Через сотую долю минуты

Серия «Невыразимое»

Премия им. Василия Андреевича Жуковского

Составитель серии Елена Кувшинова

© Татьяна Георгиева, 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Несколько слов о поэзии Татьяны Георгиевой

Татьяна Георгиева – свежее имя в российской поэзии. Как говорится в таких случаях, у неё всё впереди. Хотя можно констатировать, что первая победа молодого поэта уже состоялась. На международном конкурсе поэзии в рамках большого литературного фестиваля «Поэт года», организованном Интернациональным Союзом писателей, Татьяна получила первое профессиональное признание, став лауреатом второй премии этого престижного мероприятия. Прекрасное начало!

Недавно ознакомившись с поэзией Татьяны, я сразу отметил для себя оригинальность образного строя, мастеровитость, изысканность и эмоциональность её творчества. Да, её поэзия для читателей мыслящих, утончённых, но кто сказал, что поэзия не может быть именно такой?

Для меня это свидетельство взыскательности, оригинальности подхода к творчеству вообще и к поэтическому поиску в частности. Татьяна Георгиева в силу профессиональной потребности и молодости ищет новые средства выразительности, расширяя формы и границы высказывания, тематической проблематики, и делает это умело и органично.

Кажется, она уже давно переросла некоторых своих современных кумиров, но если эти увлечения приносят ей профессиональную пользу, то здесь нет ничего зазорного.

Татьяна имеет серьёзное музыкальное образование, является регентом (руководителем церковного хора), и это очень чувствуется в её стихах. Они необычайно музыкальны, в том числе благодаря аллитерационным связям, и порой напоминают каскады музыкальных фонтанов, струящихся как по волшебству.

В то же время в «военных» и социальных стихах посыл меняется кардинально, и здесь мы уже чувствуем то боль, то пронзительность, то здоровую долю гражданственности звучания.

Нежна и трепетна любовная лирика, выходящая за рамки личных переживаний, тем самым она эмоционально объединяет людей, переживших сходные чувства. Суметь найти нужные слова и образы, созвучные многим, при этом оставаясь собой, – это дар штучный.

Как-то раз поймал себя на мысли, что если читать стихи Татьяны с широкими строками в быстром темпе, то они начинают напоминать рэп. Но интеллигентность высказывания, лишённая выспренности и открытой эстрадности, а также высота образного строя её стихов всё же далеки от массовости и попсовости, свойственных рэповским композициям.

В творчестве Татьяны есть свои берега и обереги от «крутизны» и попсовости, а наличие особого душевного настроя, прочувствованности, прожитости поднимает её стихи на совершенно иной уровень. У нового поэтического дарования есть серьёзный потенциал, и я уверен, что это имя в ближайшее время станет знакомо широкому кругу любителей поэзии и, кто знает, возможно, и прозы. Итак, ждём…

Медленно

Знаешь, если прощаться, то лучше бы не всерьёз,

хоть бы видимость сохранять наброска, черновика.

Не впечатывать в душу рассыпанный стук колёс,

а мерцать до последней доли смычка.

Это после пойду, исторгнута и слаба,

слушать, как виски́ раздробляет немолчный бит.

В каждом новом заглавии боли искать тебя,

узел памяти силясь перерубить.

Прежде чем обнулимся в разломах и хрипоте,

оставляй просвет, чтобы снова ко мне прийти.

Я запомню тебя развёрнутым в полноте,

замыкающим с фронта и тыла мои пути,

прорастающим в звуки, растопленным в благодать,

истончающим строки до бликов, лазурных слëз…

Знаешь, если прощаться, то лучше бы не всерьёз,

сердцу надобно медленно умирать.

Гольфстрим

Я под смуглым крылом печали, но

пой как прежде, не хорони.

Столько счастья необычайного

мне даровано в эти дни:

берега безусловной лёгкости,

рифы-рифмы и маяки.

И Гольфстрим в исступлëнной сонности

вшит в сплочëнность моей строки.

Сердце, ты же небес превыспренней,

неотступней и горячей!

А лежишь на мощëной пристани

средь сценариев и вещей.

Величавый в своей огромности

мне в артерии хлещет страх.

Горизонт затопляя полностью,

бриг идëт о семи парусах.

Мчит как шквал вопреки безвестности,

рассекая и быль, и явь.

В этом чистом аккорде мы вместе, ты

хотя бы представь.

Путь

К Тебе не приблизиться даже на йоту,

высокий и истинный Отче.

А горе стирает с лица позолоту

и контуры делает чётче.

Мне солнце из оникса, небо из фетра,

туман пряным маревом выстлан.

Но слово вмещает в себя кубометры

и тонны пронзительных смыслов.

Во мне очень острая память на лица,

свежа и обширна, как сага.

Мне страшно иссякнуть и больно молиться,

но путь начинается с шага.

Срослись

Из каких расщелин, ветвей аорт

хлещут медным крошевом брызги слов?

Мы срослись с тобой, как скала и фьорд,

как тайга и зверь, как земля и кровь.

Мы бледны, как древние письмена,

в каждом знаке – памяти силуэт.

Мы созвучны, спаяны, только нас

обовьëт литой и упругий свет.

Он исторгнет звук и расплавит высь.

Безоружны, сумрачны и нежны,

мы срослись. Как истово мы срослись!

Не испив ни боли, ни глубины…

Бег по острию

Я не помню, как оказался здесь,

как я вырос в насмешки, вину и спесь,

и теперь по мне причитай иль грезь,

я не буду светел.

Я люблю слушать дождь или соул-джаз

и умею быть искренним напоказ,

но, лишаясь сиянья твоих глаз,

я – земля и пепел.

Я не верю в ад, мне не быть в раю,

день подобен бегу по острию,

мне желанен риск и за боль свою

не даю и эре.

Жизнь летит, карнавальным шитьëм рябя,

я дышу, сочувствие истребя,

но в стремлении защитить тебя

мне не будет меры.

А мою цитадель распахнула ночь,

ты прими меня, высвети, обесточь,

без тебя будет время меня толочь,

словно воду в ступе.

У меня есть слово и есть аркан,

я вхожу в любую резню не зван,

но превыше гнева, острее ран,

если ты отступишь.

Не надо

Под январским огненным небосводом,

на ознобной взвеянной белизне

отдаляемся на световые годы,

состоим из больших и малых «не».

Я не очень верю в огромность жизни,

мне оставлено лишь согревать и петь

о тебе. Высоком, сквозном и ближнем,

если хватит дыхания на куплет.

Если крайне боязно ошибаться

и нет силы плавиться до конца,

то не надо, прошу, обжигать пальцы

и тем более перегревать сердца.

Без ключа

Если встретимся, знаю, не всë поручим словам.

На изнанке сердца пульсирует тонкий шрам,

я умею читать по дыханию и губам,

даже если молчишь ты.

Ждëт гранения камень, а рукопись – переплёт,

так во мне полыхают беззвучно полынь и мëд,

если горечь над сладостью верх возьмëт,

это будет слишком.

Было время, застывшее как янтарь,

не желалось ни блага, ни горьких кар,

не хотелось слов ни взаймы, ни в дар,

только ритм и числа.

А теперь мои рифмы отточены, как клинок,

ты не князь, не рыцарь и не пророк,

но сегодня ступаешь по глади строк,

в них вливая смыслы.

Я ровна и замедленна, как свеча,

только ты открываешь меня без ключа,

лишь коснëшься лбом моего плеча,

и взрывает вены.

Это алая песня с резной каймой,

и она о том, что с одним тобой

ощущаю себя горячо живой

средь золы и тлена.

«Белая ночь»

Небо внутри

Жить. Не свивать речей.

Не плесневеть в суете.

Если же ты в темноте,

просто иди быстрей.

Слабому – чаша лжи,

верному – светлый венец.

Смуте быть надлежит,

но это ещё не конец.

Хоть очерняй, хоть трезвонь,

суть узнаю́т по плодам.

Близится жатва, а там

плевелы ввергнут в огонь.

Зëрна продолжатся в хлеб

с привкусом солнца и рос.

Свят и безмолвен вертеп,

с нами рождëнный Христос.

Руку к груди поднеся,

небо внутри обнаружь.

Эта война, как гроза,

несёт очищение душ.

Из тысячи

Ночь. Занавеска облачна.

Лилии снежной кружево.

Память моя осколочна,

матова и завьюжена.

Нет, не отчаялась, я в строю.

Счастье – талант, искусство ли?..

Каждый быть призван арфою,

сердцем звучать без устали.

Верным быть в самой малости,

души не прочны, слова слабы.

Правда, нутром запомнить бы,

выше любви и жалости.

Выше и многомернее,

чем открывается мыслями.

Дух созерцает истину

лишь через боль и тернии.

Вихрь не умерить свищущий,

сколько дорог ни вытопчи.

Но ничего не ищущих

Ты узнаëшь из тысячи.

Мобилизованным врачам

Сегодня снова работа с пленными

и снова попался какой-то лютый.

Еле ворочал веками тяжеленными,

но сыпал матом ежеминутно.

Весь побитый, нога раскурочена,

помогаю ему с самой ночи я,

говорят, на мине он подорвался.

Но в сознании тем не менее,

успевает ещё ненавидеть и издеваться.

Утром спрашивает: «Зачем ты со мной так бережно?

Ты же русский, а я твой враг на краю агонии!»

У меня в голове было столько мыслей намешано,

потому я ответил как можно спокойнее:

«Просто хочется верить, что если я

вдруг в плен попаду к твоим,

упаду плашмя

на затоптанный и кровавый снег,

то мне помощь окажут,

поскольку я

Человек.

А потом уже русский».

Он взглянул на меня ошарашенно.

Горько.

Тускло.

Стиснул пальцы до хруста.

Улыбка сердца

Если слова мои – дождь, перешагну порог,

встану под них босой, голову запрокину.

Я приходил в твой дом как в расписной чертог.

Ты и сама была свет – вся до тончайших линий.

Свежестью на лицо, если слова мои – дождь.

Память моя тепла, зрима, подобна свитку.

Спрашивала: «Когда снова ко мне придëшь?»

И источала свет кроткой нездешней улыбкой.

Мама, слова мои – снег. Время врачует зря.

Есть ледяной огонь и тишина как грохот.

Гасла стремительно, но

ласкова и мудра

мне улыбалась ты, себя собирая по крохам.

Ты уходила светло. Грея твои ладони,

понял, что солнце не сверху, оно глубоко внутри.

Что безгранично богат, много позднее понял:

я видел улыбку сердца, исполненную любви.

В ней я иду как в броне, в ней я силëн сполна.

Пусть предрассветный мрак яростен и сгущëн.

Если мы встретимся на

особенных фазах сна,

я прошепчу тебе: «Мама, пристань моя, весна…

Спасибо, что я улыбаюсь».

И я улыбнусь ещë.

Спасибо

Я сижу в предрассветном сумраке. Ты – напротив.

Твои крылья легки.

Мои же – медленны и неподъëмны.

Я пью чай пополам с тишиной и болью и, кроме

того, смотрю, как в окно опускаются листья – замёрзшие

мотыльки.

Я стараюсь держаться прямо, но губам под улыбкой тесно.

Неужели, Предивный, Тебе неизвестно,

как меня планомерно раскатывает тьма?

Что в моём королевстве

зима…

А в моём королевстве колосья не сжаты

и падают ниц от вьюги.

Витражи собора погасли. Приспущены флаги.

Каждый дом, как крепость, расправлен

в предчувствии битвы,

и у каждого в доме под рёбрами сердце без забрала

и без кольчуги.

А во мне ничего не осталось.

Ничего.

Кроме малой доли отваги. Монотонного шума крови в ушах

и молитвы.

От усталости глаз не поднять и веки стынут.

Но я знаю, беззвёздность пронзится багряным лучом

и в меня вольётся ветер с высоких гор.

Я пойму, что Ты рядом и что отныне

без заверений долгих и огненной клятвы

я не буду ни пленником, ни палачом…

Если будет рука Твоя над моим плечом.

В предрассветном пылу пахнет вереском, хвоей и мятой.

Я сжимаю в руках остывший цветной фарфор…

Боже мой, истинный и живой, воскресший, но прежде

распятый,

спасибо,

что Ты не спрашиваешь ни о чëм.

Возвращаясь из плаванья…

Знаешь, когда я, возвращаясь из плаванья,

говорю тебе «здравствуй»,

то это не слово, а белая ветвь сирени,

потому что оно рождено из солнечной боли странствий,

пульсации мышц, зазеркалья памяти

и яростных откровений.

Знаешь, только с тобой я до краëв наполняюсь явью

огненно и безвозмездно.

Я беру тебя на руки, сотканную из ветра,

тёплую, как ребёнок,

и чувствую каждым нервом, что если ты прекратишься

или тебя по крупице впитает бездна,

то я из горячего кремня продолжусь

в зазубренный рваный осколок.

Сердце пустыни – родник, оттого волнистый песок

на рассвете лучится мëдом,

и не вместишь, не обнимешь взглядом неизреченность дали.

Сердце моë – ты, и пока я дышу

под вздымающимся небосводом,

буду горстями вычерпывать страхи твои и печали.

Если исчезнешь, то сквозь тернии, дёрн, окаменелости, глину

я продираться начну к тебе ростком,

сколько хватит в нëм травяной и упрямой силы,

неся, как стяг, нелюбовь к бездействию как к первопричине

того, почему все мы не пламенеем,

а лишь звеним, пустеем и стынем.

Ты – возможно, последняя и единственная моя святыня,

оттого никто и ничто у меня тебя не отнимет.

Время мужества

А составы тянутся цепью на поле брани

и оттуда чуть меньше числом – в Небесный град.

Мы стоим на перроне с огромным скарбом

ненужных знаний,

пороков и оправданий.

Господи, в моей затворённой гортани

бездна звуков, но я не могу кричать…

Наступает время мужества и молитвы,

я прошу, укрепи её, вознеси.

Мне сказали два человека из жерла битвы:

доживает граница считаные часы.

Неприметен камень краеугольный,

без него вскипает пылью, обрушивается стена.

Нам, внезапно поднявшимся на колокольню,

открывается истинная война,

и её причины, и бездорожье,

и неистовая глухота,

если взглянуть друг в друга глазами Христа

или из самого сердца, что часто одно и то же.

Алая осень

Моя алая осень начнётся позже, ну а пока

я иду между капель, лишь несколько на рукав.

Собираю лучи один к одному острым краем кверху,

ощущаю, как мне просторны сияющие доспехи.

Через сотую долю минуты я выйду в звенящий дождь.

Он пройдёт сквозь меня, как клинок, навылет и сплошь.

Я тогда уже буду знать, что ты никогда не придёшь, –

ты в краях незнаемых, где отступает старость

и меркнет ложь…

В этот самый миг мелодия моей осени вспенится, как река

грозовая, что опрокидывает навзничь

и топит высокие берега.

Я увижу тебя в дожде, мы встанем к руке рука,

ты посмотришь тепло и медленно,

но уже из долгого далека…

Через сотую долю минуты. Ну а пока

я иду.

И дорога радужна и легка.

Я смотрю, как в луже дрожат колеблемы алые два лепестка,

как ладони кленовые держат юные облака

цвета сапфира и молока.

Ну а пока…

«В лодке»

Моя светлая

Лет в пятнадцать думал, что я из особого теста,

бросая себя в подтексты, раздаривал на протесты,

толковал превратно мысли, вырванные из контекста.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.