Конфуций и Вэнь

Суждение 3.21

3.21. Ай-гун спросил (вэнь) у (юй) Цзай-во о принесении жертвы Духу Земли на открытом алтаре (шэ). Цзай-во отвечая (дуй), сказал (юэ): «Госуда́ри (хоу) царствующего дома (ши) Ся [приносили жертву] при помощи (и) сосны (сун); люди (жэнь) [династии] Инь – при помощи (и) плакучего кипариса (бо), а люди (жэнь) Чжоу – при помощи (и) каштана (ли)». [Ай-гун] сказал (юэ): «Заставляли (ши) простой народ (минь) воевать (чжань) при помощи каштана (ли; возможно, здесь омоним ли – «сила», т. е. «заставляли [воевать] при помощи силы»)». Почтенный (цзы), услышав (вэнь) это (чжи), сказал (юэ): «*Искреннее (чэн) *жертвоприношение (ши) не (бу) *уговаривает (шо, т.ж. «обращаться к…») [жертву]. *Достойное (суй, т.ж. «достигать цели», «иметь успех») *жертвоприношение (ши) не (бу) [является] моральным назиданием (цзянь, т.ж. «увещевать», «указывать на ошибку», «убеждать») [для народа]. *А кроме того (цзи), *мертвых (ван) не (бу) порицают (цзю)».

Цзай-во – это ученик Конфуция, а Ай-гун, как нам уже известно, – правитель княжества Лу. В чем смысл беседы? Здесь очень важен контекст, – то, что ответил Ай-гун на слова Цзай-во, и то, как резюмировал все это Конфуций. Дело в том, что в старые времена, и даже в начале Западного Чжоу, на алтаре Земли (шэ) приносились кровавые жертвы, включая одновременные казни сотен военнопленных а также, судя по всему, изменников, преступников или дезертиров. Логика самого суждения свидетельствует о том, что речь здесь идет вовсе не о принесении алтарю Земли какой-то «мирной» жертвы, для сжигания которой и требовались дрова оговоренных выше сортов деревьев. Случаи эпизодических человеческих жертвоприношений имели место даже во время жизни Конфуция. В книге «История древнего Китая» (Т.2, стр. 463) Л. Васильев пишет:

В «Цзо-чжуань» сообщается, что в 532 г. до н. э. всесильный луский министр Цзи Пин-цзы после удачного похода на княжество Цзюй принес пленников в жертву на алтаре шэ (в тексте – Бо-шэ), что, естественно, вызвало осуждение и даже напоминание о том, что Чжоу-гун не одобрит и не примет такой жертвы. Сразу же после этого Пин-цзы умер, причем, текст комментария можно понять так, что смерть была как-то связана с его неодобрительной акцией.

К этому времени Конфуцию было около 20 лет, и более того, он родился и жил в этом царстве Лу, т. е. должен был прекрасно помнить об этом эпизоде. Конечно, ко времени жизни Конфуция самые жестокие проявления таких жертвоприношений ушли в далекое прошлое, и тем не менее, Ай-гун об этом спрашивает. С какой целью? Если бы китайцы были христианами, ответ был бы такой: он искушает Учителя.

Потому что Конфуций ратует за ритуал древнего Чжоу, а в Чжоу, по мнению Ай-гуна, еще совсем недавно творились подобные «бесчинства». Конфуций – активный сторонник жертвоприношений предкам, а эти самые жертвоприношения в прошлом были сопряжены с убийством многих людей. Конфуций учит милосердию, а какое же это милосердие, если ритуальное убийство людей проводилось в массовом порядке, – с помощью сосны, кипариса, каштана?

Здесь возникает вопрос о роли этих деревьев в проведении таких жертвоприношений. Из суждения понятно, что династия Инь предпочитала сосну, а Чжоу – каштан. Ясно также и то, что казнь, а точнее, жертвоприношение, проводилось с использованием той или иной породы дерева. При этом в суждении и намека нет на то, чтобы этими сортами деревьев «обсаживали алтарь», как это трактуется во многих переводах. В тексте четко сказано: «с помощью» (и) этих деревьев «совершалось жертвоприношение», причем, всем исследователям понятно также и то, что вряд ли в жертву Духу Земли приносилось само это «дерево». Обо всем остальном можно только догадываться, хотя это не имеет принципиального значения для понимания общей сути суждения.

Выдвигалось также предположение о том, что из этих пород деревьев изготавливались таблички предков, предназначенные для алтаря шэ, и что именно их в качестве символа государства правители брали с собой в военные походы. Но дело в том, что алтари-шэ существовали в каждом городе и деревне, причем алтарь, располагающийся рядом с городом-местопребыванием вана, считался в государстве главным и олицетворял собой само государство, его единство и самостоятельность. Алтари Земли по своей сути должны были быть открытыми, – это было какое-то искусственно созданное возвышение земли в виде некой «утрамбованной тумбы» или «стола», на природе, посередине большого и свободного от деревьев пространства. А следовательно, вряд ли в этом ритуале могли использоваться какие-то специально изготовленные «таблички предков». «Духи предков» и Дух Земли имели различные места поклонения.

Логика подсказывает, что дерево могло использоваться для того, чтобы сжигать тела (живых или мертвых пленников), – хотя, скорее всего, их просто закапывали в «утробу-желудок» Земли. Возможно, из этих древесных пород изготавливалось какое-то традиционное орудие убийства жертвы, или что-то в этом роде. Способов умерщвления было множество, а тем более, в древнем Китае, где человека умудрялись даже варить живьем – в огромном отлитом ритуальном сосуде для предков. Вопрос: съедали ли после этого?.. И любому понятно, что ни один из таких способов не отличался «человеколюбием», как понимали слово Жэнь после Конфуция. Можно предположить и иное: людей умерщвляли в непосредственной близости с алтарем, а на алтаре сжигались специальные «дощечки» или «бруски» из указанных пород деревьев – по числу людей, преданных казни. Учитывая древнюю традицию китайцев олицетворять душу умершего с деревянной дощечкой, на алтаре могли сжигаться именно их «представители»; или же таким образом «Духу Земли» сообщалось, что эти люди приносятся ему в жертву.

Более того, из слов Ай-гуна хорошо видно, что именно ритуальное принесение жертвы на алтаре Земли воспринималось всеми окружающими в качестве некоего «морального назидания», которое обязывало или даже принуждало народ воевать за свою землю.

Итак, для чего Ай-гун задает подобный вопрос? Из суждения ясно видно, что подобным образом, причем, в несколько завуалированной форме, он, во-первых, обвиняет в «нечеловеколюбии» (а точнее, четко констатирует этот факт!) все древние династии. Но отсюда, – и это во-вторых, – он может также оправдать и собственное жестокое обращение со своим народом, который, например, не желает идти в поход или не хочет участвовать в строительстве укреплений во время сбора урожая.

Возможно также, что Ай-гун сделал акцент именно на династии Чжоу («каштан»), чтобы острее «обличить» Конфуция, т. к. всем было известно, что Конфуций следует в своем Учении именно Чжоу. Возможно, приведенные выше слова Ай-гуна – «заставляли воевать при помощи каштана» – следует понимать несколько иначе: «…с помощью силы воевать» (т. е. принуждали). Слова «каштан» и «сила» – это омонимы. В принципе, это не так важно. Гораздо важнее то, что́ ответил на это Конфуций. А ему, по сути дела, пришлось давать ответ сразу на два вопроса: имеет ли право Ай-гун наказывать свой народ за такое «непослушание», и были ли правы древние, когда приносили людей в жертву.

И что же он говорит? – «Искреннее жертвоприношение не уговаривает [жертву]». Можно перевести и как «не жалеет [жертву]». О баране, которого «пожалел» ученик Конфуция, – том баране, которого приносят в жертву на новолуние – мы уже говорили. Предки, по мысли Конфуция, всегда важнее той жертвы, которая им искренне посвящается.

Конфуций не склонен впадать в бесполезное морализаторство относительно тех древних времен, которые подарили Китаю феномен Вэнь-вана. Сам Конфуций, безусловно, – против всяких «зверств», хотя он и за «смертную казнь» тем преступникам, которые всегда стоят на пути общества к справедливости. Для Конфуция важен путь Вэнь-вана, который проходит только через почитание предков, а значит, – через жертвоприношение. Осуждать убийство пленников в старину – это давать моральную оценку тому времени, которое давно ушло в прошлое. Всем окружающим понятно, что этого в реальной жизни уже нет, а значит, такой негласный «осуждающий» вывод уже давно сделан. Но зачем снова поднимать этот вопрос? – Осуждая, мы поневоле осуждаем и то государство, которое тогда существовало. А это – Вэнь-ван, У-ван, Чжоу-гун. «А кроме того, [для сохранения мира в душе] – не следует осуждать мертвых». Любых мертвых. Ведь среди них – и те «духи верха», которые посылают нам Дэ.

Суждение не совсем понятно по той причине, что мы уже не знаем роли этих «деревьев» в жертвоприношении, а следовательно, слова Конфуция можно трактовать только в общих чертах.

Суждение 3.22

3.22. Почтенный (цзы) сказал (юэ): «Как же (цзай) мал (сяо) *ритуальный сосуд из керамики (ци) [вельможи] Гуань-чжуна!». Некто (хо, т.ж. «*удивляться», «*сомневаться») возразил (юэ, букв. «сказал»): «Гуань-чжун [все же] *сильный (цзянь) [управленец] (ху – знак вопроса)?». [Почтенный] сказал (юэ): «*Вельможа (ши) Гуань имел (ю) [возможность] трижды (сань) *подносить (гуй; гуй-фу «*подносить [духам] жертвенное мясо») [жертвенное мясо предкам], будучи назначенным распорядителем (гуань, т.ж. «служащий», «быть в должности», «*быть управляющим», «*управлять») [обряда] *жертвоприношения (ши), [и] не (бу) *обеспечил контроль (шэ, т.ж. «обеспечивать», «контролировать», «кормить») [за тем, чтобы раздача жертвенного мяса была проведена справедливо]. Как же (янь) [после этого можно его] считать (дэ, т.ж. «приобретать (мнение)») *сильным (цзянь) [управленцем]?». [Некто продолжил свои рассуждения]: «Верно (жань)! Но (цзе) Гуань-чжун [все же] знает (чжи) ритуал (Ли)». [Почтенный] сказал (юэ): «Правитель (цзюнь) княжества (бан, т.ж. «государство») высадил деревья (шу), [чтобы] обеспечить защиту (сай) [своих въездных] ворот (мэнь) [от нападения]. *Вельможа (ши) Гуань тоже (и) высадил деревья (шу), [чтобы] защитить (сай) [свои] ворота (мэнь). Правитель (цзюнь) княжества (бан) организовал (вэй, т.ж. «сделать») [специальное] *угловое помещение (дань, т.ж. «*чулан») [в своем дворце для того, чтобы] два (лян) правителя (цзюнь) могли (ю) [во время встречи] по-доброму (хао) побеседовать с глазу на глаз (фань, т.ж. «*уходить в себя», «*раскаиваться», «*обвинять», «осознавать (свои проступки)»). *Вельможа (ши) Гуань тоже (и) имеет (ю) *угловое помещение (дань) для бесед с глазу на глаз (фань). И если *вельможа (ши) Гуань знает (чжи) ритуал (Ли), [тогда] кто же (шу) ритуал (Ли) не (бу) знает (чжи)?».

Смысл суждения для читателя уже вполне понятен, а если и требует пояснений, то небольших. Гуань-чжун – это первый советник правителя княжества Ци, т. е. управленец самого высокого ранга, причем, управленец достаточно успешный, правда, придерживающийся иных принципов в управлении, нежели Конфуций. Если по Учению Конфуция главное в управлении – это Дэ, которым руководствовалось первоначальное Чжоу, то Гуань-чжун – это, вероятнее всего, сторонник так называемого леги́зма, т. е. управления на основании закона.

Конфуций умело обыгрывает имя сановника в своем ответе, используя слово гуань по его прямому назначению. Иероглиф гуань, который образовывает фамилию чиновника, – это «управлять», «заведовать», «руководить», «обеспечивать», «давать», «снабжать» (БКРС № 2388). По этой причине «некто» опускает слово «управленец», называя его «сильным». Все эти значения иероглифа происходят от первоначального – «*[бамбуковая] трубка (употребляющаяся в качестве верительной бирки при отправке послов)». Конфуций как бы заявляет следующее: «Гуань (БКРС № 2388) плохо гуа́нит (БКРС 2371)!» или «Управляющий плохо управляет». И приводит этому подтверждение, ссылаясь на случаи ритуального жертвоприношения мяса.

В древнем Китае отсутствовала специальная касты жрецов, как в других религиях, и процедурой жертвоприношения руководил один из высших чиновников, назначаемый главой государства для каждого конкретного случая. Важнейшей частью этого обряда была правильная раздача жертвенного мяса всем участникам, а точнее, всем тем, кто по предписаниям ритуала должен был это мясо получить. Сам факт приобщения к трапезе предков через совместное потребление жертвенной пищи имел важнейшее ритуальное значение. И требовались немалые организаторские способности, чтобы лучшие части жертвенного мяса были распределены в соответствии с рангом знатности, и чтобы никто при такой раздаче не остался забытым или обделенным. Гуань-чжун с этой задачей не справился, причем, трижды.

Поэтому Конфуций и дает ему следующую «ритуальную» характеристику: Гуань-чжун – это не просто «керамический» сосуд, что уже позорно само по себе, т. к. истинный ритуальный сосуд должен быть изготовлен только из бронзы, как в Западном Чжоу, но он еще и «маленький» сосуд, т. е. ничтожный.

О том, что в первой части суждения речь действительно идет о ритуале, свидетельствует второе заявление этого «некто», который, бесспорно, является защитником Гуань-чжуна. Этот «некто» утверждает, что ритуал-то Гуань-чжун знает. То, о чем говорит Конфуций в ответ на подобное заявление – о «деревьях у ворот» и о «потайной комнате», – в правилах Ритуала вряд ли было прописано, и Конфуцию это прекрасно известно. Но Конфуций этими примерами фиксирует один из основополагающих принципов Ритуала, который заключается в обязательном соблюдении существующей субординации («верхи-низы»). Если человек не выполняет это требование, – он никогда не достигнет состояния Вэнь, т. к. своеволие – это путь не к «духам верха», а в пропасть, где обитают «духи зла». Именно этим принципом определяется, например, наличие шести или восьми рядов танцоров при исполнении ритуального танца в Храме предков, – о чем мы уже говорили. И если старший по иерархической лестнице – в данном случае правитель – что-то себе позволил, то его подчиненный не имеет права копировать все это без соответствующей «редукции».

Обратим внимание на очень важную информацию о жизни в древнем Китае, которая появляется в этом суждении. Конфуций сообщает, что правитель княжества решил выгородить в помещении отдельный угол для тайной беседы. А это означает, с одной стороны, что весь его «дворец» – это некое относительно небольшое пространство, которое не разделено на отдельные «комнаты». И может ли быть такой «дворец» действительно дворцом? Вряд ли. Выделить «угол» можно только в какой-то комнате или в зале. Дворцы в Китае строились на земляном утрамбованном грунте, причем строительным материалом являлся брус дерева, а это означает, что подтвердить подлинные размеры древних дворцов или их конструкцию сегодня уже невозможно, – «нет свидетельств», как говорит Конфуций.

И второе. Где и когда в европейских княжествах (да и на Руси) высаживали деревья в качестве средства защиты главных ворот? Поступали иначе: рыли окружные рвы и заполняли их водой, делали ворота подвесными, опускающимися на цепях, – это мы знаем. А то, что для этой цели в Китае «сажали деревья», – свидетельствует о достаточно примитивных средствах защиты поселения, причем понятно, что деревья растут не быстро, а значит, такая мера защиты была рассчитана на долгосрочный результат. Скорее всего, подлинные масштабы княжеств древнего Китая времен Конфуция были весьма скромными.

И, наконец, последнее. Конфуций, судя по этому суждению, достаточно хорошо осведомлен о всех внутренних дворцовых делах, он ведет беседы с важными аристократами княжеств, но при этом сам не является аристократом, принимающим в этих делах непосредственное участие. И тем не менее, он имеет возможность время от времени устраиваться на службу к тому или иному князю, т. к. обладает знаниями в области ритуала. Обучился он всему – самоучкой, хотя по своему имущественному статусу он – простолюдин (имеет всего одну «повозку», да и та неизвестно какого качества).

Все вышесказанное может свидетельствовать о том, что подлинные масштабы государственной жизни в Китае, – той, которая нашла свое отражение в тексте Лунь юй, – весьма скромны. Дело в том, что из всей той древней литературы, которая дошла до нашего времени, на 100 % доверять можно только Лунь юю. Этот текст с самого начала не понимали и по этой причине почти не правили. А вся остальная «древняя» литература, судя по всему, носит уже более поздний характер, – все остальные «древние» книги Китая подверглись значительной переработке, направленной на удревнение и возвеличение подлинной истории Китая. Мы это видим и на примере появившейся мифической «династии Ся», и на феномене удивительного «рождения» – уже на стыке династий Инь-Раннее Чжоу, т. е. в невероятной древности! – понятий «культура» и «литература» (Вэнь).

Вот что пишет об этом В. М. Крюков в книге «Текст и ритуал»:

В обществе Шан-инь уже существовали скрибы-ши… Бамбуковые таблички це, о которых упоминается в иньских цзягувэнь, уже использовались для письма (стр. 250). Иньцы безусловно делали «записи на бамбуке» (це), но письменных канонов… они никогда не имели (стр. 300).

О какой же «культуре», «литературе» или «письменности», в таком случае, можно вообще вести речь!? Ни у иньцев, ни у тех чжоусцев, которые пришли им на смену, и которые в культурном отношении были более отсталыми, чем иньцы, и многое у них открыто заимствовали, – никаких «книг» не существовало. И как в таком случае можно заявлять о том, что Вэнь-ван был «просвещенным» (Вэнь)? Абсурд! Но он действительно был «просветленным [сердцем]».

Более того, вышевысказанное предположение о незначительных масштабах древних государств Инь и Чжоу прекрасно коррелирует с практикой культивации Де в этих мини-государствах. В больших сообществах – а большое государство всегда таково! – невозможно культивировать подобные духовные дисциплины, охватывая этой практикой весь аристократический двор. Это возможно только в узком сообществе людей, связанных между собой почти родственными узами.

Скорее всего, Дэ в Китае исчезло вовсе не потому, что все китайцы вдруг стали бездуховными, а по той естественной причине, что чжоуское государство, начав с небольшого сообщества, стало быстро трансформироваться в обычное полномасштабное государство с развитой инфраструктурой. Конфуций застал уходящее время «взрывного» роста государства Чжоу. Отсюда – деление первоначальной «клетки-инфузории» на множество себе подобных княжеств и естественные в таком случае многочисленные войны. Смена древней парадигмы произошла по вполне естественной причине: маленький «монастырь» превратился в огромный «торговый центр».

Тех чжоусцев, которые первоначально культивировали Дэ, было чрезвычайно мало, – они общались между собой устно, обсуждая эти вопросы в беседах или на совместных пирах. Им не нужна была «литература» об этой древней практике: кому ее предлагать, если и без этой литературы все всё прекрасно знали? Да и сам уровень развития письменности в то время не соответствовал сложности передачи подобных внутренних состояний и их взаимных переходов. Фактически, этим людям надо было только посылать короткие «сообщения» духам предков, и прообразом «бумаги» для таких сообщений стали ритуальные сосуды.

Вот они-то нам и достались в качестве неоценимого «духовного наследства», – эти древние инскрипции. А больше ничего искать и не следует, да и бесполезно: больше ничего нет, и никогда не было. Эта маленькая «горстка» гениальных просветленных в одночасье исчезла со всеми своими «тайными» знаниями. Это и есть та катастрофическая «смена парадигм», которая самым драматическим образом произошла в древнем Китае. Все тысячелетия после этого Китай «с тоской» смотрел в это далекое чудесное время своего детства, не понимая, что́ же в действительности тогда было. Отсюда – всякие «фантазии», которые призваны как-то «продлить» это время. В том числе и про «династию Ся», и про тот чудесный «Небесный мандат», который якобы «получила» династия Инь (что, безусловно, является абсурдом). И в этой своей непреодолимой тяге Китай совершенно искренен и конечно прав. Вся его подлинная «сила» – все еще в этом древнем утраченном Дэ.

Суждение 3.23

3.23. Почтенный (цзы) беседовал (юэ) с уважаемым (тай) наставником (ши, т.ж. «воспитатель», «учитель») по музыке (юэ) в княжестве Лу и сказал (юэ): «Это (ци) музыкальное произведение (юэ, «музыка») можно (кэ) понять (чжи, т.ж. «знать»). [Его] начало (ши) воспринимается (цзо, т.ж. «чувствовать», «*действовать») как —

*си жу е.

За ним (чжи) следует (цун) [или: «к нему присоединяется»] {если взять за основу перевода этой фразы табуированное цзун вместо имеющегося в тексте цун, в таком случае выражене «за ним следует» изменится на: Это как волнообразные движения (т.ж. «*зубчатый узор»)} —

*чунь жу е, [затем – ]

*чжо жу е, [и, наконец, —]

*и жу е.

*Утверждаяя (и, т.ж. «*завершать») [таким образом] *мир-*спокойствие-*порядок (чэн) [в душе]».

Как только не фантазируют переводчики, придумывая всевозможные, как правило бесцветные, «описания» различных частей этого музыкального произведения! В чем их ошибка? В том, что древнекитайский язык Конфуция принципиально отличается от любого алфавитного языка, а также от китайского современного, который гораздо ближе к обычному алфавитному, чем к языку Конфуция.

Современников поразила та образность сравнения, которая точно отображает суть музыкального произведения, и только поэтому – а вовсе не потому, что Конфуций уже тогда был великим! – это суждение осталось в их памяти. Такая образность передается не словесно – т. к. в этом отношении древний язык всегда беден, – а зрительно, с помощью «картинок», чем и являлись иероглифы во время Конфуция. Конфуций был подлинным новатором в разработке того «рисунчатого языка», направление которого было тупиковым, и которое оказалось забытым по той причине, что быстро увеличивающееся количество используемых слов (лексикон) вступило в открытое противоречие с ограниченным набором «картинок» первоначального стиля чжуань. Язык пошел по иному пути, – по пути развития ключевых знаков и включения в состав иероглифа «фонетиков», т. е. из реальных «картинок» он стал быстро превращаться в «абстракцию штрихов» (и всевозможных линий).

Начнем разбор этого удивительного суждения с самого конца, – с иероглифа чэн. Он имеет еще одно древнее значение, кроме указанного в переводе: «*искренний», «*правдивый». А кроме того, – используется в устойчивом словосочетании чэн-сан – «траур», «траурная церемония [по пожилому человеку]», где иероглиф сан имеет значения «справлять траур», «соблюдать траурный обряд», «хоронить», «похороны», «гроб с телом покойника», «траурная колесница» (БКРС № 9658).

Мы уже знаем, как легко в Лунь юе отбрасывается важная часть словосочетания, ставя тем самым современных исследователей в недоумение. Однако в то время, когда описывались эти события, такое «отбрасывание» носило характер «экономии», т. к. пишущий материал стоил дорого, и, с другой стороны, современникам и без того было понятно, о чем идет речь. Они умели связывать воедино смысл высказывания в целом. Этот «отброшенный» иероглиф сан мы встретим уже в следующем суждении, и не только там.

Конфуций не случайно говорит именно об «этой» музыке, – речь идет о каком-то конкретном музыкальном произведении, и то, что оно носит ритуальный характер, – это не исключение, а общая норма для любой «музыки», о которой ведет речь Конфуций и которую он любит.