Исчезая с рассветом

Глава первая. Чего боятся тени

Записка на скомканном листке пожелтевшей бумаги:

«Утро. Часы бьют семь, и она слышит голос:

– Вспомни мое имя, когда ступишь на снег.

– Снег… Что это? Я никогда не видела снег. По нему можно ходить?

Полдень, двенадцать гулких ударов, и голос снова говорит с ней:

– Позови меня, когда пойдешь сквозь огонь.

– Огонь? Я… Я знаю огонь. Но я не хочу подходить близко! Он ужалит меня!

Вечереет, и часы снова заходятся беспорядочным боем. Она перестает считать удары. Она просто ждет новую загадку.

– Возьми мою руку, когда пепел сомкнется над твоей головой.

– Пепел? Но… Откуда ему взяться? Скажите мне… Его породит огонь? Его будет так много, что я утону?

Она ничего не понимает. Было одиннадцать ударов? Или десять? Почему-то сейчас это кажется самым важным.»

***

– Боги, какая несуразица… Дешевый пафос! – пробормотала Десс, в тридесятый раз за вечер перечитывая содержимое записки, сделанной на изрядно помятом клочке бумаги чьим-то неразборчивым почерком, и тут же комкая ее обратно.

Почерк был чересчур витиеват, но, надо сказать, в чем-то приятен глазу. При должном желании его расшифровка не занимала много времени – нужно было только твердо запомнить, какая из закорючек соответствовала каждой из букв.

А Десс знала это наверняка.

Потому что это был ее почерк.

Вот только она совершенно не помнила, когда и при каких обстоятельствах она сделала эту несчастную записку, а также что она этим имела в виду. Если, конечно, автором безымянной памятки и вправду была сама Десс, а не злоумышленник со странным чувством юмора и схожими представлениями о каллиграфии.

Десс вздохнула.

Должно быть, кто-то подбросил ей эту злополучную бумажку. Но… как? Когда и зачем?

Записка как будто всегда была здесь, на ее столе. Она обнаружила ее одним ужасным дождливым вечером сколько-то вечностей тому назад, и с тех пор они были неразлучны – Десс и клочок бумаги, исписанный ее почерком.

Казалось бы, всей этой неприятности можно было подыскать весьма прозаичное объяснение: как-то ночью Десс проснулась и, не приходя толком в себя, записала разбудивший ее сон. Элементарно! Даже с такой здравомыслящей девушкой, как она, мог произойти столь тревожный казус.

Вот только подобная гипотеза была настолько очевидной, что она просто не могла быть правдой. Этот урок Десс усвоила на всю жизнь – правда никогда не бывала очевидной. По крайней мере, ее правда. Было не очень понятно, как обстояли дела у других людей, но себя как природный феномен она изучила достаточно досконально.

Увы.

Десс вздохнула еще раз.

О, как же она надеялась, что привычка вздыхать не посещала ее на публике! Все эти неконтролируемые вздохи отдавали нездоровым декадансом, что было совсем не похоже на Десс. Даже дома не получалось расслабиться: каждый новый вздох грозился стать неосознанным, а там было недалеко и до полноценной и необратимой склонности. А если, в придачу ко всему, она еще окажется и сомнамбулой…

Это никуда не годилось. Совершенно!

Десс поборола желание вздохнуть еще раз и в поисках новой горести окинула взглядом свой кабинет.

Стол. Очень черный, изящно-массивный, изогнутый, грандиозный. Ее гордость.

Белая стена из непонятного материала – твердая, гладкая и холодная. Все строго необходимые свойства! По правде сказать, она могла бы иногда бывать чуточку теплой (для разнообразия), но нельзя было требовать от стены слишком многого.

А еще – окно в стене. Да-да, самое настоящее оконце из столь же непостижимой субстанции. С тем лишь отличием, что на сей раз материал был прозрачным.

Подумать только… Окно! Абсолютно нелегальное. Запрещенное на всех уровнях. Вопиющее. Возмутительнейшее. Окно.

Единственное на весь Шпиль.

Десс… нет, она не вздохнула. Она будет сдерживаться. Она поморщилась.

У окна стоял телескоп. Это соседство было бы вполне естественным в любом из вообразимых миров, однако Шпиль диктовал свои правила.

На первый взгляд, его обитателям едва ли могли понадобится окна, а телескопы и подавно. Дело было в том, что Шпиль со всех сторон обступало самое настоящее Ничто, и смотреть из его гипотетических окон было бы решительно не на что.

По крайней мере, таково было всеобщее заблуждение, которое всеми доступными ему средствами поддерживал и укреплял Конклав.

Но Десс было известно немного больше.

Небольшое окно, хитрая ставня под цвет стены для того, чтобы вовремя его спрятать в случае острой необходимости, а также изящный серебряный телескоп. Окно скрывается за ставней, и телескоп тут же становится декоративным элементом и очередным проявлением чудачества хозяйки апартаментов. Этим никого на Шпиле уже давно было не удивить.

Но стоит ставенке приоткрыться…

Не вставая со стула, Десс ухватилась за край столешницы и ловко скользнула к тому месту, где должно было таиться окно – ножки стула были предусмотрительно подкованы тканью, и пол, должно быть, совсем не царапался. Ее тонкие пальцы нащупали небольшое углубление на гладкой поверхности стены и легонько надавили. Нажатие должно было быть противоестественно аккуратным – ровно таким, каким его закодировала Десс. Даже у нее самой не всегда получалось открыть ставню с первого раза, но сегодня, когда мысли были заняты другим, тело слушалось ее без нареканий. Что-то щелкнуло, и ставня внезапно спружинила внутрь и демонстративно стукнула о стену.

Странно, раньше она открывалась более плавно. Наверное, стоило смазать механизм. Конечно же, уже не сегодня. Даже если на это не хватит времени завтра, нужно будет предпринять что-нибудь в течение ближайшего месяца. Но только в том случае, если ставня будет снова вести себя вызывающе. Десс не признавала превентивные меры. На самом деле…

Нет.

Она не будет трусить.

Хватит.

– Да посмотри ты уже наконец в это окно! – Десс шепотом упрекнула собственную нерешительность.

«Страшно!» – ответил ей внутренний голос.

– Чудовищно страшно, – согласилась Десс. – Но что поделать? Кроме меня никто с этим не справится.

Как, наверное, жалко звучал ее голос. Слабый и сдавленный. Глаза продолжали искать что-то на полу, на коленях, под столом. Смотри куда угодно, только не заглядывай в это трижды проклятое оконце. Не смотри.

Тело будто бы съежилось в знакомом свинцовом оцепенении. Она была такой маленькой, незначительной. Потные ладони, трясущиеся руки, ком в горле.

– Да нет же, милосердные боги, нет!

Презренное, ничтожное существо! Неужели так сложно поднять глаза? Десс сжала кулак и со всей ненавистью ударила по гладкой поверхности стола.

Несколько мгновений она ничего не чувствовала, но вскоре по руке разлилась боль. Десс зажмурилась. Ладонь мерно пульсировала. Десс зажмурилась еще сильнее и подняла голову.

Она не стала храбрее, и ей не стало менее страшно. С каждым разом ритуал выглядывания в окно все больше затягивался. Абсурдно, ведь то, что уже началось, было необратимо. Лучше уже не будет, Десс знала об этом.

Чудовищная инерция сделала ее веки тяжелыми, а руки – беспомощными.

Та самая инерция, из-за которой она оказалась здесь, на вершине Шпиля, одна, чужая и сломленная. Та самая инерция, из-за которой простые вещи стали невыносимыми, а боль – привычной и пустой.

Десс усмехнулась.

Рука продолжала ныть. Возможно, она все же сломала какую-то косточку. Ей не могло везти до бесконечности. Возможно, руку нужно будет забинтовать. Возможно…

Она распахнула веки.

Ничего.

Окно было пустым.

Только слепая чернота – и ничего больше.

Десс облегченно вздохнула.

Это не считается. Такие вздохи допустимы, решила она. Они даже приветствовались.

Десс чуть было не улыбнулась, но вовремя одернула себя. Радоваться было рано – оставался еще телескоп.

Она знала, что если то, чего она страшилась увидеть, станет заметно невооруженному взгляду, конец будет неотвратимо близок. Но и сейчас дела были достаточно плохи для того, чтобы надолго забыть об улыбках и радостях. Просто не очень кошмарные новости на время заменили хорошие. Чем не повод для того, чтобы немножко перевести дух?

Десс собрала всю свою храбрость в охапку и наклонилась навстречу телескопу.

Десс немного сощурилась.

Десс посмотрела в телескоп.

Десс нахмурилась и вздохнула.

Стоило признаться, что она все еще на что-то надеялась. Очень робко и необоснованно, но все же – надеялась. Она понимала, что надежда ее глупа, и процесс не обратится вдруг вспять по собственной воле и без всякого стороннего вмешательства, но какая-то глупая, противоестественная, человеческая почти что надежда все еще жила в ее сердце.

Однако Десс увидела телескопе то, что и ожидала.

Она увидела, как Ничто медленно и неумолимо погибает.

Возможно, у Шпиля еще было в запасе несколько недель. Возможно, даже месяц. А может быть и год. Или столетие.

Но не больше. Нет, никак не больше.

Хотя… Что такое столетие для Шпиля? Заметит ли она, когда век пройдет?

Быть может, мир разрушится уже завтра…

Она задумчиво постучала ногтями по столу, поправила прическу (в чем совершенно не было необходимости, потому как ее раздражающе прямые волосы упрямо отказывались изображать хоть какое-то подобие художественного беспорядка), еще раз наклонилась к телескопу и… вздрогнула.

Десс поняла, что у нее будут гости, еще за секунду до того, как они соизволили заявить о своем прибытии, – старые инстинкты до сих пор иногда давали о себе знать.

И вскоре в дверь действительно постучали: три отрывистых удара, пауза и еще два стука немного тише.

Их старый сигнал.

Десс закрыла глаза и откинулась на спинку стула. На ее губах промелькнул призрак усталой улыбки. Дверь была за ее спиной, но ей не было никакой нужды поворачиваться.

– Не заперто, – объявила она.

Дверь скрипнула. Неужели ее тоже придется смазывать? Наверное, в следующем месяце.

– Опять смотришь в пустоту, милая Беглянка? – съязвил голос.

Десс вздрогнула, резким движением руки захлопнула ставню. Кисть отозвалась ноющей болью.

А что, если бы это был не он? Что, если кто-то другой проведал про их секретный сигнал и сейчас…

Нет, это было решительно невозможно. Что, впрочем, не оправдывало ее неосмотрительность.

– Право, Деспона, к чему такая скрытность? Неужели между нами остались секреты?

Десс сделала все возможное для того, чтобы не надуть губы, и ловко развернулась вместе со стулом.

Бард широко улыбнулся и многозначительно развел руки в стороны, как будто ожидая, что она прыгнет к нему в объятия. Но Десс была не так уж проста. Десс решила не поддаваться.

Хотя это было гораздо сложнее, чем можно было подумать. Боги милосердные, ей больше всего на свете хотелось улыбнуться ему в ответ и обнять его крепко-крепко. Но вместо этого она скрестила руки на груди, втянула губы и даже немного прищурилась. Он догадается, почему. Не может не догадаться.

– Что у тебя с рукой? – обеспокоенно спросил Бард. Улыбка оставила его губы, и даже его глаза сделались непривычно серьезными.

Десс удивленно проследила за его взглядом и посмотрела на собственную кисть. На тыльной стороне ладони правой руки, очень неудачно оказавшейся открытой его взору, и вправду красовалась громадная свежеприобретенная ссадина. Вид у нее был достаточно жуткий.

– Ерунда, – заявила Десс и поменяла руки местами таким образом, что последствия ее бессилия оказались спрятаны в изгибе рукава ее черной рубахи. Дабы усилить впечатление, Десс закинула одну ногу на другую и гордо выпрямилась.

– Отличные сапожки, – отметил Бард, кивая на ее обувь. – Высокие, как ты любишь. Снова почти вся в черном, и все то же неизменное сероватое трико.

– А ты опять вырядился, как последний придворный шут, – парировала Десс.

– Милая Деспона, если наличие в облачении человека более одного цвета вызывает у тебя ассоциации с шутовским нарядом, мне тебя искренне жаль. А у меня их всего, дай-ка подумать… три! Я, извини меня, менестрель, и должен выглядеть презентабельно.

Футляр с лютней появился из-за его спины и мягко скользнул на пол по его предплечью. А что это было с футляром? Неужели царапина? Бард берег свою лютню как зеницу ока.

Десс нахмурилась, признавая его правоту. Белая рубаха с кружевными манжетами, плащ непонятного темного цвета, который в тускловатом освещении ее комнаты казался воистину черным, но на самом деле наверняка отдавал синевой… Брюки земельных оттенков и сапоги под стать… Настоящий походный ансамбль бывалого путешественника с претензией на аристократизм. Строго, эффектно, таинственно. Незамысловатый по большей части покрой скорее намекал на двойное дно, недели выдавал простоту, а качество ткани лишь подтверждало неизбежные подозрения.

Обладатель всего этого великолепия смотрел на нее черными глазами из-под беспорядочного сплетения столь же черных волос, которое при определенном желании можно было бы посчитать челкой. В глазах читался до боли знакомый Десс озорной сарказм, не лишенный, впрочем, определенной теплоты. Его скулы были высокими, кожа – смуглой, рот тонким и решительным, нос дразнил намеком на горбинку.

Вот уже который раз, глядя на него, Десс поймала себя на мысли, что он был во всем ее полной противоположностью. Ее плавный овал лица и его резковатые, порывистые черты; ее четкость и его грубоватая мечтательность. Десс снова втянула губы. Интересно, что он думал о ней? Думал ли он о ней вообще? Какой он видел ее? Она еле удержалась от того, чтобы провести рукой по своим гладким волосам цвета темного меда.

Боги, женщина, где витают твои мысли!

– Деспона, ты здесь? – смеясь, позвал ее Бард.

– Прекрати меня так называть, – обиделась она.

– А как еще мне тебя называть? – игриво возмутился менестрель. – Это же твое имя! Или моя старинная подруга Деспона ДиМарко куда-то съехала, и нынче здесь проживает ее абсолютный двойник?

Деспона вздохнула. Этот невыносимый менестрель наверняка помнил, как сильно она ненавидела ритуалы и церемонности, включая именование людей их не в меру вычурными полными именами и прочие несуразности. Десс никогда не знала, как вести себя в ходе подобных обменов колкостями, – ей было не поспеть за остроумием этого воображалы, да и не то чтобы она находила его шутки слишком забавными… Ее глаза внезапно округлились от ужаса.

– Что на сей раз, Десс? – спросил Бард почти что с отеческой нежностью.

– Я обещала себе не вздыхать! – созналась Деспона. – Это как-то по-старушечьи. И вот опять не сдержалась.

– Классическая Десс, –одобрительно кивнул ее гость. – Обещания и работа над собой. Я рад, что в этом мире осталась частичка стабильности. Чем еще порадуешь?

– Радостей мало. Например, Шпилю, как мне кажется, скоро придет конец, – как бы между делом бросила она. Нужно было проверить его реакцию. – А ты с чем пожаловал?

– Повтори? – от былой игривости Барда не осталось и следа. Кстати, а что это сверкнуло в его глазах? Он наверняка был осведомлен, он просто не мог не знать. Но чего он хотел от нее?

– Я поинтересовалась у тебя, с чем ты пожаловал, –притворилась Десс.

– Что значит, Шпилю конец? – резко подсказал ей Бард. В его теплый голос вернулись стальные нотки – тоже до боли знакомые. Десс не умела так. Она не могла перемениться вот так запросто, в мгновение ока: в одну секунду забавная и простая, в другую – чужая и твердая. Бард был неразрешимой загадкой.

Не было смысла упираться. Десс устало махнула рукой в сторону телескопа.

– В нашем Ничто теперь хозяйничает Нечто.

Бард прошествовал внутрь комнаты и прислонился к столу, встав рядом с Десс. Она вновь повернулась вместе со стулом, чтобы не выпускать его из виду.

– Проходи, чувствуй себя как дома, – саркастически процедила она. – И не говори, что ничего об этом не знал.

Бард многозначительно скривился.

– Может, все-таки скажешь, зачем ты решил меня навестить? – еще раз спросила Десс, надеясь, что разочарование не просочится в ее голос. – Как ты меня нашел? И что стало с курьером?

Разочарование? Откуда ему было взяться?

– Соскучился, – заверил ее Бард с отголоском былой шутливости.

– Обожаю честных людей, – обезоруживающе улыбнулась Десс. – И все же? Ты принес книги?

– Какие книги? – не понял Бард.

– Значит, он тебе не сказал…

– Кто он?

– Боги… – Десс покачала головой. – Ладно, попробуем еще раз. Зачем ты пожаловал, Бард?

Бард кивком головы указал на ее телескоп и сделал неопределенный жест рукой, как будто что-то сигнализируя невидимому оркестру, игру которого слышал только он сам.

– Не знаешь, как объяснить мне, что хочешь воспользоваться телескопом? – грустно ухмыльнулась Десс. – Не ожидала от тебя такой скромности.

Бард вздохнул.

– Ага! – Десс триумфально вскочила со стула. – Я тебя заразила!

Бард попытался возразить, но смех разобрал его прежде, чем слова покинули его губы.

– Всевидящие Боги, Десс! – он покачал головой. – Мне и вправду тебя не хватало.

Всего лишь на одно прекрасное мгновение Десс почудилось, будто в ее груди встрепенулось какое-то давно позабытое, удивительно теплое и уютное чувство. Она чуть было не совершила невообразимое – еще немного, и ее губы, повинуясь милосердной иллюзии, сложились бы в искреннюю улыбку…

И это было бы самое прекрасное событие из всех, что приключились с нею за последнюю пару лет, однако именно в этот ответственный миг Бард предпочел вспомнить о своей любимой привычке и одним словом разрушить всю благодать.

– Хорошо! – провозгласил он. – Давай я сразу перейду к делу. Мне нужна твоя помощь.

Сердце Десс упало с оглушительным стоном.

– А телескоп? – мрачно напомнила она.

– Я знаю, что я в нем увижу, – заверил ее Бард, однако сам все же подошел к инструменту и склонился над ним. – Открой окно, пожалуйста. Оно наверняка запирается на какой-то очень хитрый замок, с которым можешь совладать только ты, ведь так? На всякий случай убедиться не помешает, – буркнул он себе под нос, подкручивая маховик.

– Стоило догадаться, – прошипела Десс, исполняя его просьбу. Вздохи отчаяния отныне тоже не считались за вздохи, решила она.

– Да, – заключил Бард, распрямляясь, – все так и есть.

– Но оно не становится хуже, – поспешила заметить девушка, – мне кажется, что мерцание не меняет свою интенсивность вот уже несколько дней. Возможно, я даже слишком рано начала паниковать. Возможно…

– Десс, – Бард успокоил ее осторожным жестом. – Десс, ты не ошиблась в своих оценках. Мы оба знаем, что это означает. Дела наши действительно очень плохи.

– Прости? – прищурилась она. – Я уже успела озвучить кому-то свои оценки?

Бард виновато пожал плечами.

– Я не видел твое письмо мастеру Гилфи. Он так и не показал мне его прежде, чем снарядить меня на мою миссию. Не хотел меня лишний раз расстраивать, как он выразился, хотя сделал тем самым лишь только хуже… Он и сам толком ничего не понял из твоего послания…

– Я заметила, – вставила Десс. – Книжек я так и не увидела.

– Понятия не имею, о чем ты ведешь речь, – признался Бард. Искренне? – Но я видел других людей, Десс, и птиц, и зверей…

– Птиц? Значит, эта сова все-таки все подслушала!

Бард рассмеялся.

– Видимо! А ведь ты даже не удивилась, увидев меня?

Десс пожала плечами.

– Я никогда не сомневалась в твоей способности доставать из-под земли нужных тебе людей.

Ее слова прозвучали несколько более резко, чем она планировала, но куда менее ядовито, чем он того заслуживал. Несносный менестрель!

– Даже если единственной зацепкой в моем распоряжении оказывается небольшое письмо без обратного адреса? – усмехнулся Бард.

– Этим письмом я фактически уведомила вас о том, что пребываю на Шпиле. Я живу здесь под своим настоящим именем. Что же такого необычного в том, что ты меня наконец разыскал?

– То, что Конклав никому не выдает данные о нахождении своих подданных, – огрызнулся Бард. – А также то, что разговорить любого незнакомца в этом Богами позаброшенном месте проще, чем подружиться с метлой. Это было очень похоже на поиск иголки в стоге сена, скажу я тебе. Более того, всего несколькими месяцами ранее я и понятия не имел о том, что такое этот ваш Шпиль, и ты это прекрасно знаешь, дорогая Деспона. А мастер Гилфи, скорее всего, так до сих пор ни о чем и не догадался. Поэтому я жду… нет, я требую должного восхищения с твоей неблагодарной стороны!

– За что я должна быть тебе благодарна? – Десс рассвирепела. – За то, что ты нарушил мое уединение? Или за то, что ты прервал размеренный ход моих дум очередной порцией своего беспредметного звона? Или за то…

– Как насчет этого, – самодовольно ухмыльнулся Бард. – За то, что предупредил тебя о пришествии Гончих Фавра.

Деспона опустошенно замолкла.

– Ну же? Неужели ты не сподобишься ни на слово признательности в адрес старого друга?

– Гончие Фавра, – ошарашенно повторила Десс. – Но… Зачем им я?

– Очевидно, у них есть вопросы, – Бард кивнул в сторону телескопа. – Я бы не стал ожидать от них слишком грубой настойчивости, все же люди Фавра не напрасно едят свой хлеб – эти господа не привыкли работать топорно. Однако и на быстрое снисхождение надежды почти что нет – их наверняка заинтересует, почему о грядущем катаклизме первым узнает не Конклав, а твой старый учитель из прошлой и давно позабытой жизни.

– Откуда им стало известно про мое письмо? – Десс отчаянно старалась побороть ком, подступающий к горлу, и не слишком в этом преуспевала. Она аккуратно прикрыла ставню.

– Не столь важно, – снисходительно отмахнулся Бард. – Важно то, что они знают. Вот мой совет тебе, Десс. Искренний и дружеский. Если ты хочешь по секрету сообщить кому-нибудь что-то монументальное – не стоит писать письма. Лучше приди и скажи обо все сама, как это делаю я, а еще лучше – закодируй свое сообщение и найди, с кем передать его устно таким образом, чтобы твой адресат обо всем догадался.

Десс не сразу нашлась, что ответить.

– Я думала, что Конклаву давно обо всем известно, – призналась она. – Какой смысл был в том, чтобы идти с этими новостями к ним? Начались бы бюрократические проволочки, они бы сковали мои руки и не дали бы мне и шагу ступить без полного согласования даже самых малозначимых моих действий со всеми мыслимыми и немыслимыми инстанциями… У меня точно не нашлось бы возможности отослать записку мастеру Гилфи. Видят боги, я не хотела его в это впутывать! Я и знать не знала, что он может мне хоть как-то помочь, все получилось на удивление глупо! Хотя, стоит признать, что он – единственный из моих знакомых, кто в любой ситуации умеет посоветовать что-нибудь дельное.

– Кроме меня, – заметил Бард.

– Единственный, – с жаром отрезала Деспона.

Бард усмехнулся.

– Допустим! Но как ты донесешь свою мысль Конклаву? О, я бесконечно уверен, что они с восхищением примут пассаж о бюрократических проволочках! Вне зависимости от того, что им на самом деле известно и насколько актуальной будет твоя информация.

Деспона судорожно прокручивала в голове содержимое своего письма мастеру Гилфи. Она совершенно точно не упоминала там свое потайное окно. Если Гончие обнаружат окно, ей конец – ее тут же выдворят со Шпиля, и это в лучшем случае. О худшем не хотелось и думать. Но телескоп совершенно точно вызовет у них ряд самых пренеприятных вопросов, и, после всех тщательно зашифрованных, но каким-то образом ставших известными откровений из ее письма, никто точно не спишет факт наличия серьезного астрологического инструмента в ее апартаментах на простую привычную эксцентричность. Они совершенно точно увяжут телескоп со всеми остальными фактами.

Ей так не хотелось возвращаться обратно в Империю! Она и не смела помышлять о побеге – Гончие, единожды взяв ее след, не отпустят ее даже в Настоящем. В старом мире, то есть. Сможет ли Бард ей помочь? Спорно, даже он был не всесилен. Да и захочет ли он? Можно ли было ему доверять?

Кто, кроме него и Гилфи, знал о письме и смог бы преуспеть в его расшифровке? И почему письму дали дойти до адресата? Слишком много вопросов.

– Что ты хочешь от меня? – спросила она наконец.

– Помощи.

– Помощи в чем? Что тебе с того, что Шпиль исчезнет? Твое место не здесь. Если бы не я, ты бы никогда не прослышал о Шпиле, никогда бы не испытал его зов.

– Верно, – Бард одобрительно кивнул. – И не сказать, что я бы многое от этого потерял.

– Тогда что я могу для тебя сделать? Не томи! – взмолилась Деспона.

– Помоги мне… вернуть одну тень, – молвил Бард.

Десс прочла в его глазах неподдельную скорбь.

***

– Стало быть, это личное? – поинтересовалась Деспона, пока они с Бардом спускались по широкой винтовой лестнице к подножию башни Дзета.