремиться обогащаться, обещать небо и угрожать адом, чтобы добиться того, чтобы простые и невежественные люди лишали наследства своих естественных наследников, которые затем предавались нищете, ведущей их к воровству и преступлению. На этот вопрос Шалонский собор в 813 году ответил каноном, запрещающим эти практики и напоминающим духовенству, что Церковь должна помогать бедным, а не грабить их. Турский собор ответил, что он провёл дознание и не смог обнаружить ни одного человека, жалующегося на то, что его лишили наследства. Реймский собор благоразумно обошёл дело молчанием, а Майнцский собор обязался заставить вернуть таким образом присвоенное имущество его законным владельцам. Эффект этого вмешательства длился недолго; Церковь продолжала делать деньги на ужасах умирающих, и в конце концов около 1170 года Александр III постановил, что никто не может составить действительное завещание без присутствия священника своего прихода. В некоторых местностях нотариус, составлявший завещание в отсутствие священника, отлучался, и тело завещателя не могло быть погребено по-христиански. Чтобы оправдать эти злоупотребления, иногда ссылались на необходимость помешать еретику завещать своё имущество другим еретикам; но тщетность этого аргумента подтверждается тем фактом, что рассматриваемое правило было обнародовано несколько раз в странах, где ересь была неизвестна. Иногда также жаловались, что приходские священники использовали для личных нужд отказы, учреждённые в пользу благочестивых фондов.

Даже после смерти Церковь не отказывалась от своего права контроля и выгод, которые она из него извлекала. Всеобщим обычаем было завещать значительные суммы для практик, которыми Церковь якобы облегчала муки чистилища; приношение во время похорон было не менее обычным. В результате даже охрана тел умерших становилась источником значительных доходов, и приход, где грешник жил и где он умер, претендовал на право на его останки. Случалось, что какой-нибудь монастырь получал в последний момент от умирающего, что его тело будет передано в его руки — серьёзное посягательство на права прихода и источник скандальных ссор, порождаемых налогами, предусмотренными за похороны и чтение месс. Уже в V веке папа Лев Великий не стеснялся осуждать в самых суровых выражениях жадность монастырей, которые приглашали людей разделить их уединение в надежде воспользоваться их щедротами, в ущерб приходскому священнику, таким образом обманутому в его законных ожиданиях. Лев предписал в связи с этим компромисс, по условиям которого половина имущества, приобретённого таким образом монастырём, должна была быть присуждена церкви умершего, даже если он был введён в монастырь только после смерти. Приходские церкви в конце концов стали требовать тела своих прихожан как неотчуждаемую собственность и отказывать умирающим в праве выбирать место погребения. Потребовалось несколько папских решений, чтобы положить конец этим необоснованным требованиям; но решения Рима всегда уступали церквям часть суммы — четверть, треть или половину, — которую умерший отложил для спасения своей души. В некоторых местах приходская церковь претендовала на право получать определённые суммы при смерти любого из своих прихожан; пришлось в 1240 году Вустерскому собору постановить, что, когда вдова и сироты будут доведены до нищенства уплатой этого налога, Церковь милосердно удовольствуется третью имущества, оставленного умершим, уступив две другие трети семье. В Лиссабоне последние утешения религии отказывались тем, кто не завещал Церкви часть своего имущества, обычно оцениваемую в треть. Другие местные обычаи приписывали священнику собственность носилок, на которых тело несли в церковь. В Наварре закон регулировал стоимость дара, который неимущие должны были предлагать Церкви за заупокойную мессу; это были, в случае крестьянина, две меры пшеницы. В случае кабальеро приношение включало боевого коня, доспехи и драгоценности. Часто случалось, что этот обременительный налог покрывался королём в знак почтения к памяти какого-нибудь доблестного рыцаря. Важность этих поборов видна из того факта, что в 1372 году Карл II Наваррский заплатил францисканскому хранителю Памплоны тридцать ливров, чтобы выкупить коня, доспехи и другие предметы, принесённые в Церковь во время похорон Масена Сегена де Бадосталя.

С развитием нищенствующих орденов и огромной популярностью, которую они приобрели, соперничество между ними и белым духовенством за обладание телами умерших становилось всё более острым, порождая скандалы, которыми нам ещё предстоит заняться в дальнейшем.

В вопросах, касающихся нравов, отношения между духовенством и народом были особенно деликатного свойства. Я подробно рассматривал этот вопрос в другом труде и не хочу здесь на нём настаивать. В рассматриваемую эпоху обязательный целибат священников стал всеобщим в большинстве стран, подвластных Латинской Церкви. Но установление этого принуждения не сопровождалось, как объявляли инициаторы реформы, даром целомудрия тем, на кого оно было наложено. Лишённый законных удовлетворений, которые брак обеспечивает естественным инстинктам человека, священник вместо жены содержал то сожительницу, то ряд любовниц. Обязанности священника и исповедника давали ему особые возможности в этом отношении. Это было настолько общепризнанно, что мужчина, исповедуясь в незаконной любви, не должен был называть свою сообщницу, из страха, что исповедник не воспользуется этим, чтобы в свою очередь обеспечить себе те же милости. Едва Церковь успела запретить брак своим служителям, как мы находим её повсюду и непрестанно занятой задачей, по-видимому химерической, принудить их к целомудрию. Эпоха, о которой мы говорим, не была особенно щепетильна в отношении добродетели женщин; однако зрелище духовенства, исповедующего аскетическую чистоту как существенное условие своих функций и на практике более цинично развращённого, чем большинство мирян, не способствовало его возвышению в народном уважении; с другой стороны, отдельные случаи, когда мир и честь семей приносились в жертву похоти пастыря, естественно, пробуждали чувства ненависти. Что касается ещё худших преступлений, они были частыми, и не только в монастырях, откуда женщины были строго исключены; кроме того, они почти всегда оставались безнаказанными.

Не менее пагубным следствием якобы аскетизма, навязанного духовенству, было создание ложного понятия морали, которое причинило бесконечное зло как мирскому миру, так и самой Церкви. Как только священник не нарушал открыто каноны, женясь, считалось, что ему можно всё простить. Папа Александр II, который так старался восстановить правило целибата, постановил в 1064 году, что священник из Оранжа, совершивший прелюбодеяние с женой своего отца, не должен быть лишён причастия из страха довести его до отчаяния; и ввиду немощи плоти ему было разрешено остаться в Орденах, но только в низших степенях. Два года спустя тот же папа милосердно сократил епитимью, наложенную на священника из Падуи, совершившего инцест с матерью, и предоставил епископу решать, должен ли он быть оставлен в священстве. Трудно преувеличить пагубные последствия, которые производили на народ подобные примеры.