Замечания во время путешествия вокруг света в 1803–1807 годах

Летучие рыбы, бониты, морские свиньи или дельфины, корифены, тропические птицы и другие предметы тёплых зон теперь исчезли, и нашими ежедневными спутниками стали альбатросы (Diomedea exulans), буревестники (Procellaria) и киты. На 40° южной широты мы часто замечали морские водоросли (Fucus) особого рода, хотя находились в 600 милях от ближайшей земли. В ночь на 20 февраля команда «Невы» была немало испугана: корабль внезапно получил такой сильный удар, что все на борту подумали, будто налетели на скалу или по меньшей мере на песчаную банку. Встревоженные, все выбежали на палубу, чтобы узнать причину происшествия, но вскоре успокоились, когда выяснилось, что всё это следует приписать мёртвому или живому киту.

При переменной, до сих пор большей частью благоприятной погоде 25 февраля мы оказались в соседстве с Землёй Штатов, и вид этого сурового и необитаемого острова, чьи крутые и остроконечные скалистые горы ограничивали наш южный горизонт, при ясном небе доставил нам немало разнообразия. Мы видели мыс Сан-Жуан, от которого, вероятно, находились примерно в 33 морских милях; этот мыс, лежащий на 63° 47′ западной долготы, должен иметь величайшее значение для всякого морехода, потому что его положение определено с такой необыкновенной точностью, что наибольшая разница у самых искусных астрономов и мореходов составляет всё же лишь несколько минут. Этот мыс может служить каждому капитану торгового судна, который не всегда располагает средствами для точного определения долготы7, надёжным ориентиром для исправления корабельного счисления; это вдвойне важно в местности, где мореплавание столь опасно и где удачное огибание мыса Горн нередко может зависеть от точного определения долготы.

Количество альбатросов и буревестников увеличивалось по мере того, как мы продвигались дальше на юг, а фонтанообразные выбросы китов, которые ночью иногда принимались за буруны у какой-нибудь неизвестной скалы, стали для нас уже настолько обыкновенными, что едва привлекали наше внимание.

То здесь, то там на море виднелись большие полосы или пятна, которые уже издали отличались своей гладкой поверхностью и менее волнообразным движением воды. Эти пятна образуются из жирных и маслянистых веществ, которые посредством дыхания, фонтанирования и испражнений китов сообщаются воде, и известно и примечательно, как мало масла требуется, чтобы распространиться по непостижимо огромной поверхности воды. На этом факте основано также предложение, кажется Франклина, во время шторма успокаивать море маслом.

Почти постоянно благоприятный ветер, с которым мы до сих пор столь быстро продвигались от Санта-Катарины, окрылял наши желания и оживлял наши мечты за несколько дней при прекраснейшей погоде обогнуть столь страшный мыс Горн; однако эта радость продолжалась недолго, потому что едва мы обогнули мыс Сан-Жуан и утром 26 февраля достигли широты печально знаменитого мыса, как поднялся очень сильный шторм с юго-юго-запада, и сильные порывы ветра с градом и дождём дали нам почувствовать, в каких областях мы плавали.

Мы настолько привыкли к тёплому климату и всё время имели такую умеренную температуру, что до 25 февраля, когда в полдень находились на 54° 12′ южной широты, редко наблюдали менее 22° тепла. В этот день, при дожде и шторме, термометр опустился до восьми градусов тепла, к чему мы все оказались весьма чувствительны. 27 февраля погода несколько прояснилась, в полдень наблюдали 57° 19′ южной широты и 5½ градуса тепла. Волны вчерашнего шторма всё ещё катились очень высоко и утомляли и нас, и качавшийся корабль. Надежда на более спокойное море, которой мы уже начали льстить себя, вскоре разрушилась; ибо 28-го снова начались самые ужасные юго-западные ветры, сопровождавшиеся туманом, дождём и градом, и продолжались более 24 часов, пока наконец 1 марта шторм не улёгся, когда ветер повернул больше к северу; во время него вода проникала в корабль почти повсюду.

2 марта был одним из прекраснейших дней, пережитых нами после многих дней в этих южных широтах; освежающие лучи солнца согревали нас сегодня сильнее, чем когда-либо, и так как до сих пор продолжительные туманы, дождь и неприятная меланхолическая погода удерживали почти всех, кто не был вынужден выходить на палубу, от того, чтобы подышать свежим воздухом, то сегодня они старались возместить это; впервые за три дня снова были взяты высоты солнца, но часть нашей радости была нарушена, когда мы узнали, что за это время продвинулись только на юг и совсем не на запад.

Наши самые горячие желания поскорее выбраться из этих холодных, бурных областей, казалось, наконец были услышаны, поскольку после полудня поднялся слабый северо-восточный ветер, который к вечеру настолько усилился, что за один час мы прошли десять морских миль на запад, и утром 3 марта имели удовольствие принести нашему превосходному руководителю, сообщившему нам, что мы обогнули мыс Горн, самые сердечные поздравления и должную благодарность.

С 17 февраля термометр обычно показывал от 13 до 5½ градусов тепла, в ночь на 1 марта он стоял всего на 1° выше точки замерзания.

Самое низкое положение барометра было 28 февраля во время шторма 28″ 5‴, самое высокое его положение 2 марта 29″ 5‴.

Едва мы вошли в Южное море, как северо-восточный ветер оставил нас, и вместо него теперь дул не слишком благоприятный западный ветер, который своим постоянством заставлял нас держать всё более южный курс, так что 5 марта мы находились на 60-м градусе, самой южной широте, достигнутой нами в этом путешествии.

После огибания мыса Горн, несмотря на то что мы шли южнее, с каждым днём становилось всё теплее, чем дальше мы продвигались на запад. С 5 по 13 число этого месяца обычное положение термометра было 4°, самое низкое 3°, а самое высокое 5° выше точки замерзания.

Штили, туманы и солнечные проблески при переменном, сначала умеренном восточном, затем с 12-го по 16-е сильном северо-северо-западном ветре сопровождали нас.

В ночь на 17-е между 3 и 7 часами ртуть барометра упала с 29″ 40‴ до 28″ 45‴ и этим до сих пор ещё не наблюдавшимся положением вновь заставила нас опасаться ещё не испытанного шторма, однако 18-го установилась прекраснейшая погода. Был почти полный штиль, солнце светило тепло, термометр в полдень в тени показывал 7° тепла, и множество альбатросов (Diomedea exulans), словно гуси, плавали вокруг нашего корабля (55° 46′ южной широты, 89° 54′ западной долготы). Пытались, хотя и напрасно, подстрелить нескольких из них из ружья. Как только раздавался выстрел, некоторые пытались улететь, однако могли подняться лишь очень тяжело и сперва пробегали большое расстояние по вздымающимся морским волнам, прежде чем набирали достаточно ветра, чтобы подняться на своих узких и длинных крыльях. Это было для нас новое и весьма желанное зрелище.

Хотя мы также неоднократно пытались ловить этих птиц на крючок, как другие мореходы, нам всё же не удалось поймать ни одной. Капитан Блай говорит8: «Способ, которым матросы ловили альбатросов, состоял в том, что приманку прикрепляли на один или два фута впереди крючка; когда птица оказывалась у приманки и они внезапно сильно дёргали леску к себе, она таким образом зацеплялась крючком то за ногу, то за туловище. Альбатросов и других птиц, пойманных таким способом, запирали и откармливали, и благодаря этому они приобретали вкус, ничуть не хуже гусиного».

Следующая неделя была приятной, и до 24 марта ничего особенно примечательного не произошло. Однако в этот день поднялся очень сильный северо-северо-западный ветер, который держался до конца марта и сегодня, при продолжительном густом тумане, к нашей величайшей печали отделил нас от «Невы», нашей до сих пор верной спутницы.

Наш командир фон Крузенштерн назначил капитану Лисянскому на такой случай остров Пасхи местом встречи, и теперь на него было обращено наше особое внимание.

Были принесены все описания путешествий мореплавателей, посещавших этот остров; они возбудили наше любопытство сравнить его нынешнее состояние с прежним и посмотреть, не оказались ли несчастные жители, благодаря подаркам, оставленным Лаперузом9, в лучшем положении.

История этого совершенно изолированного в великом океане острова и поразительные изменения, которые он, должно быть, испытал за короткое время, чрезвычайно примечательны. Особые обстоятельства и неблагоприятные ветры заставили капитана фон Крузенштерна отказаться от своего намерения и надежды посетить этот остров, хотя мы находились всего в 500 морских милях к востоку от него.

Новейшее состояние этого острова достаточно известно из трудов Кука, Форстера и Лаперуза, однако я всё же не могу не привести здесь несколько мест из малоизвестного описания путешествия его первого открывателя, из которых видно, с каким преувеличением обнародовали открытия того времени.

Роггевен открыл этот остров 6 апреля 1722 года, и в одном труде, описывающем его путешествие10, между прочим говорится:

«Дикари не ходят нагими, но укутаны в хлопчатобумажные ткани; самое удивительное — длинные уши, что считается большим украшением; в некоторых имеются такие большие отверстия, что через них удобно можно было бы просунуть руку. До сих пор моему рассказу поверят, потому что в нём нет ничего необыкновенного. Но теперь я должен ещё сказать, что все эти дикари были выше великанов, а мужчины более чем вдвое выше и толще самых крупных наших людей. Большинство было двенадцати футов ростом, так что мы очень легко могли бы, не нагибаясь, пройти между ногами этих сынов Голиафа. Все были хорошо сложены, так что каждый из них мог бы сойти за Геркулеса. Ни одна из женщин не достигала роста мужчин, ибо они были не выше десяти-одиннадцати футов. Я предполагаю, что большинство читающих это не поверят моему рассказу и сочтут его выдумкой или сказкой, поэтому ещё раз заявляю, что записал одну лишь чистую правду и что при самом точном исследовании этот народ действительно оказался именно такого сверхъестественного роста, как я описал» и т. д.

Господин Форстер говорит о жителях этого острова: «Мы не нашли среди них ни одного, кого можно было бы назвать высоким, при этом они были худы. Женщины малы и нежно сложены».

Так сильно расходятся старые и новые описания путешествий. Нам всем было жаль, что мы не могли посетить этот маленький и интересный остров.

Между тем при бурной погоде мы постепенно продвигались в более тёплые области. 1 апреля ветер стих, а в последующие дни ясная погода, дождевые ливни и штили сменяли друг друга. Термометр поднялся с 13° до 15°. 5-го снова поднялся столь сильный западный ветер, что при очень сильной качке один борт корабля лежал более чем на три дюйма в воде, а фок-парус черпал воду. 17-го мы пересекли тропик Козерога и после до сих пор столь тягостного плавания нашли более постоянную тёплую погоду весьма приятной и благотворной. Через несколько дней, 22-го, установились пассаты (18° 45′ южной широты и 144° 50′ западной долготы), и при ясной и прекрасной погоде и температуре от 18° до 23° мы приблизились к Маркизским островам и 6 мая, на рассвете, увидели один из них, который Кук назвал Hood’s Island, примерно в пятидесяти морских милях.

Краткие описания новых Маркизских, или Вашингтоновых, островов, доставленные нам Хергестом, Маршаном и другими, в целом казались столь благоприятными и многообещающими, что капитан фон Крузенштерн мог рассчитывать получить на крупнейшем из них, Нуку-Хиве, в изобилии свежие припасы. Поэтому в этом отношении он предпочёл его расположенной поблизости и обычно чаще посещавшейся Санта-Кристине.

Необычайное множество птиц и большие стаи мелких рыб, казавшихся похожими на сельдей (вероятно, Scomber scomber Linn.), возвестили нам 5 мая близость земли.

6-го на рассвете мы имели удовольствие увидеть Фетугу, или открытый Куком Hood’s Island. Он похож на крутую скалу, поднимающуюся из моря, и кажется, по меньшей мере с северной стороны, совершенно голым, пустынным и бесплодным. Около 7 часов мы увидели несколько дальше к юго-западу, на туманном горизонте, острова Доминико и Сан-Педро. Около 9 часов показался Riou’s Island (Уахуга); его голый вид и резкие, крутые, остроконечные скалы не особенно нас радовали. Мы заметили множество птиц, а вокруг корабля большими стаями плавали морские свиньи (Delphinus phocaena Linn.). В 5 часов вечера мы увидели в тумане желанное место пополнения запасов, остров Нуку-Хиву. Почти одновременно начались дождевые ливни и порывы ветра, поэтому с наступлением ночи большинство парусов было убрано, чтобы при довольно сильном ветре и дожде держать корабль как можно дальше от земли. Ранним утром, едва рассеялись туманы, остров Нуку-Хива снова стал виден. Чем больше мы к нему приближались, тем больше росло наше любопытство. С величайшим вниманием мы разглядывали в подзорные трубы уже довольно близкий юго-восточный берег. После долгого тяжёлого плавания мы с тоской искали те плодородные долины, столь превознесённые Куком, Форстером и другими, с превосходными хлебными деревьями, кокосовыми пальмами и бананами.

Покрытые лесом долины островов Южного моря уже в мыслях давали нам вкусить великолепнейшие плоды, хотя мы пока не видели ничего, кроме голых и пустынных скалистых утёсов. Лишь то здесь, то там в глубоких скалистых долинах можно было заметить некоторые следы культуры и населения. За ночь прошёл сильный дождь, и теперь множество водопадов, из которых некоторые низвергались с высоты по меньшей мере в тысячу футов, мчались через тёмные скалы в ревущий прибой моря и оживляли этот мёртвый и бедно населённый ландшафт. Картина предстала нашим глазам в тем более приятном и привлекательном свете, потому что уже несколько недель мы страдали от сильного недостатка воды и были посажены на ежедневную порцию воды.

Лежавшая перед нами земля была средней высоты. Крутые и внезапно обрывающиеся массы скал сменялись то остро выступающими, то косо поднимающимися голыми каменными громадами, которые казались совершенно беспорядочными и как бы случайно брошенными туда. Нам снова казалось, будто мы перенесены на Тенерифе; по внешнему виду земля была словно выжжена, и первый взгляд обнаруживал сходное происхождение со всеми прочими так называемыми вулканическими островами. Лишь изредка можно было увидеть куст или заросль, украшавшие вершину тёмной скалистой пирамиды, либо дерево, цеплявшееся за почти чёрную скалу, едва покрытую землёй. Немногие полого поднимавшиеся холмы были покрыты прелестным травяным ковром. Как ни привлекателен поначалу был этот пейзаж, вскоре он всё же утомил глаз своим вечным однообразием, поскольку его не оживляли ни люди, ни какое-нибудь стадо, пасущееся на склоне горы.

Сильный прибой пенящихся у рассечённых скал волн становился всё отчётливее, и мы были уже так близко к берегу, что самым тщательным образом старались обнаружить каких-нибудь жителей или каноэ, которое, как нам казалось, должно было быть выслано из соседней бухты и спешить нам навстречу, привлечённое любопытством к европейскому кораблю; однако напрасно. Несколько раз мы видели отдельные скалы, выступавшие из воды в напряжённом ожидании какого-нибудь каноэ. Наконец мы почти совершенно отказались от надежды быть встреченными жителями со стороны моря.

Поэтому капитан фон Крузенштерн приказал спустить две шлюпки, чтобы исследовать близкий, безжизненный берег и гавань. Между тем мы заметили нескольких островитян, которые ловили рыбу у скалистого берега и, насколько мы могли различить, совершенно равнодушно глазели на нас, когда мы проходили мимо. Вскоре после этого мы наконец увидели, к нашей большой радости, приближавшееся каноэ с белым флагом, в котором сидели восемь нагих людей, гребших прямо к спущенным нами шлюпкам; мы старались наблюдать за ними с некоторого расстояния и бесконечно обрадовались, когда увидели, как один из этих дикарей без всякой робости прыгнул из каноэ в шлюпку, после чего она тотчас направилась обратно к нашему кораблю. Высказывались разные предположения, но мы немало удивились, когда вдруг вместо островитянина Южного моря увидели на нашей палубе европейца, совершенно раздетого по местному обычаю и обнажённого, кроме узкой набедренной повязки. Перед нами стоял английский матрос, назвавшийся Робертсом и, Бог знает при каких обстоятельствах и каким случаем попавший сюда; он, довольно хорошо говоря по-английски, уверял, что живёт на этом острове уже несколько лет. По цвету кожи он мало или вовсе не отличался от остальных островитян. Столь велико было влияние климата на его кожу. Разные рекомендательные письма от других бывших здесь капитанов, которым этот человек оказал верные и полезные услуги и которые он теперь предъявил, естественно, должны были внушить нам большее доверие, чем его одичавший вид, и мы немало радовались, неожиданно получив на борт европейского лоцмана, обещавшего дать нам точные сведения обо всём, что касается острова и его жителей.

Его осыпали тысячью и ещё тысячью вопросов, и каждый хотел первым получить ответ. Когда мы спросили о вожде или главе острова, он сказал, что здесь правит король и что брат этого короля прибыл вместе с ним в каноэ, которое теперь гребло рядом с нашим кораблём; это показалось нам смешным, однако мы тотчас позволили Его Королевскому Высочеству подняться к нам. На борт взобрался хорошо сложенный, татуированный по всему телу мужчина. Как и прочие его спутники, он был совершенно наг, не имел ни особенного вида, ни особого отличительного знака и был настолько робок и застенчив, что нас всех поразило видеть у такого сильного, мускулистого и крепкого мужчины столь детскую боязливость и страх. Поначалу он отказывался взять протянутую ему руку, однако через несколько мгновений крепко прижимался ко всякому, кто смотрел на него дружелюбно, и едва имел достаточно мужества хотя бы на мгновение оставаться один11.

После того как редкие гости некоторое время робко осматривались на нашем корабле и захотели вернуться к своему каноэ, им подарили несколько гвоздей, ножей, красную ткань и другие предметы, с которыми они радостно прыгнули за борт и вплавь поспешили к своему судёнышку.

Тем временем, разговаривая с нашим лоцманом и задавая ему всевозможные вопросы, мы достигли гавани, где около часа пополудни бросили якорь примерно в половине морской мили от берега.

На близких, большей частью песчаных берегах всё ещё казалось мёртвым. Но прошло немного времени, и там собралось множество людей обоих полов. Большинство женщин можно было издали отличить по большей частью жёлтой ткани, сделанной из бумажной шелковицы и наброшенной вокруг тела.

Теперь многие островитяне приплыли с противоположного нашему месту стоянки северо-западного берега, удалённого примерно на три морские мили. Поначалу издали мы могли видеть лишь множество выступавших из воды черноволосых голов, но вскоре перед нами предстало редкое зрелище: несколько сотен нагих мужчин, женщин и девушек плавали вокруг нашего корабля, причём большинство приносило на продажу кокосовые орехи, бананы и плоды хлебного дерева.

Крик, смех и шум этих всегда весёлых людей были неописуемы и производили на каждого особенное впечатление. Лишь немногим островитянам, которых англичанин Робертс объявил более знатными, был разрешён доступ на корабль, остальные ликовали, словно сирены, плавая вокруг него. Непрерывный шум был сильнее, чем на самой многолюдной нашей ярмарке, и за столом мы едва слышали собственное слово. Молодые девушки и женщины, которые, как и мужчины, собрались совершенно нагими и в немалом числе, были необычайно шумны и разговорчивы и, по нашим европейским понятиям, бесстыдны. При каждом нашем движении или поступке они разражались громким и весёлым смехом, а так как мы не понимали ни слова из множества прекрасных речей, которые они нам рассказывали, то они очень скоро делали себя понятными посредством самых непристойных и бесстыдных жестов и пантомим, которыми предлагали свои прелести. Некоторые насмешливо указывали на своих более крупных подруг и старались сами добиться большего предпочтения, громко повторяя «Wahine iti iti», то есть «маленькая девушка», и старались придать своим предложениям больше веса словами «huka-huka»; другие показывали свою физическую ловкость, кувыркались в воде, ложились и плавали на спине и были вне себя от радости, когда замечали, что какая-либо из их проделок привлекла внимание зрителя. Едва ли можно вообразить непристойную позу, которой они не показали бы нам. Мужчины, приплывшие вместе с ними, нисколько не ревновали; напротив, муж, казалось, расхваливал достоинства своей жены, брат — сестры, отец — дочери, любовник — возлюбленной.

К вечеру большинство островитян по нашей настоятельной просьбе удалились на сушу после того, как некоторые из них по меньшей мере четыре-пять часов непрерывным криком и шумом действительно немало утомляли наши уши.

Женщины и девушки и здесь, как почти везде, оказались упрямее или по меньшей мере менее послушными, чем мужчины; возможно, избалованные прежними посещениями европейцев, они также знали, что эти прибывающие чужеземцы и добродушные люди в конце концов не привыкли отвечать отказом. Одним словом, красавицы острова столь упорно настаивали на своей просьбе подняться на борт и были столь навязчивы и шумны, что в конце концов, только чтобы положить конец шуму, пришлось прислушаться к их отчасти уже совсем жалобным просьбам и разрешить по меньшей мере некоторым из них доступ на корабль.

Теперь эти грации явились во всей своей наготе; ибо хотя они никогда не покидают сушу, не привязав по меньшей мере зелёный листочек, у большинства это небрежное покрытие исчезло от долгого плавания и многочисленных проделок. Лишь у некоторых сохранилось немного листвы, и, к счастью для них, у нас не было на борту коз или овец, которые, вероятно, так же жадно стремились бы к этим листьям, как мы к принесённым нам бананам, кокосовым орехам и плодам хлебного дерева, иначе нам пришлось бы вместе с Вильсоном12сказать: «Проказливые козы причинили прекрасным молодым девушкам много неприятностей; они не оставили им даже их зелёных листьев и набросились на них со всех сторон так, что вскоре те остались совершенно нагими и лишёнными листвы».

Как ни готовы были эти островитянки раздавать знаки своей благосклонности и как ни охотно следовали они за каждым матросом, протягивавшим им руки, всё же между ними царила известная стыдливость; ибо все те, кто потерял свои листья, немало опасались, что можно увидеть часть их обычно скрытых прелестей, и, чтобы избежать этого, шли маленькими шагами, едва переставляя одну ногу перед другой, согнувшись, с втянутыми и плотно сведёнными коленями и бёдрами, стараясь рукой заменить лист; так что в этой позе, подобной Венере Медицейской, они представляли философскому наблюдателю человека прекрасное зрелище. Те же, у кого ещё висел листочек, при каждом движении были заняты тем, чтобы снова вернуть его на надлежащее место.

Мы немало удивились, заметив среди этих девушек, которые сами добровольно теснились к нам, некоторых, которым едва ли могло исполниться восемь или девять лет и которые при ещё далеко не сформировавшемся теле во всех отношениях должны были считаться детьми, но тем не менее весело и радостно столь же охотно выставляли на рынок свои юные прелести, как и их старшие подруги. На мой прямой вопрос и расспросы об этом Робертс сообщил мне, что эти мнимые дети уже давно утратили то, что у них следовало бы предполагать; более того, он уверял меня, что взрослой девушке считалось бы позором, если бы, отвергаемая мужчинами, она не могла раздавать знаки своей благосклонности, и что незамужняя девушка ценится тем больше, чем больше у неё любовников. Другая девочка, которой могло быть самое большее десять-одиннадцать лет, по словам нашего осведомителя, была признанной женой одного островитянина.

Мы недолго могли предаваться нашим философским размышлениям; ибо вскоре одна сирена за другой, рука об руку с матросами, исчезала во внутреннем пространстве корабля, и богиня ночи своим тёмным покрывалом скрыла всё, что там могло происходить.

Так среди новых, удивительных и никогда не виданных сцен закончился первый день нашего пребывания здесь. На следующее раннее утро одна красавица за другой перепрыгивала за борт и проворно плыла к близкому берегу с подарками разного рода.

Матросы, которым самим было нечего особенно раздавать, одаривали своих возлюбленных бутылками, разбитыми горшками, осколками фарфора, цветными лоскутками и другими предметами, и всё это в первый день, казалось, производило живейшее впечатление радости. Один из них, не зная в спешке, чем выразить свою признательность, оторвал тесьму от пары старых изношенных штанов и украсил ею шею своей красавицы, которая, щедро вознаграждённая столь редким европейским подарком, поспешила домой более гордая и довольная, чем иной рыцарь с орденской лентой, и, вероятно, думала про себя:

Honni soit qui mal y pense.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.

Описание острова Нуку-Хива. Введение. Краткий обзор Маркизских и Вашингтоновых островов. Описание острова. Климат. Положение. Население. Продукты страны. Жители.