Путешествие в былое. Картинки неофициальной истории

© Оформление. ГАУ РСО-Алания «Издательство «Ир», 2018

© Кусов Г.И., 2018

© Габуев А.Ю., дизайн, 2018

Песок на ладони

(вместо предисловия)

Очень давно, в детстве, прыгая с моста, который называли Фарновским, в Терек (наиболее опытные прыгали головой вниз), мы, пацаны посёлка Бесланкомбината, выплыв на ближайшем перекате, зарывались в горячий песок. Дрожа от холода, я машинально хватал ладонью песок, перетёртый камнями и галькой, и наблюдал, как блестящие серые песчинки просыпаются сквозь пальцы, оставляя на ладони серую плёнку пыли. Впоследствии, уже начав писать книги, мне иногда снился сон, как просыпаются, как песок сквозь пальцы, факты, которые я долго собирал, а я не могу их удержать.

Описать всё, что было интересного в жизни, в одной статье, рассказе или книге невозможно. И всё же… Никогда не забуду, как в далёкие 60-е годы угощали меня в селе У нал грушами, величиной чуть ли не с футбольный мяч. А надо сказать, что унальский колхоз был единственным в республике, в котором приусадебные участки считались колхозными землями. Садовод, столетний Дженалдико, угощая меня диковинными грушами, озирался по сторонам, чтобы нас не заметил бригадир. Одну из груш я одолел за полчаса, вторую отвёз в редакцию «Молодого коммуниста», вызвав там взрыв удивления всего коллектива, решившего вначале, что их спецкорреспондент подсунул им муляж из воска.

…Законы чести, о которых писал Коста Хетагуров в поэме «Фатима», сложно было понять поколению 60–70-х годов прошлого века. Поколению, воспитанному постсоветским временем и порой несправедливо обвиняемому в беспамятстве, тоже сложно понять своих дедов и прадедов, многое из того времени они воспринимали как сказку. Поэтому так важно сохранить для них всё, что не попало в официальную историю, чему суждено исчезнуть навсегда подобно терскому песку с ладони.

На северо-западной окраине селения Брут, там, где сейчас находятся крупные зеркала озёр рыбного хозяйства, в послевоенные годы было множество родников, которые, сливаясь в родниковые протоки, давали возможность строить на них колхозные мельницы. Одна из них, принадлежащая заманкульскому колхозу им. С.М. Будённого, располагалась среди зарослей плакучего ивняка с камышом и рогозом. Из селения Заманкул к ней вела грунтовая дорога, заканчивавшаяся перед плотиной. Здесь на небольшой поляне останавливались приезжающие перемолоть пшеницу. Кукурузу измельчали на самодельных крупорушках. В то лето мельником на ней работал старший брат моего отца дядя Знаур. Однажды моя городская тётя Зга, зная мою любовь к поездкам и путешествиям, взяла меня на несколько дней погостить на сельской мельнице. Она целыми днями стирала и штопала брату одежду, а я уже с утра готовился к ночной рыбалке у плотины. Как только на небе зависал яркий серп луны, дядя говорил: «Пора». Перед тем как погрузить в запруду у плотины громадный сачок, он выкуривал цигарку и, поплевав на руки, приступал к ловле. Знаур стоял и ждал, когда дрогнет сеть. Тут требовалось не зевать и резко поднимать сачок. Если рыбак успевал, то в росистую траву, блестя чешуёй, плюхался крупный голавль или краснопёрка. Выловив несколько рыб, мы приносили их в садке на мельницу.

…Завтрак готовился на сковородке с кукурузным маслом. И всегда не так, как жарила рыбу в Шепетовке мама, обильно пересыпая её мукой. Мои предложения приготовить рыбу подобным образом, встречали молчаливый отказ, пока наконец тётя Зга не сослалась на то, что у нас нет муки. От удивления я чуть не поперхнулся: мука лежала толстым слоем на жерновах и железных деталях мельницы. «Её брать нельзя, – ответила тётя Зга, – Знаур сметает муку в мешочки и отправляет на склад».

Могут сказать, что это Сталин так запугал людей. Ничего подобного! На городской толкучке вовсю спекулировали отрезами ткани, привезённой из Москвы, и другими товарами. И как не забирала милиция молодых людей, изготавливающих на дому модную лакированную обувь, подмётки которой отваливались на следующий день, туфли появлялись на толкучке регулярно. В середине 60-х я чуть не попал в группу черноволосых крепких ребят, привозящих на свою базу, располагавшуюся в притеречных зарослях на южной окраине Орджоникидзе (потом там построили пионерлагерь «Лесная республика»), с одного из винзаводов ящики «Портвейна». С одним из них я познакомился в доме отдыха, он то и привёл меня в заброшенный дом, где в подвале, облицованном терским булыжником, находился целый склад вин. Мне удалось под благовидным предлогом отказаться от работы с ними, и я благодарен Богу за то, что и среди жуликов были благородные люди, ибо они поверили, что я не побегу в милицию доносить на них и отпустили меня с миром. Будто милиция не знала о домике в терских джунглях?!

В то же время я не согласен с Владимиром Познером, автором книги «Прощание с иллюзиями», что при Сталине была создана коррумпированная система. При всей жесткости сталинского режима, коррупции в СССР было намного меньше, чем сейчас. И вывоз миллиардов за границу, как ныне, не мог присниться никому даже в самом страшном сне.

…А дядя Знаур просто был одним из тех порядочных людей, их немало было в послевоенные годы, что не позволяли себе взять даже кроху из общественного добра. Такие люди понимали, что такое совесть и честь!

Обычно в жизни каждого человека происходит немало событий интересных и значимых не только для него, но и для других людей.

Работая над книгой «М.А. Булгаков и Владикавказ», я был удивлён отношением редактора местной газеты «Коммунист» Георгия Александровича Астахова к будущему великому драматургу и писателю. Астахова и его корреспондента, некоего Бокса, видно, задевало, что вчерашний врач деникинской армии с успехом ставит свои пьесы на сцене пролетарского театра и не боится с ним дискутировать на равных. Можно было бы понять, если бы против начинающего драматурга выступил недоучившийся гимназист или неудачник из пролетарских поэтов. Но ведь «яростный фанатичный гонитель» был из дворянской семьи, из одного с Булгаковым города Киева, окончил романо-германское отделение историко-филологического факультета Московского университета и знал несколько иностранных языков. И вот что он пишет: «Русская буржуазия, не сумев убедить рабочих языком оружия, вынуждена попытаться завоевать их оружием языка, объективно такой попыткой использовать «легальные возможности» являются выступления г.г. Булгакова и Беме на диспуте о Пушкине». И это только цветочки, ягодки появятся потом… на страницах большевистской газеты…

В будущем известный журналист и ученый-востоковед Г.А. Астахов сделает блестящую дипломатическую карьеру, будет возглавлять отделы печати посольств в Турции, Японии, Великобритании. Пик его карьеры придётся на Германию, где он займет должность временного поверенного в делах СССР (!) и приложит немало усилий по подготовке известного пакта Молотова-Риббентропа. Вращаться в высших дипломатических сферах в сталинское время было куда более сложным занятием, чем отстаивать ультралевые большевистские цели в борьбе с «недобитой» владикавказской буржуазией. Опытного дипломата арестовали, конфисковали имущество и осудили на 15 лет лагерей, где он умер от дистрофии. На суде Астахов виновным себя не признал, а в 1957 году был посмертно реабилитирован.

…Занимательные и необычные истории, удивительные приключения… Увы, в наше время не ведут дневников, не пишут мемуаров. Всё свободное время отнимают телевизор, интернет, планшеты и смартфоны… А ведь мир, обеднённый воспоминаниями, может превратить людей в физиологических роботов…

Дай Бог, чтобы подобное не случилось!

Если завтра война

Весть о войне пришла из чёрной тарелки репродуктора. Первой заплакала мама. Отец раньше обычного пришёл с работы и объявил, что завтра в клубе Бесланкомбината состоится собрание. На площадке перед клубом играл духовой оркестр. Начищенные до блеска трубы отражались в воде фонтана, в котором мы, пацаны, обычно купались. Всё было как обычно, но какая-то нервозность, взволнованность передалась от взрослых и нам, детям. Мы шли, держась за руки родителей и важничали, что на этот раз нас не задержат тётки-контролёрши, не дававшие нам в другие дни прошмыгнуть в зал без билета. В прохладном коридоре под осетинскую гармошку танцевали джигиты с девушками в жёлтых чесучовых платьях. Затем гармонистку сменил молодой парень. Он растянул меха баяна и защелкал пальцами по клавишам. Окружившие его девушки в расшитых узорами платьях запели: «Если завтра война, если завтра в поход…»

На большей сцене стоял стол, накрытый красным бархатом, за которым сидели люди в гимнастерках с блестевшими на них орденами. «Директор комбината, начальники отделов, парторг, – объяснял маме отец. – А в гимнастёрке защитного цвета – военком района…».

Военком громко читал заявления от жителей с просьбой добровольно отправить их на фронт бить немецко-фашистскую нечисть. Добровольцы выходили на сцену, военком пожимал им руки и вручал повестку. Несмотря на то, что отцу как начальнику транспортного отдела предлагали бронь, он написал заявление об отправке на фронт. «Очень достойный поступок, – заявил в кабинете директора БМК военком, – в Красную армию должны идти не только рабочие, но и специалисты среднего звена – техники, инженеры».

А потом мимо нашего дома по железной дороге на запад один за другим стали проноситься составы с повозками, выкрашенными зелёной густой краской. И мы, пацаны, недоумевали: зачем понадобилось на фронте столько повозок? Откуда нам было знать, что маршалы Ворошилов и Будённый первое время верили, что мотомеханизированные фашистские колонны можно разгромить кавалерийскими корпусами… В обратную сторону вскоре потянулись санитарные поезда с большими красными крестами по бокам и выглядывающими в окна ранеными солдатами.

Отца направили на краткосрочные офицерские курсы в Орджоникидзевское пехотное училище, и мы с мамой в течение месяца ездили к нему повидаться и привезти гостинцев. В очередной приезд он встретил нас в новенькой форме, в петлицах на гимнастерке алели по два красных кубика. Перед отправлением в Грозный, где формировалась воинская часть, начальство отпустило его на сутки домой.

Впоследствии мама часто приводила мне отца в пример, восторгаясь его любовью к порядку, энергичностью и умением всё делать вовремя и быстро. И действительно, за сутки он сумел достать грузовую полуторку, погрузить в кузов корову, пожитки и отвезти к брату в Заманкул, а после этого перебросить в своё родное село и нас с мамой и бабушкой.

Поздней осенью 1941 года никто не предполагал, что немцы вскоре пойдут на Кавказ. Всё изменилось следующим летом. В небе вдруг начали появляться немецкие самолеты-разведчики, которые в народе называли «рамами». Они зависали над посёлком БМК, Заманкулом. Вокруг них клубились белые облачка от зенитных орудий, но в «рамы» зенитчики не попадали. А вскоре в ясный летний день мы впервые увидели настоящий воздушный бой. Два маленьких «ястребка» стали клевать фашистский истребитель. Потом хвост одного «ястребка» задымился, и самолёт плавными кругами стал опускаться за селением Тулатово. Другой наш самолёт улетел.

– Эх, куда ему до него! «Ястребки» – фанерные, а «мессеры» – бронированные, – с отчаянием сказал красноармеец, наблюдавший за боем. Он присел на камень, перемотал на ногах обмотки и достал кисет с махоркой. Мы и не заметили, как Заманкул стал заполняться военными в серых выцветших гимнастерках, в ботинках с обмотками и пилотках с яркими красными звёздами. У каждого красноармейца к брезентовому поясу были прикреплены зелёная фляжка и по две гранаты-лимонки.

Красноармейцы помогали старикам и женщинам нарубить дрова, привезти из леса жерди для фасоли, натаскать воды из колонки, которая находилась на другом конце улицы, – нести оттуда полные вёдра в гору было трудно. Походы девушек за водой к колонке с медными кувшинами-гогонами, где они устраивали нечто вроде девичьего клуба, давно прекратились. Война списала многое из мирной жизни и прежде всего мужчин: отцов, мужей, братьев. Поэтому женщины в благодарность за помощь варят солдатам молочный суп с курицей и красными стручками перца, выносят тарелки со сваренными вкрутую яйцами, кардзын – кукурузные лепёшки, запечённые в печке на раскалённых углях. Старик в доме Муртазовых разливает из глиняного кувшина мутную, настоянную на травах, араку.

Дом Муртазовых на фоне строений из саманных кирпичей, обмазанных жидким навозом, самый богатый на нашей улице. К нему надо пройти через высокие деревянные ворота с аркой. Ворота распахнуты, под аркой лежит пьяный красноармеец. Товарищи, сидевшие с ним за столом, хотели доставить его в часть под руки. Но он отказался и рухнул на землю, как подкошенный пулемётной очередью. Его зовут в дом или хотя бы пройти под навес. Но он ругается и хватается за висевшие за поясом лимонки. Вечером в конце улицы появляются трое военных с винтовками. Они, конечно, вышли на поиски красноармейца. Сердобольная сноха Муртазовых заваливает пьяного охапкой сена. Патруль осматривает муртазовский двор, заглядывает в дом.

– Красноармейцы у нас были, – говорит старик Муртазов, – очень хорошо нам помогли…

На охапку сена под аркой никто не обратил внимание.

Мы забрались в соседский сад и печём в костре картошку.

– Мае хаедзар, смотрите, что придумали! – кричит муртазовская невестка. – В небе немецкие самолёты гудят, а они им показывают, куда бомбы бросать.

В испуге мы разбрасываем головешки, грызём недоваренную картошку и придумываем новую проказу. Каждый из нас, а нас пять человек, должен пролезть под закрытыми воротами Муртазовых и дотянуться рукой до лимонок на поясе спящего красноармейца. Когда настаёт моя очередь, я, поцарапав спину о доски, пролезаю под воротами и, преодолевая страх, дотягиваюсь до висевших на поясе солдата лимонок и глажу холодную сталь. И вдруг меня будто ударяет электрическим током, точно так же, когда я однажды попытался засунуть пальцы в электрическую розетку. Это красноармеец открыл один глаз и произнес: «Смотри, взорвётся». Я в ужасе пролез обратно и, стуча зубами, побежал к ребятам. Они, конечно, мне не поверили…

– У тебя, Геник, видно, опять малярия, – с усмешкой сказал мой двоюродный брат Митя, самый старший из нас.

Утром красноармеец с лимонками вышел на улицу и как ни в чем не бывало пристроился к проходившей мимо колонне, направлявшейся к Сунженскому хребту, поросшему лесом, занимать позиции. Немцы уже подошли к селению Эльхотово и могли попытаться прорваться на Осетинскую равнину через невысокие холмистые горы по балкам и старым лесным дорогам. Видно, поэтому вслед за солдатами по улице проехали закрытые брезентом пушки. Их тащили лошади.

…Раннее утро, ещё не звенят вёдрами хозяйки. Дедушка Битко, живущий напротив дяди Знаура, ещё не выгнал из оврага своих коров, куда он загонял их, опасаясь бомбежки. Мы идем с бабушкой по улице, пахнущей росой, коровьим навозом и глиной. У мечети, переделанной под клуб, нас догоняет первый, ещё робкий солнечный лучик. А у Цалыкского канала, обсаженного абрикосами и тутовником, лучик превращается в солнечное сияние, и в воздухе начинает пахнуть перегретой жёлтой травой и пылью. У камбилеевского моста – половина пути от Заманкула до посёлка Бесланкомбината – мы прячемся в тень, падающую от высоких обрывистых берегов речки. Над нами летают стрижи, их гнезда – на глинистом обрыве. И более в небе ни одной птахи. Ох, как же трудно добираться до посёлка! Но идти надо, ибо я сопровождаю бабушку, которую мама попросила проведать нашу квартиру. В ней и во дворе, кроме нашей собаки Шарика, никого не осталось, но надолго оставлять квартиру всё-таки опасно: её могут занять чужие люди.

– Потерпи, внучек, ещё немного, вон уже и элеватор виден, – подбадривает меня бабушка. Вот и переезд. Из будки выходит женщина, путевой обходчик в стёганых брюках и брезентовой куртке. Поверх куртки на поясе у неё пристёгнуты два скатанных в трубочки флажка: красный и жёлтый. Она, видно, знает бабушку, потому что без стеснения говорит:

– Вы, что, Липа, ненормальные, нашли время квартиру проведывать, да ещё с мальцом? Немцы уже к Эльхотово подошли. Не сегодня-завтра их самолёты налетят.

– Дай Бог, останутся наши дома целыми, – крестится бабушка.

– Кто знает?! – неуверенно отвечает обходчица. – Ну, ладно, заговорилась я тут с вами, а мне стрелки передвинуть надо. Вон он, милый, выползает на свет божий фашиста бить.

В это время из ворот комбината выходит странный состав, состоящий из железных башен с торчащими из них стволами пушек. «Сейчас в Беслане развернётся и покатит в строну Дарг-Коха, – выдаёт военную тайну обходчица. – А вы, пока не поздно, тикайте в село».

В посёлке почти нет людей. Окна в домах прикрыты ставнями. Слова обходчицы не дают покоя. Не разделяет наше настроение лишь Шарик. Он так радостно вертится, подпрыгивает и в благодарность за то, что я принёс ему куриные косточки, пытается лизнуть меня в лицо. Бедный, кто его кормит целую неделю? Взять собаку в Заманкул нельзя, старшие говорят, что Шарика загрызут сельские псы, не примут чужака. И от обеда – картошки, сваренной в мундире, яиц с лепёшкой – я тоже оставляю крохи, чтобы покормить это дорогое мне существо с белой лохматой шерстью и чёрными бусинами глаз.

– Кушай, внучек, второе яйцо, всё остальное твоему Шарику достанется, – ласково предлагает бабушка.

– А на завтра?

– Завтра мы чуть свет пойдём в Заманкул, нам бы побыстрей добраться до Хамулага. – Бабушка по-казачьи так называет село Хумалаг.

Квартира в порядке, замки целы, и мы под пенье петухов, робко напоминающих о прошедшей мирной жизни, отправляемся в дорогу.

У хумалагского моста через Камбилеевку нас догоняет противный визгливый рокот немецких самолётов. «Хаваемся под мост!» – кричит бабушка. Над Хумалагом стальные птицы разворачиваются и летят на Беслан. Вчера весь день со стороны Эльхотово доносились взрывы, но то, что начинается сегодня, страшно: грохот такой, что кажется, немцы бомбят соседнее село Зильги. Я закрываю уши. В небе поднимается чёрный дым. Отбомбив, самолёты уходят, и на смену первой воздушной стае над Хумалагом разворачивается другая.

…Под вечер нас нашёл под мостом дядя Знаур и отвез на бидарке в село. Мама встретила нас заплаканная и постаревшая от переживаний.

В следующую субботу она пошла в посёлок БМК с женщинами, собравшимися запастись продуктами. Они уверяли, что комбинат разбомбили и охранники раздают масло, крахмал и патоку. Мол, всё равно немцам достанется. Вернулись они в тот же день вечером. Посланная за ними телега осталась почти пустой: комбинат не разбомбили, даже элеватор остался торчать, да и продукцию никто не разворовал. По просьбе мамы, всё-таки жена бывшего начальника транспортного отдела, женщинам дали всего понемногу. В Заманкуле мама долго не могла успокоиться. Вокруг нашего дома она насчитала несколько воронок от бомб, одна из них упала прямо под окнами нашей спальни и выпахала огромную воронку. Осколки выбили окна, изрешетили стены спальни, обвалился потолок. Особо крупные куски штукатурки упали на кровать, на которой мы должны были спать с воскресенья на понедельник.

– И Шарик наш остался жив! – успокоила меня мама.

Немцы ни посёлок, ни комбинат не тронули. Они, как рассказали маме в посёлке, обрушились на бронепоезд. Пока тот разворачивался в Беслане, немецкая «рама» засекла его. С полевых аэродромов поднялись в воздух десятки фашистских самолётов и стали бомбить бронепоезд, штурмовики поливали стальные платформы пулеметными очередями. Уничтожить бронепоезд фашистам не удалось, но после боя состав уже не зашёл на стоянку в комбинат, а поехал на ремонт во Владикавказ. Вдоль железнодорожного полотна от Дарг-Коха до посёлка БМК остались небольшие холмики с деревянными пирамидками и прилаженными к ним вырезанными из жести звёздами. Только в начале 60-х, спустя почти два десятилетия после войны, останки погибших красноармейцев и командиров бронепоезда перезахоронили в братской могиле в сквере посёлка БМК. И после этого ежегодно на 9 мая в посёлок Бесланкомбината приезжали жёны, дети, родственники погибших бойцов с бронепоезда…

Немцы через Эльхотовские ворота не прошли. В последнюю атаку, как они считали – решающую, на окраине Эльхотово были собраны все имеющиеся у них в наличии тяжёлые и средние танки.

«…Иногда какому-нибудь танку удавалось прорваться к первой линии нашей обороны. Он осатанело утюжил пулемётные гнёзда, давил своей пышущей жаром многотонной тушей окопы, с диким рёвом вертелся на месте, делал убийственные восьмёрки, раздирая гусеницами трупы людей, валя деревья, разнося землянки и засыпая ходы сообщения.

Но редко какому из этих танков удавалось вернуться назад и скрыться на эльхотовских улицах. Наши бойцы, забыв от ненависти о страхе, забрасывали их гранатами и зажигательными бутылками, били по ним в упор из пушек и бронебоек. И если вражеские танкисты, выскочив из загоревшейся машины, пытались спастись бегством, их мгновенно пронзали десятки пуль.

Но даже бывалые солдаты уже изнемогали в этой напряжённой борьбе с танками. В секунды коротких передышек они почти не разговаривали друг с другом, только тоскливо посматривали на негреющее, равнодушное солнце – скорее бы ночь! Уже тошнило бойцов от запаха селитры, жжёного металла, крови и кипящего масла, который долго держится на месте танкового боя. Нервы людей стали сдавать.

В одно из таких мгновений, когда видно было по всему, что люди уже не в силах сдержать натиск врага, разведчики лейтенанта Лагутина доложили командиру батальона, что на юго-восточной окраине Эльхотово накапливается большая группа тяжёлых и средних танков.

Капитан Лишанков молча посмотрел на разведчиков покрасневшими от бессонницы глазами и, сняв трубку, закричал в телефон:

– Прошу прислать Ивана Петровича и Фёдора Павловича! Без них не выдержу!

Этими именами условно называли бронепоезда из дивизиона майора Кононенко.

Тяжёлые и нескладные были эти бронепоезда: вагоны не отличались ни строгой точностью линий, ни изящной обточкой, ни шлифовкой. С массивными, точно горные каменные глыбы, площадками, с тяжеловесными башнями и закованными в стотонные стальные кожухи паровозами, они были построены наспех.

Делали их рабочие-металлисты в далёкой Сибири. Недосыпая ночей, котельщики Новосибирского депо заковывали паровозы в толстенную броню; рабочие Нижнего Тагила оборудовали бронеплощадки. И, конечно, ни у тех, ни у других не было времени наводить красоту.

Добровольцы из Барнаула, Инской, Новосибирска, Прокопьевска заняли места в тесных отсеках вагонов у пушек и пулемётов и повели поезда на фронт. Приказом командования они были брошены на Кавказ и заняли участок на железнодорожной линии Беслан – Эльхотово.

Они поддерживали мощью своего огня всех защитников Эльхотовских ворот: и храбрую курсантскую бригаду, и полки, оборонявшие Терек, – всех, кто нуждался в их «огоньке».

Так было и в тот день, когда капитан Лишанков вызвал «тяжёлый дивизион».

Оба бронепоезда вышли из Дарг-Коха и на всех парах пошли к Эльхотово. Шпалы содрогались под их тяжестью, и рельсы глухо стонали, прогибаясь под колёсами. Бронепоезда подоспели как раз вовремя: большие группы вражеских танков под прикрытием авиации ринулись на штурм Эльхотовских ворот.

Бронепоезда открыли огонь с короткой дистанции.

Начался один из самых ожесточённых и кровопролитных боев. Пикирующие вражеские бомбардировщики беспрерывно бомбили наш оборонительный рубеж. Уже невозможно было дышать от пыли и чада. Противники почти не видели друг друга: горели леса над Тереком, и тучи густого дыма заволокли всю равнину.

Фашистские лётчики, нащупав позиции бронепоездов, обрушили на них десятки фугасных бомб. Полуголые, облитые потом артиллеристы и пулемётчики, отбивали двойную атаку – танков и самолётов. Ермакович, Бородуля, Прасолов, Омельчук, Попович, Диков, Костин, Стремоухов, Важинский – десятки ожесточившихся, покрытых кровью людей, стреляли из пушек и пулемётов, обливались водой, чтобы не задохнуться в отсеках от жары, и снова стреляли.

На бронепоезда в одни из заходов налетело семьдесят пять самолётов. Раненый наводчик Фёдор Корешенков бьёт из пушки и насквозь пробивает фашистский самолёт, из которого один за другим выбрасываются лётчики.

В одном из вагонов загорелись ящики со снарядами. Пятьсот смертоносных снарядов было в этих ящиках, а рядом тридцать тысяч патронов!

Окровавленный, чёрный от грязи, бросается туда подносчик Афанасий Вадилевский и начинает растаскивать и тушить ящики. На помощь ему бегут товарищи.

Взрыв предотвращён.