Конфуций и Вэнь

Можно по-разному что-то «показывать» своему собеседнику. Например, показать интересную книгу, – достать с полки и протянуть человеку. Но можно «показать» иначе, – как это сделал Конфуций. Он пальцем одной руки указал на раскрытую ладонь другой, – т. е. указал, в первую очередь, не на себя, не на свою ладонь, а на что-то другое. Заявляя тем самым, что для человека, знающего смысл ди, «алтарем духов» служит его ладонь. Понятно, что Конфуций использовал здесь образное сравнение, но если бы он хотел сказать, что «духи верха» такому человеку подчиняются, – что для самого Конфуция было просто немыслимо – он показал бы не на раскрытую ладонь, а на ладонь, зажатую в кулаке.

Бесспорно, Конфуций себя к таковым не причисляет – к тем, кто знает ди, – и вряд ли он таковых встречал в своей жизни, т. к. если бы такой человек действительно существовал, он был бы способен общаться с духами «на равных». А для этого необходимо стать членом их потустороннего мира. И никакого другого варианта в нашей жизни быть не может.

В этом суждении мы все больше и больше начинаем сталкиваться с таким явлением грамматического языка Лунь юй, о котором читатель вряд ли когда-либо слышал, и которое до настоящего времени не попало в поле зрения профессиональных исследователей этого текста. Традиционно считается, что тот или иной иероглиф вэньяня в смысловом отношении представляет собой конкретное понятие, которое эквивалентно тому или иному слову современного европейского языка. При этом задача переводчика заключается в том, чтобы из множества словарных значений иероглифа выбрать то «слово», которое и имел в виду Конфуций, произнося данное суждение.

Но вот нам пример с этой «ладонью». Чаще всего переводчики используют стандартную фразу: «И указал на свою раскрытую ладонь». Но как «указал»? Просто раскрыл ладонь вытянутой руки? Нет, не так, и это следует из самого иероглифического текста. А следовательно, правильно понимая этот текст, в перевод можно внести уточняющие подробности. Главное значение иероглифа чжи – это «палец». Но постольку поскольку человек имеет обыкновение – и всегда так делал, начиная от своего еще неосознанного детства – указывать своим пальцем на тот предмет, о котором хочет сказать, этот иероглиф имеет также значение «указывать на», «показывать на». И когда в тексте мы видим этот иероглиф, причем, в определенном, как в нашем случае, контексте, его нельзя понимать однозначно – или как «палец», или как «показывать». Этот иероглиф превращается в своего рода «картинку», которую надо просто видеть, а если и переводить, то уже каким-то словосочетанием: «указал пальцем на…». И в таком случае тот «текст», который мы видим перед глазами, оживает и превращается в своего рода современные «комиксы», которые, в идеале, являются более адекватным отображением древнего иероглифического текста, чем его словесный пересказ.

То есть, судя по всему, во времена Конфуция ученые мужи Китая мыслили не «словами», а «картинками», что и отражали современные им иероглифы. А уже годы и столетия спустя этот «картиночный» язык претерпел существенные изменения в своей структуре, – когда значение той или иной «картинки» было сужено до какого-то конкретного понятия. Или когда две разные картинки-иероглифы искусственно соединялись в одно целое, образуя новое единое понятие, с лишением второй входящей в него «картинки» самостоятельного смыслового значения. Причем, одной из главных «лабораторий» таких преобразований стал, судя по всему, текст Лунь юй, который представлял собой почти образцовое развернутое «художественное» произведение, если сравнивать его с существующими в это же время другими текстами.

Грамотный и разумный читатель может высказать сомнение в подобных «открытиях» автора, касающихся понимания текста Лунь юй. Но возьмем для примера другой вариант «понимания». Во II в. до н. э. – но уже после Цинь Шихуана, казнившего конфуцианцев и уничтожившего списки Лунь юя – жил знаменитый философ Дун Чжуншу, которого позднее назвали «Конфуцием эпохи Хань» и который был учителем знаменитого историка Китая Сыма Цяня. Это был государственный деятель, который попытался приспособить конфуцианство к нуждам государственной идеологии. Кстати сказать, именно он был инициатором введения государственных экзаменов на чиновничьи должности, – тех экзаменов, которые просуществовали в Китае до XX века, и которые базировались на знании конфуцианских текстов. Вот краткая выписка из очень добротного Энциклопедического словаря «Китайская философия» («Мысль», М.: 1994, РАН, Институт Дальнего Востока), из статьи, посвященной этому философу (стр. 117):

По Дун Чжуншу все в мире происходит из «первоначала» («первопричины – юань), аналогично «Великому пределу» (тай цзи), состоит из пневмы (ци) и подчиняется неизменному Дао. Действие Дао проявляется прежде всего в последовательном возобладании противоположных сил инь ян и циркуляциях «взаимопорождающих» и «взаимопреодолевающих» «пяти элементов» (у). По Дун Чжуншу не «Небо следует Дао», как у Лао цзы, а «Дао исходит из Неба», являясь связующим звеном между Небом, Землей и человеком.

Читатель уже в какой-то степени вошел в суть Учения Конфуция о внутреннем самопреобразовании человека в духовное подобие или аналог Вэнь-вана с помощью благодати Дэ. И какое отношение имеют эти умозрительные рассуждения Дун Чжуншу к реальному Конфуцию? Никакого. Но ведь Дун Чжуншу, придумавший свою теорию о приоритете Дао – взяв это от даосов, а также заимствовав элементы легизма в свое «конфуцианство», – носит почетное имя «Конфуций эпохи Хань», хотя его «конфуцианство» вообще не имеет ничего общего с подлинным Учением Конфуция. Удивительно, но для всех китайцев несомненно, что все свои «теории» он основывал, в том числе, на тексте Лунь юй. И что можно говорить после этого о подлинном понимании текста Лунь юй в Китае?

Мы можем вполне обоснованно утверждать, что правильное представление об Учении Конфуция – а с ним и понимание особенностей прочтения грамматических конструкций текста Лунь юй – стало возможным только после самых последних научных достижений в части изучения надписей на ритуальных сосудах эпохи Инь и Чжоу. Суммировал все эти данные и дал им свою оценку в своих блестящих работах наш отечественный китаевед Василий Михайлович Крюков. Наиболее полно его исследования нашли отражение в книге «Текст и ритуал».

Весь этот разговор о понимании Лунь юя мы завели с единственной целью: обосновать наш перевод простого иероглифа ши, входящего в данное суждение, – перевод, который никак не вписывается в существующие переводческие нормы. Вот пример одного из традиционных переводов этого сужения: «Философ ответил: Я не знаю (значения ди – Г. Б.), но кто знал бы его значение, для того управление Вселенной было бы так же легко, как показать это, – и при этом он указал на ладонь» (П. С. Попов).

Если бы Конфуцию кто-либо сказал, что его отдаленные потомки и «северные варвары» (то есть мы) будут понимать и переводить иероглиф «алтарь» (ши) и иероглиф чжи одинаковым значением «указать», «показать», – он бы лишился дара речи. Но и слово «управление» в суждении тоже отсутствует. К чести переводчика П. С. Попова следует отметить, что если он все же попытался – хоть как-то! – встроить это ши в текст перевода, то у всех остальных это ши просто выпадает, – так, как будто этот иероглиф в тексте суждения отсутствует.

Во всех современных словарях (и даже у великого Ошанина, – БКРС № 14194) ши – это «показывать», «демонстрировать», «выражать», «уведомлять», «сообщать», «учить», «поучать». И никому сегодня уже не ведомо, что «учат», «уведомляют», «демонстрируют» и «поучают» человека те «духи верха», которые «слетаются» на алтарь во время жертвоприношения, которое совершается в строгом соответствии с Ли. Изначальное и единственное значение этого важнейшего иероглифа древности совсем иное: это «алтарь», который сегодня превратился в «ключевой знак» (проходит в словарях под № 113). Иероглиф «изображал небольшой столик, используемый для жертвоприношений» (А. П. Мыцин «214 ключевых иероглифов в картинках с комментариями», СПб.: КАРО, 2005, стр. 209, 210). Значение этого иероглифа ши – «почитать», «приносить жертвы» («Тайны китайских иероглифов», Авт. – сост. Владимир Соколов. – Мн.: Харвест, 2009, стр. 69).

Рисунок этого иероглифа вовсе не ограничивается изображением такого «столика». Фактически, сам «стол» – это две перпендикулярные линии в форме буквы «Т», однако, немного выше самой поверхности «стола» мы видим еще одну горизонтальную линию, немного короче линии «столешницы». А по сторонам от «ножки» стола – еще две лини, почти параллельные этой «ножке». Но в самом первоначальном рисунке «алтаря» этих линий около «ножки стола» не было.

Две такие же горизонтальные линии мы видим и в иероглифе Жэнь, и в этих двух разных иероглифах они означают одно и то же – «верх». То есть Конфуций не мог не знать древнего значения этого знака «верх», который в знаке «алтарь» представляет собой сокращенную форму от выражения «[духи] верха». Этот знак – в своем сокращенном виде – был широко распространен во время Раннего Чжоу, и его можно было увидеть на бронзовых ритуальных сосудах. В подобном «сокращении» нет ничего удивительного, если человек испытывает пиетет или даже страх к данному предмету. В таком случае предмет страха не называется своим подлинным именем. Вспомним, ка́к в сталинскую эпоху называли Иосифа Виссарионовича Сталина: «хозяин», «он». А «хозяин тайги» – это вовсе не «медведь», а то всесильное существо, которое знает («ведает»), где есть «мед», и имя которого не названо (именно по этой причине слова «мед-ведь» и «вед-медь» в русском языке были равнозначными).

Итак, графический рисунок иероглифа «алтарь» – это не просто «стол для жертвоприношений», а тот столик, на который уже «слетелись» и рядом с которым пребывают «духи верха». То есть это не просто некое «кресло», а сразу – «человек в кресле». И именно в таком «соборном» значении его использует Конфуций: одновременно и «духи верха», и «алтарь» («столик»). Следовательно, как и в ранее рассмотренных случаях – как в иероглифе чжи («палец» – «указывать») или в иероглифе ван («умерший» – «уходить») – Конфуций видит в иероглифе ши сложную картину – духов, привлеченных к алтарю.

В связи с этим возникает очень важный классификационный вопрос. Если сам иероглиф «алтарь» уже включает в себя присутствие «духов верха», значит, в каких-то случаях – напр., в тексте Лунь юй, где мы видим этот «алтарь» – нет необходимости отдельно упоминать о других духах – о духах шэнь или духах гуй, – т. к. всем ясно и без того, что речь идет исключительно о «духах верха». Получается так, что Конфуций четко разделяет весь нуминозный мир на три категории: гуй – это духи умерших родителей, родственников и всех прочих «обычных людей». Шэнь – это духи природы и природных явлений – духи гор, духи деревьев, дух очага, духи болезни, дух урожая, дух засухи и т. д. И, наконец, «духи верха» – это духи прославленных Вэнь-вана, Чжоу-гуна, а также Верховного Предка – Шан-ди, как прямого представителя Неба-Тянь. Но также и всех других людей, которые при своей жизни достигли состояния Вэнь (люди с мин синь).

По мнению Конфуция дух Вэнь-вана и дух простого человека нельзя поставить рядом, – они обитают в разных «потусторонних сферах», и между ними – непреодолимая граница (фактически, то же самое мы видим в евангельской притче о «бедном Лазаре», где между Авраамом и Лазарем, с одной стороны, и богатым, с другой – «непреодолимая пропасть»). В чем же эта «граница» или «пропасть» выражена? Ведь на земле и Вэнь-ван, и любой другой человек были одинаковыми людьми, «с руками и ногами». По Учению Конфуция – нет. Вэнь-ван получил опыт Вэнь и «просветлили свое сердце», а значит, поднялся в своем духовном состоянии на уровень «над-человека» (правильнее сказать, – «над-животного», т. к. «над-человеческое» или божественное состояние – это «опыт Бра́хмана») и занимает более высокое место в иерархии духовного мира.

Осталось сказать несколько слов относительно тех линий иероглифа ши, которые соседствуют с его «ножкой». Это вовсе не какая-то «великая троица», состоящая из «звезд», «Неба» и «человека» или чего-то еще, что было придумано в Китае позднее – в то время, когда уже никто не имел ни малейшего представления об Учении Конфуция. Скорее всего, три нижние линии (включая «ножку») представляют собой схематическое отображение иероглифа сяо – «мало», «маленький», «крошечный». Ведь «духов верха» никто не видит. «Почему?» – задает себе вопрос древний китаец, и сам себе отвечает: «Потому что они крошечные, – так малы, что невидимы глазом». Однако эта «малость» размеров нисколько не умаляла в глазах китайцев неимоверной силы и неземных возможностей этих духов (например, превращаться в великанов).

Мы уделили иероглифу ши так много внимания только потому, что он является одним из самых важных и почитаемых знаков не только всего древнего Китая, но и самого Конфуция, а значит, – текста Лунь юй. Ведь этот иероглиф является, в том числе, «ключевым знаком» в древнем иероглифе Ли. А что для Конфуция значит ритуал – читателю уже объяснять не надо.

И последнее. Конфуций, по своей природной скромности (и это – вовсе не пустые слова!), сказал «не знаю». Но ведь он ответил на вопрос исчерпывающе. И кто из землян мог бы сказать более точно и правильно? Пытаться же выяснить для себя что-то более конкретное, «фактическое» – это уже не сфера ди, а сфера нашего земного любопытства, которого нет в «том» мире. Конфуций сказал этой фразой очень много, но только для тех, кто представляет, о чем идет разговор. Фактически ди – это аналог древней Литургии христиан. Где всё – «взаправду».