Хуже всех (сборник)

Это иронические повести и рассказы о жизни, военно-морской службе и сухопутном существовании в служебной обстановке и вне ее.

Непосредственные заметки прямого соучастника без досужих вымыслов и сторонних наблюдений. Умеренная флотская травля несколько оттеняет реальный и рельефный юмор жизненных ситуаций.

Лица, события и обстоятельства изменены, но факты, несомненно, имели место быть.

«Если же есть такие, кому рассказы отставного моряка не нравятся, то я могу им лишь посочувствовать. Хотя о вкусах и не спорят, есть в этом мире и бесспорные вещи, одной из которых есть факт: искренность, остроумие, самоирония и умение связно и грамотно писать при отсутствии пижонства и высокомерия неизбежно ведут к успеху у нормального читателя…»

Владимир Усольцев, писатель, автор нашумевшей книги «Сослуживе» о В. Путине

«Все есть. И противоречия, и противочувствия (в изобилии), и нецитируемый катарсис от столкновения противочувствий. оистину художественное произведение. Молодец, Литовкин…»

Соломон Воложин, литературный критик

Посвящается моим товарищам – выпускникам 1973 года факультета ОСНАЗ Высшего военно-морского училища радиоэлектроники имени Александра Степановича Попова

Хуже всех…

Командир сильно раздосадован. Об этом свидетельствует покрасневшее лицо, с которым он предстал перед курсантским строем. Сколько лет уж миновало, но совершенно явственно ощущаю свою принадлежность к сообществу из сотни молодых балбесов, вытянувшемуся двумя шеренгами в длинном коридоре второго этажа учебного корпуса училища.

– Хуже всех! – начал он свою речь, передвигаясь от человека к человеку, строго оценивая взглядом каждого, – хуже всех в роте!

Поскольку звание «хуже всех в роте» было переходящим и за многими водились грешки различной степени тяжести, можно было ожидать, что выбор падет на любого.

– Хуже всех, …хуже всех в роте, – нараспев повторил капитан-лейтенант, демонстрируя в голосе уже не возмущение, а глубокую скорбь и обиду на одного из своих подопечных.

– Опять нам принес оплеуху курсант Ионов. Опять нам всем краснеть за него…, – ротный горько вздохнул и разрядился фразой, ставшей впоследствии классикой курсантского фольклорного сленга: «Тебе, Вова, не водку пить, а г…о через тряпочку сосать».

Потом, разумеется, «Равняйсь!», «Смирно!», «Курсант Ионов выйти из строя!»….

Не припомню, сколько нарядов он тогда огреб, но морально был казнен без права на помилование.

Указанной экзекуции предшествовали некоторые события в Нижнем парке Петродворца, но об этом чуть позже.

Сначала об Ионове.

Роста он был среднего, худощавый, темноволосый с очень выразительными глазами, казалось отражающими чувства человека, оставленного на необитаемом острове.

Вова охотно воспринимал в курсантской компании все напитки и не отказывался поддержать своим участием любое мероприятие, от простого распития четвертинки в тамбуре электрички, до посещения ресторана за червоне на троих. Основная проблема состояла в дозе. Вова сильно изменялся в процессе выпивки. Сначала он, обычно немногословный, начинал участвовать в разговоре, делая неожиданные и остроумные замечания. На этой фазе с ним было приятно и весело общаться. Потом в его взгляде появлялась некоторая скука, он зевал и неожиданно ложился. Он спал, но сон был слишком глубоким и каким-то аномальным. Пульс слабо прощупывался. Одним словом, – вырубался. Пробуждение наступало только после холодного душа и освобождения желудка.

В результате нескольких смелых экспериментов было установлено, что критическая масса водки для Ионова составляет около 230 грамм. Принятое решение гласило: «Вове стакан без пояска!». Вова не возражал, но никак сам не контролировал дозу, отягощая товарищей этими обязанностями. Он даже себе не наливал и мог сидеть в копании трезвым до тех пор, пока о нем не вспомнят. Так что, если с ним приключалась неприятность, то возникал вопрос: «Какая сволочь Вову напоила?». Одно время его даже опасались брать в компанию, но после того, как Вова на летней стажировке обеспечил дополнительным питанием почти половину взвода, это казалось аморальным.

Дело в том, что одновременно с нами практику в приморском городке проходили выпускницы поварского училища. Мы набирались бесценного опыта на береговом радиокомплексе, а девушки работали в кафешке и нескольких ларьках на набережной. Вечно голодные и безденежные курсанты, разумеется, начали проявлять внимание к феям с пирожками, но удача светила только к Вове. Именно тому, у кого и аппетит – так себе. То ли изможденным видом, то ли потерянным взглядом привлек он внимание пышнотелой начинающей поварихи, но бесплатная кормежка ему и его друзьям была обеспечена на целых три недели. Очередь сопровождать Вову в увольнения расписывалась заранее. Разумеется, кое что из изделий студенток кулинарного техникума было недо- или пере-, но суровая рука голода на то время ослабила свою хватку.

В тот знаменательный день мне, Андрюхе и Юрке досталось патрулировать в Нижнем парке. И только мы спрятали повязки со штыками, присев отдохнуть в сорокадверке[1], как появились ребята в защитного цвета форме с повязками – кировцы, соседи по Петергофу.

Это был патруль из конкурентно-дружественного общевойскового училища.

– Мужики, – сказал сержант-третьекурсник, – заберите вашего моряка от фонтана. Его на парапет положили, но может свалиться.

Мы пошли в указанном направлении и в фонтане «Солнце» увидели Ионова. Это была иллюстрация к поговорке: «моряк воды не боится».

Он плавал и спал. Голова была на берегу, а остальное тело по закону Архимеда вытесняло воду из бассейна под веселыми фонтанными струями.

Мы достали Вову и положили на скамейку, частично отжав брюки и галанку. Дело принимало опасный оборот. Во-первых, Вова мог простудиться и прихватить пневмонию. Было прохладно. Во-вторых, наш взвод уже перевыполнил план по пьянкам раза в два. Ротного вчера таскали в политотдел и распекали с пристрастием. Он потом, как говорят, сидел в старшинской, хватался за сердце и все повторял: «Вот ведь, бёнать…». Мы его могли потерять. А этого не хотелось, так как из известных нам командиров в училище, – наш казался наименее вредным.

Вова, при скромном росте и худобе, был довольно тяжелым. Меняясь по очереди, мы с двух сторон прихватили его под руки и потащили в направлении училища. Он частично пробудился и вяло переставлял нижние конечности, что несколько облегчало задачу. Несколько раз Вова пытался поджать под себя ноги, но, получая заслуженный пинок, снова имитировал походку. Иногда он по-заячьи верещал. Обсуждая по пути насущный вопрос: «Какая сволочь Вову напоила?», вспомнили, что он сегодня увольнялся на час раньше с группой «театралов».

Чтобы выйти в город вперед всех, надо было иметь билет в театр или на концерт. Поэтому на таком построении в 17 часов требовалось предъявить не только короткую стрижку, внешний вид и однотонные носки уставного цвета, но и такой билет на нужную дату. Опытные «театралы» имели штампики и использовали каждый билетик до шести раз, последовательно нанося и выводя оттиски даты хлоркой. Строй любителей культурного времяпрепровождения распространял специфический запах. Самых наглых поклонников сцены с проеденными насквозь вонючими и пожелтевшими бумажками командир молча выгонял из строя. Остальные получали напутствие типа: «Ну, смотрите там. Чтоб без всяких деконорэ-дебальзаков». Что имел наш каплей против французского классика оставалось тайной, но была понятна его непримиримость ко всяческим безобразиям.

Обменявшись мнениями, мы вспомнили, что у Вовы билет был настоящий и, вроде как, он собирался на концерт Жана Татляна с какой-то девицей. То, что не наши его напоили принесло некоторое облегчение. Собственно, как было дело, мы так и не узнали. Ионов молчал впоследствии, ссылаясь на провал в памяти, и соучастницу так и не выдал.

В таком составе и состоянии через КПП нам было не пройти. Мы доволокли Вову до БПК (банно-прачечный комбинат училища) и успешно перекинули его через забор. Потом нам пришлось темными тропинками доставить тело до роты и, минуя все посты, дотащить до койки, раздеть и уложить. Закончив эту операцию, вернулись в Нижний парк и уже оттуда – назад в училище через главный парадный подъезд с докладом об успешном завершении патрулирования.

И, все бы прошло без последствий, не случись посетить дежурному по училищу нашу роту в тот момент, когда Вова, не приходя в себя, вышел к нему навстречу из кубрика. Не лежалось ему под одеялом. Выглядел он, разумеется, после фонтана и доставки с полетом и волочением – не очень. Кроме того, мы сняли с него мокрую одежду. А мокрое было все. Поэтому голый, бледно-синеватый юноша с закрытыми глазами, двигавшийся навстречу капразу по синусоидной траектории, здорово его удивил. Вызванная дежурная медсестра диагностировала алкогольную интоксикацию и что-то по латыни, после чего Вову отнесли в лазарет. Утром он уже был в роте. Похоже, что ему прочистили не только желудок, но и мозги. Говорил задумчиво и не помнил прошлого. Мы решили ничего ему не рассказывать, но Андрюха не удержался и многозначительно предупредил Вову, что бабы его до добра не доведут. Так, впрочем, потом и оказалось…

После получения звания «хуже всех в роте» Вова больше существенных залетов не имел, получил лейтенантские погоны и отправился отдавать службе остатки молодости и лучшие годы жизни.

Через несколько десятков лет нашей роте удалось собраться в Петродворце на какую-то круглую дату выпуска из училища. Почти все уже были в запасе, но больше половины сокурсников приехало на сбор.

Был там и Вова. Он оказался, как и раньше, немногословен и особого интереса ни к кому не проявлял. В то время, пока другие обнимались, хлопали друг друга по плечам и спинам, Ионов стоял в сторонке и копался в карманах. На банкете я сидел напротив него и видел, что он выпил только рюмку. Потом вдруг огляделся вокруг, бросил взгляд на меня и, словно узнавая, сказал:

«Я тут под Питером одной тренировочной базой руковожу. Если захочешь пострелять или с парашютом…..»

«Или понырять…» – мысленно про себя продолжил я.

Обменялись с ним визитками. Я позвоню, пообещал Вова.

Помнит, однако.

Пока не звонил.

Валютчик

Случилось мне в начале семидесятых годов уже ушедшего двадцатого века окончить военное училище и в звании лейтенанта прибыть на Черноморский флот. С распределением на конкретную должность вышла заминка. Все мои сокурсники уже зарабатывали «фитили» на кораблях, а я все еще затаптывал ворс ковровых дорожек штабных коридоров, общаясь с флотскими кадровиками. Особенно я не переживал, полагая, что подобрать достойную службу для реализации моих исключительных способностей – задача непростая. Значительно позже пришло понимание, что при плановой системе заявок на выпускников запрашиваемое количество всегда превышает необходимое. Заявку в тот год неожиданно удовлетворили в полном объеме, что и сказалось на моей судьбе самым парадоксальным образом.

Каждый будний день в течение полутора месяев я просиживал в кабинете одного доброжелательного кадровика – капитана третьего ранга, списанного из плавсостава ввиду непереносимости качки. То есть по болезни. Морской. Он называл себя моим шефом, гонял с мелкими поручениями по флотским частям и оставлял дежурить на своем телефоне, отлучаясь по служебным или иным надобностям. Обычно после обеда шеф отпускал меня домой в арендованную в частном секторе халупу с «дворянскими» удобствами, но божественным видом на море. Я чувствовал себя полноценным курортником южного берега Крыма.

Как-то утром шеф встретил меня вопросом:

– Ты какой язык, кроме русского, знаешь?

– Английский, – ответил я, забыв добавить стандартный анкетный шаблон «читаю и перевожу со словарем», что не оставляет иллюзий у понимающего человека. Такая забывчивость вскоре вышла мне боком.

К вечеру я уже оказался прикомандирован в качестве переводчика на военное гидрографическое судно, уходящее через сутки в Средиземное море.

– Не психуй, – сказал шеф, когда я узнал, что приказ подписан и назад хода нет. – Там и без тебя почти все переводчики. Тобой мы просто закрываем амбразуру. Нельзя корабль в море отправлять с пустотами в штатном расписании. А пока будешь «морячиться», я тебе толковое место подберу. Говори, чего хочешь? Мои крестники все в люди вышли. Я снял с полки потертый справочник по кораблям всех флотов и народов «Джейнс» и нашел свое судно. Информация была убийственной. Супостатский справочник утверждал, что это переоборудованный китобой.

По водоизмещению он незначительно превышал «Санту Марию» Колумба, а по скорости хода не оставлял надежды на реализацию проекта Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней». Он был моложе меня, но ненамного.

– Кранты, – произнес я вслух и повторил раза три без всякого выражения, хотя несколько крепких выражений построились в очередь, чтобы сорваться с языка при первой возможности. О такой ли службе я мечтал?!

– Ерунда, – заявил командир гидрографа, капитан-лейтенант небольшого роста, но с высокой степенью уверенности в себе, когда я представился и честно поведал историю своего прикомандирования.

– У нас половина специалистов в бригаде может только автономный паек на дерьмо переводить, и переводят. Не рассказывай больше никому эти глупости. Постарайся быть полезным, а если не справишься, отдам тебя замполиту для проведения политзанятий с матросами. Он давно просит еще одну жертву.

Я поблагодарил за доверие, щелкнул каблуками и направился в отведенную мне каюту, которая оказалась маленькой, как стенной шкаф, но зато одноместной.

Я побросал в угол вещички и задумчиво уселся на койку. По громкой связи прохрипело: «Корабль к бою и походу приготовить!»

Застучали башмаки, завибрировали агрегаты, койка начала подпрыгивать в такт вращению какого-то скрипучего вала. Лежа на койке, я почувствовал себя частью дребезжащего организма и решил стать полезным.

Шел третий меся похода. За это время я успел не только окончательно уяснить собственное невежество, но и кое в чем поверхностно разобраться, по-неопытности считая, правда, свое понимание достаточно глубоким. Удалось подружиться с несколькими офицерами-ровесниками и не поссориться с остальными, что давалось нелегко, учитывая замкнутость пространства и сообщества. Отсутствие в подчинении личного состава позволяло иногда ощущать себя пассажиром круизного теплохода, однако эту иллюзию регулярно разрушали бурные потоки ненормативной лексики, которую, надо сказать, отличала известная гармоничность.

Словом, все шло нормально. И этот день тоже не предвещал ничего дурного. Побаливавшая с утра голова напоминала о вчерашнем дне рождения доктора Олега, потчевавшего земляков-ленинградцев резервным спиртом (в просторечии – «шилом»). В круг «своих» вошли связист Саша, штурман и я. Все – лейтенанты. К концу посиделок в амбулаторию, по условному стуку, проник особист – старлей Виктор. Пить он не стал, доел праздничную закуску и посоветовал не болтать лишнего. Никто не понял, что он имел в виду, но беседа скисла, и все разошлись по каютам.

Слева по курсу в двух милях виднелся американский авианосе, за которым мы ползли уже несколько часов. Размеры плавучего аэродрома поражали, особенно в сравнении с нашим убогим челном. Мы выглядели, как граненый стакан рядом с бочкой квашеной капусты.

– Боцманской команде приготовиться, – проорал в КГС старпом с мостика.

– Будет грандиозная операция, – услышал я за спиной и обернулся. Виктор показывал на огромный сачок, который не без труда волокли мичман и три матроса. Я вспомнил слова шефа о том, что частое появление особиста – одна из самых плохих примет, но тут же забыл. Напрасно, как оказалось.

Мы замедлили ход, и, как только авианосец скрылся из виду, боцман начал вылавливать сачком из-за борта здоровенные пластиковые мешки. Казалось, что авианосе оставил за собой след из нескольких десятков поплавков. Мусор, – догадался я, – на америкосе закончили приборку и повыбрасывали в море мусор в полимерной упаковке, казавшейся диковинкой в те далекие годы.

– Жду – не дождусь, когда нам с сачком выдадут премиальные за разоблачение козней противника, – устало, но гордо прогудел мичман, когда штук шесть мешков было брошено на шкафут. Этим операция и завершилась. Мешки начали тонуть, а шестиметровое древко уникального инструмента перестало повиноваться опытным боцманским рукам.

Замполит, особист и еще несколько офицеров, в том числе и я в качестве официального переводчика, были допущены к вскрытию добычи.

«Кто-то из классиков очень верно сказал, что разведка – грязное дело», – думал я, натягивая на руки толстые резиновые перчатки. Надпись на перчатках об их испытании на 6000 вольт создавала некую иллюзию безопасности. Отходы жизнедеятельности ярко демонстрировали благополучие американских ВМС. На авианосце вкусно ели, пили и выпивали, ухаживали за телом, брились, листали красочные журналы, слушали музыку и играли в карты. Радиоактивность мусора соответствовала норме. Качество наших отходов проигрывало почти по всем пунктам, кроме последнего. Замполит собрал в стопку полиграфическую продукцию, судя по обложкам, крайне аморального свойства, и удалился восвояси. Мне досталось с десяток суточных планов, представляющих собой нечто вроде корабельных газет, несколько деловых писем и стопка стандартных листочков с туманным содержанием. Почти на всех документах значился запрет выносить их за пределы корабля или стояли грозные грифы секретности. Все это я разложил на столике в каюте и приготовился к ответственной аналитико-переводческой работе. В каюту без стука ввалился связист Саня и грохнулся на мою койку.

– Голова болит. Не иначе, доктор нас хреновым спиртом напоил, – простонал он.

Я кивнул. Голове действительно было некомфортно.

– Помнишь, он хвастался, что четыре аппендикса у матросов вырезал? Еще большущую банку показывал, где эти отростки плавали, – продолжал Саша.

Я кивнул и насторожился.

– Так я думаю, что он нас из этой банки и угощал. Ведь неделю назад, когда мы солидарность с Африкой отмечали, божился, что «шило» у него давно кончилось. Женой, детьми и Гиппократом клялся.

К горлу подступила тошнота. Я выронил из рук сложенный пополам лист суточного плана, он развернулся – и на палубу спланировала небольшая, похожая на лотерейку, бумажка. Саня поднял бумажку и осмотрел со всех сторон, с заметным затруднением концентрируя внимание на изучаемом объекте.

– Пять долларов! Вот ведь проклятые буржуины, деньгами швыряются, а мы настойку на человеческих органах пьем.

Никогда не слышал в его голосе столько искренней обиды и классовой ненависти. Я отобрал у него зеленый символ чистогана и пришпилил на переборку между календарем и семейной фотографией.

– Все! – сказал я, – хватит болтать. Пошли к Олегу. Он – доктор, а мы теперь – пациенты.

Когда Олег понял суть предъявленных обвинений, он пару минут беззвучно открывал рот и интенсивно вращал указательным пальцем сначала у своего, а потом и у Сашиного виска, после чего заорал:

– Вы идиоты! Это мой НЗ, а аппендиксы у меня в формалине купаются. Пить надо меньше и закусывать лучше! Кроме желтого аспирина ничего у меня теперь не получите.

Мы искренне покаялись и признали свою умственную ущербность. Доктор остыл и даже повеселел. Глубокомысленно заявив, что подобное излечивают подобным, он нацедил каждому по тридцать граммов, тщательно скрывая свой НЗ от посторонних глаз. В качестве закуски он высыпал из огромной банки на столик две горсти шариков канареечного цвета. «Гексавит» – прочитал я на баночной наклейке и, боясь гнева доктора, проглотил с отвращением несколько витаминок вслед за лечебной дозой спирта ужасающей противности.

Из выловленных бумажек, кроме прочего, стало известно, что по случаю какого-то американского праздника намедни на палубе проводились развлекательные гонки на электрокарах, а матрос Давыдофф оштрафован на двести долларов за нетрезвое состояние организма в служебное время. Кажется, я правильно перевел формулировку. Меня охватило чувство славянской солидарности, чему способствовало состояние организма.

Некоторые суточные планы были в нескольких экземплярах, и я решил, что без ущерба для дела могу оставить пару штук себе на память. Что я и сделал, засунув дубликаты под стопку словарей в рундук. Пока я работал, ко мне периодически заглядывали офицеры и мичманы с просьбой показать выловленную купюру. Благодаря длинному языку связиста, весть о чудесном явлении быстро распространилась: конвертируемая валюта в Союзе находилась под запретом, и каждому было интересно пощупать диковинку. Последним прибыл оперуполномоченный особого отдела.

– Замполит меня обскакал. Он доложил на эскадру, что ты проповедуешь чуждый образ жизни. Как это тебе удается?

Я показал Виктору пятерку и описал историю ее появления, а также живой интерес экипажа к находке.

– Да, разум ограничен, но дурь – беспредельна. Может быть, ты ему где-то на мозоль наступил?

Я подумал и вспомнил, что пару дней назад дублировал на мостике вахтенного. Время было далеко за полночь. Командир мирно дремал в своем эргономичном персональном кресле, когда на мостик поднялся замполит, чтобы показать ему перед отправкой очередное политдонесение. Командир сонно глянул на текст и пробурчал:

– Ну, что там? Опять матрос Пупкин превзошел нормативы по борьбе с противогазом? Смотри-ка, четыре листа накатал! Докладывал бы ты, комиссар, покороче – ПОЛИМОРСОС, мол, НА ВЫСИДУРЕ.

– Что, что? – удивился замполит.

– Сокращение, означающее: политико-моральное состояние на высоком идейном уровне.

Замполит окинул взором затемненный мостик. Похоронное выражение лица рулевого матроса у штурвала его удовлетворило, но легкая ухмылка на моей физиономии заставила нахмуриться и поджать губы.

– Шутите. А идеологическое противоборство не знает компромиссов!

Командир, а вслед за ним и я изобразили глубокую скорбь, но было уже поздно. Замполит покинул мостик в изрядной обиде.

– Эх! Зря я тогда осклабился, такое не прощается, – закончил я рассказ.

– Да, – подтвердил Витя, – вполне возможно.

– Виктор! Забери у меня эти доллары в качестве вещественного доказательства империалистической диверсии. Они, небось, нас ждали с мусором и специально их подкинули. И порнухи для замполита накидали чертову уйму.

– Э, нет, милый. Особиста за пятерку не купишь. Попробуй всучить замполиту, но, думаю, не возьмет. Он уже раззвонил на весь мир и на твоем примере воспитательную программу построит. А те, кто валюту лапал, будут руки прилюдно скипидаром оттирать и двойной комплект первоисточников марксизма-ленинизма конспектировать.

– Что же делать? – от нарисованной особистом картины политучебы мне стало худо.

– Смирись и кайся. Дурак, мол, не понял, принял за салфетку. Только не умничай, чем глупей будет оправдание, тем лучше. Попробую я с ним поговорить, но в успех не верю. И про порнуху молчи. Замполит ее, небось, с закрытыми глазами уже сургучом опечатал для сдачи в политотдел.

Виктор собрался было уходить, но вдруг спросил:

– Кстати, у тебя не осталось тех маленьких помидорчиков в томатном соке, которые ты вчера к доктору на день рожденья приносил?

Особист убыл, унося память о семье и Родине – двухлитровую банку эксклюзивной домашней закуски, а я остался комкать в руках чуждую мне по духу и сути находку.

К вечеру у нас с Сашей здорово разболелись животы. Не иначе, как витамины у доктора были сильно просроченные. Мы к нему лечиться не пошли, потому что при таких симптомах он всегда ставит диагноз – аппендицит…

Партсобрание прошло под знаком борьбы с долларовой заразой и со мной, как с разносчиком этой заразы. Сразу после оглашения повестки командира пригласили на мостик, и он уже не вернулся на поле идейной брани. Возможно, это приглашение он спланировал заранее. Вступившемуся было за меня Саше досталось самому, как соучастнику. Еще ему замполит припомнил прошлогоднюю стычку с патрулем где-то на танцах в ДОФе. Больше никто не пикнул. Решение было гуманным: поставить на вид. Мне, естественно, а не доллару.

– Хорошо, что ты прикомандированный, – сказал Олег после собрания.

– Своего истоптали бы всмятку.

– Где у вас это? – обратился ко мне замполит.

– Заберете? – обрадовался я.

– Ну, уж нет, храните. В базе посоветуемся с руководством и примем решение, – поднял он указательный пале, – это ж ВАЛЮТА!

В его произношении каждая буква в этом слове была заглавной и вызывала отвращение. С того дня ко мне надолго приклеилась кличка – валютчик.