Исчезая с рассветом
- -
- 100%
- +
Деспона опешила.
– Ты изменился! – вырвалось у нее.
– Возможно. Сложно отследить в себе перемены, когда все время варишься в собственной компании, знаешь ли.
Десс на мгновение почувствовала себя преданной. Да как он посмел? Сначала внезапно нагрянул и вернул свет в комфортную темноту ее кокона, затем вытащил ее в парк посреди ночи, а потом и вовсе преподнес вот такие вот мерзкие новости, а сам и бровью при этом не повел!
Она собиралась высказать ему все, что о нем думала! Она…
Гнев оставил ее так же внезапно, как и пришел.
Десс категорично вздохнула.
Как же комично она, должно быть, сейчас выглядела! Сердиться на Барда было глупо, решительно глупо. Она, наверное, тоже не особенно напоминала себя прежнюю. В конце концов, именно Десс, а не Бард, оставила за плечами всю свою прошлую жизнь и бежала из Настоящего на этот Шпиль посередине Ничто.
Нужно было принять какое-то решение. Вернее, нужно было сообщить о решении Барду, ведь он был сокрушительно прав в своей трактовке ее тишины. Деспона даже и на секунду не задумывалась о том, чтобы отказать ему. Лишние вопросы никогда не практиковались в их дуэте – Деспона и Бард просто были друг для друга опорой, когда это требовалось. Все объяснения ожидались потом, после бури; и только в том случае, если одна из сторон считала нужным их предоставить.
Разве можно было винить Барда за то, что он ожидал от Десс нечто, к чему она давно его приучила? Да и стала бы сама Деспона надеяться на меньшее, если б сама оказалась в беде?
Причина была явно в чем-то другом. В ком-то. Или чем-то?
Десс не хотела сейчас об этом думать.
– Хорошо, – сухо сказала она.
– Так я могу на тебя рассчитывать? – голос Барда прозвучал настолько изумленно, что Десс сделалось совестно. Она отнесла эту слабость ко внушительному списку абсурдностей всего аномально сумасшедшего дня.
– А ты сомневался? – сказала она, приправляя слова незапланированным ядом. – Доверяешь мне меньше, чем своей новой знакомой?
Бард помотал головой.
– Эх, Десс, я скучал по нашим дружелюбным перепалкам.
Дружелюбным? Подлая провокация!
Десс зажмурилась.
– Давай не будем тянуть. Где притаилась твоя пассия?
– Пассия? – оторопел Бард. – Любопытный поворот. Десс, я не припомню, чтобы я представлял ее подобным образом!
– Неважно, – Деспона махнула рукой. Как же нагло мужчины умели врать!
– Действительно, неважно… – пробурчал Бард.
Он откашлялся, как будто готовясь к выступлению.
– Так я зову ее?
– Пожалуйста, – кивнула Десс с показным безразличием.
Бард, как это с ним часто случалось, сделал совсем не то, что Десс от него ожидала. Он не стал свистеть птичкой или прибегать к другим общепринятым способам призыва тайных сообщников. Он не стал бормотать заклинание, и даже не подумал запускать в воздух сигнальный огонь. Вместо этого он позволил футляру с лютней соскользнуть со своего плеча, извлек из него инструмент, сел на лавочку напротив подсвечиваемых часов и изготовился играть.
– Бард! – прошипела Десс. – Бард!
Он одарил ее настолько удивленным взглядом, что Десс даже не нашла в себе сил рассвирепеть. Сама невинность! Как будто она только что помешала ему осуществить самый очевидный и безобидный замысел на свете!
– Ты обезумел? – на всякий случай уточнила она, хотя ответ и так был очевиден всякому здравомыслящему человеку.
– Другого способа нет, – спокойно отметил музыкант.
– Бард, ты не представляешь себе, какая это глупость! – прошептала Деспона. – Люди на Шпиле не играют по ночам в парке на музыкальных инструментах! Люди на Шпиле по ночам сидят у себя дома и, если им очень этого хочется, играют там!
– А днем, – недоверчиво поинтересовался Бард. – Днем они где-нибудь играют? Быть может, в трактирах? Я видел здесь пару заведений, похожих на питейные.
– В трактирах играют, в том числе и вечером, – согласилась Десс. – Но это другое! – добавила она с жаром.
– Тогда, быть может, исполнение музыки в парке как-то запрещено?
– Хм, – задумалась Десс. – Понятия не имею. Я не читаю указы и прочую бюрократию.
– Ты же здесь живешь? – усмехнулся Бард.
– И что с того? – Десс ощетинилась в ответ. – Зачем мне столько избыточных сведений, ежели я не собираюсь ничего нарушать?
– Любопытно, – скривился Бард.
– Бард, все тени сейчас следят за нами! Ты нашел единственное освещенное место в парке, водрузился на лавочку и приготовился производить шум! Бард…
– Десс, прошу тебя! – слабо возразил он. Странно, но такой способ оказался действеннее, чем его былая импульсивность. Десс обессиленно опустила руки. – Десс, пойми же! Ей нужно воспоминание для того, чтобы услышать меня, и ей нужен свет для того, чтобы нам явиться. Если выбирать между обществом людей и случайных теней, я предпочту второе. И потом, я же обещал тебе, что суть разговора до них не дойдет.
– Ты не осознаешь риски, – Десс устало помотала головой и сдалась.
Бард провел пальцами по струнам.
– Она сама предложила этот план, знаешь?
Он взял несколько мечтательных аккордов и закрыл глаза, плавно запрокинув голову.
– Самое светлое место в самое темное время. В этом вся она.
Искусственная ночь Шпиля окончательно вступила в свои права, и внезапно часовой столб оказался единственным маяком в бескрайней и черной вселенной. Бард сидел на самом краю неправдоподобно ровной окружности, сотканной из света одиноких часов, а Десс стояла ближе к ее центру, почти у самой колонны.
С первых нот и вопреки здравому смыслу, она решила, что волновалась напрасно. И правда разве могла музыка Барда вырваться за пределы их освещенного островка и улететь во враждебное «ничего»? Променять теплоту и доверие их отчужденного «мы» на прохладу и безразличие сущей неправды? И, даже допуская обратное, разве можно было себе вообразить, что хоть какая-то мерзопакостная тень заподозрит в этой гармонии диссонанс и преисполнится подозрений?
Боги, как же она скучала по его игре! Никакой Конклав, никакой Фавр не заставят ее позабыть волшебство этих струн!
Только Бард мог разбудить в ней столько противоречивых чувств – заставить ее печалиться и в то же самое время разглядеть в печали надежду, пуститься в пляс во весь дух и в самом сердце танца вдруг узреть сожаление…
После нескольких знакомых пассажей он заиграл задумчивую мелодию, нежную и решительную одновременно. Как томилась его душа! Как он, должно быть, любил эту незнакомку!
Деспона не знала этот мотив – наверняка он сложил его специально для своей тайной любви.
Для тени.
Для тени, без которой он не мог сформулировать свою просьбу.
Деспона поежилась, и музыка ослабила хватку на ее мыслях.
Подумать только, а ведь за все бесконечные месяцы жизни на Шпиле она так и не успела познакомиться с настоящей тенью! Ни одна из них не задерживалась на одном месте дольше удара сердца, и Десс даже начала сомневаться в их способности к привычной человеку коммуникации.
Или у сильных мира сего были свои методы убеждения неожиданных союзников, или же слухи о практических свойствах теней были сильно преувеличены. Не намеренно ли?
И какой она окажется, эта Бардова тень? Сможет ли она говорить? Как прозвучит ее голос? И не протянет ли эта сумеречная рука ключ к собственному спасению?
Внезапно, музыка стихла.
Десс подняла глаза.
***
Десс потом часто мысленно возвращалась к той секунде и пыталась понять, почему она не раздумывая посмотрела перед собой.
Тени, даже самые самостоятельные, перемещались по стенам и по земле. Они мелькали там, где обитали другие, привычные тени. Они не возникали перед вами посреди ночи и не заглядывали вам в душу.
Деспона просто ощутила чье-то присутствие.
Это было единственное объяснение, которое при этом умудрялось не объяснять ровным счетом ничего.
Почувствовала присутствие? Какая-то мистика.
Возможно, все это было не так уж и важно. Важно было то, что она увидела перед собой.
Это была тень. Это совершенно точно, самым что ни на есть решительным образом была тень. Только не вполне настоящая. Точнее, как раз-таки чересчур настоящая… Точнее…
Тень была необратимо чужой в этом круге искусственного свечения. У нее были густые черные волосы, и легкий ночной ветерок робко тормошил подол ее платья. Ночная гостья смотрела на Барда, и Десс не смогла разглядеть ее лица. Она заметила только, что из-под платья виднелись аккуратные туфельки, тоже черные. Тень куталась в черную шаль.
Бард дрожащими руками отложил лютню. Десс никогда не видела раньше, чтобы он просто так оставлял инструмент без присмотра, – ее Бард никогда не пожалел бы секунду-другую на то, чтобы упрятать лютню в футляр.
Он смотрел на тень, как на чудо во плоти. Еще секунду, и менестрель пал бы перед ней на колени.
Но этого не случилось.
Бард встал и, придерживая рукой полу плаща, слегка поклонился.
Беспризорная лютня между тем продолжала украшать собою лавку.
Тень слегка поклонилась Барду в ответ.
Какое странное и официальное приветствие! Так кем же ему была эта женщина?
– Ты пришла, – молвил музыкант, не сводя с гостьи взгляда зачарованных глаз.
– Мне с каждым разом все труднее, – прошептала в ответ тень. Ее голос прозвучал немного виновато. Это был голос молодой женщины, многое пережившей, – мелодичный и мягкий, но начисто лишенный наивности юных лет.
Бард сделал движение ей навстречу, словно он хотел заключить ее руки в свои, но на полпути застыл в нерешительности.
Десс заметила, что тень так и не подняла голову после своего сдержанного поклона – она продолжала смотреть в пол перед собой, стягивая шаль своими тонкими пальцами. Она не шелохнулась в ответ на неловкое движение Барда – то ли не заметила, то ли предпочла не заметить.
– Анна, – начал было Бард, жестом приглашая ее сесть. Незаметным плавным движением тень не позволила его пальцам коснуться своего плеча и грациозно опустилась на лавку.
Десс тихонько ахнула.
У тени не было лица. То, что поначалу показалось Деспоне черной тканью ее одежд, было одним естеством, и этому естеству было сложно назначить цвет. Скорее, то было отсутствие всякого света; зияющая пустота на том месте, где должен был быть человек. Ее безупречно женственный силуэт затмевал слабый свет от часового столба, а ее волосы волновались со всей живостью настоящей прически, но в остальном… Ее как будто не существовало.
– Анна, – Бард опустился на скамью рядом с ней, но тут же вскочил и энергично сигнализировал Деспоне.
– Десс, садись рядом, – позвал он. – Я боюсь, что наш разговор выйдет долгим, а ты уже давно на ногах…
И с чего только он стал таким заботливым?
Десс мешкала.
– Ну же, – позвал Бард, и в его голосе промелькнули нотки отчаяния.
Десс сделала несколько нерешительных шагов, но ноги словно налились свинцом.
Легкое головокружение.
Слабость.
Десс зажмурилась и уперлась ногами в землю, надеясь, что это предотвратит падение, но было уже поздно – баланс ускользнул и девушка опустилась на одно колено.
Краем глаза Десс заметила, что тень вскочила со своего места и сделала какой-то неясный жест.
– Нет, – слабо воскликнул Бард, заламывая руки и не зная, к кому броситься в первую очередь.
Деспона осторожно покачала головой.
– Все в порядке, Бард, я…
– Боишься, – сказала тень.
Что звучало в этом голосе? Грусть? Презрение? Брезгливость? Страх? Как будто бы разом все вместе и сразу ничего. Ей было стыдно за себя или за Деспону? Она чувствовала себя оскорбленной или же виноватой?
Десс подняла взор и посмотрела на тень.
На Анну.
Она будет называть ее именно так.
– Все хорошо, – сказала она еще громче и, сделав неимоверное усилие, встала на ноги.
– Простите мне эту слабость, леди Анна, я иногда страдаю внезапными обмороками. Чувствую, что местный климат мне не совсем подошел, – соврала Десс и, изо всех сил надеясь, что ей удалось сохранить хотя бы осколок своего достоинства, преодолела несколько шагов, отделявших ее от скамьи, и тяжело опустилась рядом с… Анной.
Бард даже не потрудился замаскировать вздох облегчения.
– Отлично, – прошептал он себе под нос. – Отлично.
Десс сидела прямо, как прилежная ученица за школьной партой, и смотрела строго перед собой. Туда, где были только свет и часы на столбе. И Бард. Нервный, измученный, потерянный Бард.
Поделом ему.
– Итак, – пробормотал менестрель. – Мы все здесь… Итак!
– Бард, – отозвалась Анна. – Позволь мне начать?
Грусть. В ее голосе жила только грусть. И почему Десс не заметила этого раньше? Это открытие пронзило ее с силой откровения, и она, сама не понимая, что делает, повернула голову и посмотрела на тень.
Их взгляды встретились.
Да, у Анны не было глаз – только лазурные огоньки неясного очертания – но Деспона была уверена в том, что произошло. Она смотрела в самые очи бездонного мрака.
– Как вы страдали! – невольно вырвалось у нее.
Она была готова поклясться, что Анна улыбнулась ей.
Ей плечи – они были опущены под грузом ускользнувшей надежды.
Ее руки неясными силуэтами лежали у нее на коленях, где тонкие пальцы сплелись в нервную хватку.
Бедняжка! Невольно подумалось Десс. Она моргнула, стряхивая наваждение.
Что за унизительный приступ эмпатии напал на нее? Совершенно негоже так расклеиваться! Нужно было как можно скорее войти в курс дела, выдумать действенный способ подсобить двум заблудшим душам и покончить с этой темной историей раз и навсегда. И чем скорее она выгонит эту тень из своей жизни, тем лучше.
Довольно!
– Так кто из вас начнет? – решительно потребовала Десс.
Глава вторая. Кто боится теней
С годами привычка размышлять и анализировать по самому ничтожному поводу приобретает безусловный характер, а мечты и домыслы раздуваются порой до масштабов, совершенно не пропорциональных событию, их породившему. Бывают и другие явления. Те, что изначально настолько необъятны и сложны, что разум, склонный к такого рода интенсивным манипуляциям, клокочет и закипает в тщетном стремлении постичь непостижимое. И так до успешной разгадки или, что бывает гораздо чаще, до полного выгорания.
Как только Анна и Бард закончили свой рассказ, Деспона тут же поняла, что ей придется иметь дело с феноменом второго рода. С клубком запутанных ниток. С загадкой. С непонятным и непостижимым.
Вспоминая давно позаброшенный навык, Десс приказала своим мыслям не суетиться. Это было сложно и получилось не вполне, так как за время отшельничества на Шпиле ее разум стал капризен и своенравен.
Но все же она сделала шаг в нужном направлении и кое-как приглушила хор навязчивых голосов.
Эту историю нельзя было атаковать. Ее нужно было осмыслить. А для этого требовался долгий и кропотливый процесс – сложить их сбивчивое повествование в хронологически выверенный документ. Примирить их чувства. Найти противоречия. И ждать. Ждать, пока решение не придет.
***
– Ну же, начинайте! – еще раз поторопила их Десс, и Бард махнул рукой и принялся расхаживать взад и вперед в ровном свете одиноких часов.
– Мы познакомились на равнинах Центральной Провинции, – неловко молвила Анна, следуя взглядом за менестрелем, и Десс наконец сумела разглядеть ее профиль – изящный носик и губы, которые были чувственными, но совершенно об этом не догадывались.
– Мы познакомились на равнинах Центральной Провинции, – повторила тень, обретая свой голос.
– В самый холодный день поздней весны, – вторил ей музыкант, останавливаясь на месте и обессиленно закрывая глаза.
– Когда лето уже постучалось в дверь, но воздух внезапно сотрясла гроза.
– Когда тучи заволокли небосвод, и ледяные капли дождя застучали по крышам вагонов.
Это было там, дома. В Настоящем. Когда Деспоны уже не было рядом.
Бард путешествовал с торговым караваном. Несколько купцов, скинувшихся на услуги банды неудачливых наемников; лекарь, не решившийся пересечь равнины в одиночку, и примкнувший к каравану вагончик капризной аристократки.
И Бард – на первый взгляд, странствующий музыкант, развлекающий всю честную компанию на привалах перед сном.
Равнины, бесконечные равнины и отдельные жиденькие рощицы, деревьев в которых не хватило бы и на самое жалкое подобие деревушки. Неделя пути под аккомпанемент задумчивой лютни, слабого ветерка и… змей. Ужас, скрывавшийся в высокой траве вдоль Имперского тракта, стоял за дурной славой здешних пустошей.
Укус лиловой гадюки убивал человека за пару дней – легкая слабость, лихорадка и медленный спуск в пучину безумия. К концу стремительной болезни страдалец переставал узнавать окружающих, и от человека оставалось одно лишь воспоминание.
Была известна управа на змей: целители из селений, что располагались у склонов Сумеречной гряды, весной собирали особый вид горных подснежников, из которых потом по ревностно хранимым и всячески оберегаемым рецептам изготавливалось противоядие.
Ситуацию усугубляло то, что Тракту зачастую не было альтернатив. Он соединял восточную и западную части империи по кратчайшему маршруту вдали от океанского побережья и лишь время от времени пересекал мелководные речушки, совсем не пригодные для судоходства. Дорога к полноводным рекам и более безопасному странствию иной раз растягивалась на пару недель, а капитаны, зная о трудностях своих потенциальных пассажиров, не мелочились с расценками.
Потому купцы, желавшие доставить свой груз без промедлений и лишней волокиты, или же просто не располагавшие достаточными для водного путешествия средствами, готовы были рисковать.
Антидот тоже был удовольствием недешевым, и далеко не все караваны отправлялись в путь, имея в своей поклаже достаточное количество доз.
Днем змей боялись меньше – нужно было лишь держаться подальше от края дороги и внимательно смотреть себе под ноги. Останавливаясь на ночлег, путешественники выкашивали траву на обочине или же находили ранее приспособленные для привалов места, коих вдоль Тракта образовалось множество. После, они окружали себя сухими ветками, привезенными с собой или собранными в рощицах по пути, и разжигали в поле полукружие защитных костров. Как правило, подобных мер предосторожности хватало для того, чтобы ощущать себя в хрупкой безопасности, но в каждом третьем караване все равно находились сумасбродные, нерадивые или же просто невезучие люди, жизнь которых рано или поздно оказывалась в распоряжении противоядия из горного подснежника.
Караван Барда ничем не отличался от себе подобных. За одним исключением: насколько музыканту было известно, у всех его спутников имелась на руках своя доза антидота – перед отправлением от склонов гор каждый позаботился о том, чтобы приобрести у местных знахарей хотя бы один мешочек драгоценного порошка.
Первые три дня недельного путешествия не ознаменовались происшествиями. Настороженная обыденность хождения по тракту давала о себе знать – люди со временем уставали вслушиваться в каждый шорох, разговоры становились все оживленнее, и рутина вступала в свои права.
Бард умудрился молниеносно стать своим среди путешественников, ни с кем особенно не сближаясь и узнавая о других несравненно больше, чем рассказывал о себе.
– Скажи-ка мне, Ханси, – спрашивал Бард у капитана наемников на дневном привале в первый день их странствия. – Так кто же наша таинственная спутница, что не показывается из своего вагончика с самого отъезда?
– Вы менестрели ни одной юбки не пропускаете, – отмахнулся тот, кого звали Ханси, смугловатый и немного грузный мужчина среднего возраста и неясного происхождения. – Я здесь не дольше твоего, Бард. Откуда мне знать, что это за важная особа?
– Видимо, дама действительно не из простых, – Бард кивнул в сторону угрюмого вида сухонького мужчины преклонных лет, сновавшего между вагонами с брезгливо-возмущенной физиономией. – Чванливости ее слуги хватит и на тысячу королей.
Ханси скривился.
– У хороших господ таких слуг не бывает, уж поверь старому воину.
– Необщительный? – понимающе покивал Бард.
– Необщительный? – оскалился Ханси. – Да он ведет себя так, как будто его госпожа – наместница всех богов на земле, а сам он – как минимум ее правая рука. Хочешь, чтобы путешествие прошло гладко – уважай караван. А этот сушеный стручок как будто бы первый раз в жизни вышел на улицу из своих золотых чертогов и теперь морщит от всего носик. Госпожа и вовсе, бьюсь об заклад, не вынесла смрада открытого поля и теперь приходит в себя в благоуханной тишине своей кабинки.
Бард покачал головой.
– Каждый аристократ в караване приравнивается к вагону мертвого груза.
– А ты сам-то кто, менестрель? – прищурился Ханси. – Сдается мне, ты слишком учен для простолюдина. Да и изъясняешься как-то мудрено порой. Когда забываешься, – добавил наемник с двусмысленной улыбкой.
– Я много странствовал, – Бард развел руки в стороны. – Нахватался всего здесь и там.
Охранник лишь еще пуще нахмурил густые черные брови.
– Ханси, – вздохнул Бард, поняв, что не переубедит оппонента. – У меня ведь тоже есть некоторые сомнения в простоте твоего происхождения. Ты одет опрятней других, у тебя ухоженная борода самого что ни на есть настоящего городского франта, и еще ты несколько раз произвел довольно-таки… цветастые фразы, знаешь ли.
– А я много путешествовал, – засмеялся наемник. – Нахватался всего, здесь и там.
– Весьма остроумно, – оскалился Бард.
– Прости, не мог упустить такую возможность, – успокоился Ханси. – Мне, в отличие от тебя, скрывать нечего. Да, мой батюшка служил камердинером при бароне Лакруа и готовил меня к военной службе. Годков этак в тринадцать жизнь моя мне смертельно наскучила, и я бежал из отчего дома. Вот и все.
– Необычная история, – прокомментировал Брад.
– Самая что ни на есть обыденная, – отмахнулся Ханси. – Добрая треть нашей команды имеет схожую биографию. Твоя исповедь вызывала бы куда больший ажиотаж.
– Едва ли, – сухо возразил Бард.
– Я знаю, что не услышу ее, – поморщился Ханси, – и не стану просить тебя о таком одолжении. Уж мне-то известно, что некоторые байки лучше даже не слушать – для аудитории они могут быть еще опаснее, чем для рассказчика.
– Я лишь странствующий музыкант, – отрезал Бард. Он с трудом поборол внезапное желание прекратить разговор и уйти, зная, что грубость с его стороны ничего хорошего не сулила.
– Несомненно, – саркастически поморщился Ханси. – Простой менестрель с колодой карт Килит и подзорной трубой, – внезапным шепотом добавил он. – Непростой подзорной трубой.
Бард оцепенел. Каким-то уголком подсознания он понимал, что самым абсурдным образом уставился на своего собеседника невидящим изумленным взором, но тело перестало его слушаться. Он даже успел порадоваться про себя тому обстоятельству, что это самое неповинующееся тело сейчас с комфортом располагалось на расстеленном поверх весенней травы плаще, иначе земля непременно ушла бы у него из-под ног.
– Как ты напрягся, – Ханси легонько потормошил его за рукав. – Полно, успокойся. Мне не нужны чужие тайны. Просто имей в виду, что пара пытливых глаз всегда видит немного больше, чем ты хочешь ей показать.
Дар речи так и не вернулся к Барду.
– Отдыхай, менестрель, – Ханси тяжело поднялся и на прощание хлопнул Барда по плечу. – Впереди еще пять часов марша. А вечером, когда мы, если будет на то воля богов, доберемся до таверны, мы снова попросим тебя спеть. Уж в твоем основном ремесле сомнений у меня пока не возникло, музыкант ты толковый.
***
Весь оставшийся путь до вечернего привала прошел для Барда в смятении мыслей и домыслов.
Первые несколько часов он прошел на ногах, шагая рядом с караваном по неровной поверхности тракта. Бард то и дело постреливал взглядом в сторону главаря наемников, но тут же одергивал себя и возвращал свой взор на дорогу. Его рука при этом машинально поглаживала сумку, которую он вопреки всякому здравому смыслу для пущей надежности перевесил с плеча на пояс. Теперь она неприятно била менестреля по бедру, зато подзорная труба всегда была у него под рукой.
Ведь правда?
Рука снова абсурдно тянулась к сумке и нащупывала в ней знакомый цилиндр.
Да. Труба все еще была здесь.
Бард облегченно вздыхал, но паника возвращалась с осознанием того, что близился вечер, а с ним и ночлег. Как уберечь сумку ночью? Не спать, а потом попробовать наверстать упущенный сон днем в повозке?
Ближе к вечеру тракт выровнялся.
– Скоро будем в деревне! – провозгласил ехавший во главе колонны Ханси, поворачиваясь в седле. Наемники встретили его объявление радостным гулом, а купцы удовлетворенно закивали.
Деревня означала крышу над головой, теплую еду и, если им повезет, хорошую выпивку. А главное – четыре стены и безопасность от змей.