- -
- 100%
- +
1
Выпал снег. Соседский котенок Мишка, черный, с белой грудкой, осторожно перебирал лапками. Усики стояли торчком, ушки на круглой котячьей головке напряженно двигались. Мишка боялся, но боялся восторженно; мир вокруг был белый и холодный, совершенно новый.
Я пил чай, курил «Казбек», смотрел из окна на забавного котенка, перебегавшего двор и мне было уютно. После двух командировочных дней в резиновых сапогах под проливным дождем, жарко топилась печь, выпитая водка сладко грела душу – что еще нужно для скромного счастья.
Я достал с полки «Триумфальную арку», поудобнее передвинул кресло к раскаленной топке, опять закурил, примостив пепельницу на деревянные поручни кресла. Некоторое время читал в том странном полусонном состоянии, когда текст, обрывки туманных мыслей, шорохи старого дома, потрескивание дров в печи, сливаются в единое комфортное целое.
В одиночестве есть нечто приятное; мир только твой, тебе незачем его делить. В башне на скале место только для одного.
2
Мне было шестнадцать лет, когда мама тяжело заболела: ее плотно прижатая рука под правой грудью до сих пор у меня в глазах. Потом, после майских праздников, я навестил ее в онкологическом центре в Свердловске. Койка мамы стояла под картиной «Мишки в лесу», в палате на двенадцать мест. Запомнились не прибранность и запах … предсмертия что ли, не могу точнее, лучше не думать. Как она выхудала. Неотрывно смотрела на меня, держала мои пальцы в прозрачных руках. Сказала; «уедешь завтра, ты понял». Ночь я проболтался в больничном садике – благо стоял необычно теплый май, а утром расписался в какой-то бумажке о факте смерти матери. И в морге глядел на ее спокойное лицо и думал, что если она так сказала, то, наверное, не думала еще умирать, просто не хотела, чтобы я видел, как она изнывает от болевых приступов.
В школе я так и не доучился. Служил в тюменском стройбате. Теперь вот сопровождающий страховых почт. И мне хорошо. На две вещи я никогда не жалею денег; на книги и на водку. Это так здорово; после работы поесть наспех, выпить первые полстакана, закурить, и не торопясь, кончиками пальцев прощупывая корешки, пройтись вдоль книжных полок. Сегодня вот Ремарк, завтра, если будет время, «Холодный дом», через два дня опять перечитаю «Записки охотника». От печи приятный жар, дымок от «Казбека» в пальцах левой руки, а на столе возле старенького серванта прозрачная, едва отпитая, столичная. Ну, а не хватит – есть еще одна.
3
Давным-давно моя баушка, тихая славная старушка, зимним непогожим вечером, между сказками, погладила меня по голове и сказала: «тяжеленько тебе достанется жизнь Володюшка, ты же у нас дурачок, тебе все хочется по-настоящему, а это бывает ох как редко». И она была права; и то, что я дурачок, и то, что в этой жизни нет ничего настоящего. Наврал! А книги, а водка, а башня, черт ее дери, на высокой скале! В этом деле самое главное – стены потолще. Да изнутри как можно тчательнее уложить звукоизоляцию. Чтобы было тихо-тихо, чтобы разрешили остаться одному.
Резкий машинный сигнал, болтовня молочных фляг в кузове – Толик Грачев прикатил. Я подошел к окну: от побитого ГАЗ-66 неуверенно шел Толик, плелся, до нет же! упал и дальше ползком. Поразительно, но совершенно достоверно; по дороге сорок с небольшим, едва у дома – мотор заглушил и пьян (как там в старину говаривали?» до изумления. Вечная загадка для ГАИ.
Я выпил еще водки, кровь быстрее побежала по жилам, потянулся, заложив руки за голову и посмотрел на заснеженную улицу.
Улица Слесарная делилась речкой Слесаркой на четный и нечетные берега. Я жил на нечетной стороне в доме под номером семь. Несчастная речушка Слесарка, жертва административной инициативы. Кому-то не очень умному пришло в голову украсить берега водяным тополем. И вот ученики первой школы с блеском выполнили задачу: деревья были высажены. А водяной тополь он потому и водяной что любит воду. И он заполнил берега и сполз в речку. И остановил свободное течение. А когда-то со дна били чистые холодные ключи, рыжие ондатры ловили рыбу, ребятня купалась. Потом на смену умершим старожилам поселились приезжие, предпочитавшие сливать помои прямо в воду. На четной стороне открыли пельменную … вот и сейчас какой-то отморозок мочился с крыльца этого заведения.
До остервенения знакомая картина; лесок, краснокирпичная первая школа, церковь Михаила Архангела, переделанная под библиотеку на верхних этажах и в кинотеатр на первом этаже, и на холме, забытая богом и людьми, София.
Дом, в котором я родился, живу, и, не дай бог помру, коммунальный. Два этажа: на каждом коридор; справа и слева одинаковые комнаты – в одной из них я, в комнате двадцать квадратных метров, включая здоровенную печку. Три окошку; два на школу, Архангела и Софию, одно на красивый тополь возле кинотеатра «Художественный».
Очередные сто грамм, и я тихо проговорил:
–– все-таки до чего хорош этот жалкий лесок, укрытый октябрьским снегом!
И в ответ услышал:
–– Опять весь коридор обоссал х… ободранный! Сам жрет свое пойло, кодлу водит, когда это блядство закончится, чтоб ты сдох козлина позорная!
Нет уж, это не обо мне. Хотя стоило бы. К примеру, за дурацкую патетику. Ишь ты – как красив жалкий лесок … тьфу!
Голос визгливый противный, такой только у Сины. Вообще то она Аксинья, но называть ее полным именем язык не поворачивается. Объект ее критики известен, значится ждать надо гостя дорогого. Минут через десять, когда Сина еще развешивала белье у покосившегося сарая (забавно было видеть, как она, похожая на ведьму из мультика таскалась вдоль веревки, сухая, носастая, в серых огромных валенках), гость дорогой появился. Он вообще частенько ко мне забредал, и я его терпел как терпят надоедливое, но неопасное и необидное зло. Я приготовился к вторжению дяди Васи, по обыкновению пьяного вдрабадан, но чего только не бывает на белом свете – от был трезвый. Разумеется, выглядел так что хоть сейчас на погост неси. Недельный запой даром не прошел. Хотя запой это неправильно, там же периодами, а дядя Вася пьян всегда. Но не сегодня. Чудеса в решете!
4
-– Проходи дядя Вася, – сказал я. Проходи, видишь, на донышке. Угостить нечем.
–– Да я … ты это … посидеть тут … –
Он и дальше бормотал нечто невразумительное, зубов мало, а язык с великого похмелья не провертывался как должно. Но главное я понял, и удивился; он не хотел выпить. Пах он конечно омерзительно; смеси перегара, давно не мытого немолодого тела и никогда не стираной рубашки. Рубашка в коричневую клетку, традиционные спортивные брюки с лампасами, тапочки, словно подобранные на ближайшей помойке (что вероятно). Отсидевшись на стульчике по вполне понятной слабости, мужичок начал разговор с того же, с чего начинали все мои соседи если вдруг по необъяснимой случайности их заносило в мои палестины; он обошел книжные полки. Сотни две книг и в простых переплетах, и с золотым теснением, а также «Новый мир», «Иностранная литература» опять привели его в замешательство.
Сейчас спросит, подумал я. И он спросил.
–– Ты че, Вовка, прочел … или так для интересу? – Иначе на хрен покупать.
–– Да ведь поди дорогущие! Вот эта … Грязная ручища потянулась к Фаусту. У меня перехватило дыхание: бедный Гете испуганно съежился под мраморным переплетом.
–– Не трогай зараза! И так скажу, четыре рубля с чем-то, а тебе зачем? Купить хочешь?!
На меня бросили взгляд, больной, но с ощущением сострадательного превосходства. Однако сразу выговаривать дядя Вася побоялся – как-бы не выгнали. Уселся возле топки на корточках. От предложенного «Казбека» отказался.
–– Ну его на х…, слабый шибко.
И закурил гад «Звездочку», чтоб ему пусто было. Удушливый вонючий дух заполнил комнату. Двенадцать копеек стоимость пачки. Некоторое время мы молчали. Я пытался читать, но где там – торчащие острые лопатки под клетчатой рубашкой и грязный ершик волос на затылке явно намекали на длительность визита.
–– Может денежек дать, сбегаешь, поправишься.
И тут соседушка отколол номер, от которого я впал в ступор. Он пересел к столу, подпер голову руками и задумчиво сказал:
–– Не-а Вова, ты чайку сваргань покрепче.
–– Дядя Вася, – осторожно сказал я, – ты случаем не захворал?
Небритая морда повернулась ко мне, в конфузливой улыбке показались остатки зубов;
старому алкашу было явно не по себе. В кои то веки предлагают дармовую выпивку, а он кочевряжится.
–– Снежок какой беленький чистенький, – тихо сказал дядя Вася. – Котик вона, птички опять же.
Так, подумал я, какого черта! Пойду готовить чай. Готовить чай, это для красного словца. На самом деле я вскипятил воду и на полстакана грузинской заварки полстакана кипятка. Получился чифир, год – два и сердце вдребезги. Но это для нормальных людей, а наши алкаши десятилетиями совмещают чифир, плохую выпивку и дешевый крепкий табак – и живут!
Дядя Вася держал стакан обеими руками и бережными глотками с нескрываемым наслаждением втягивал в себя бурую дымящуюся смесь.
–– Нет, – сказал дядя Вася уже с некоторой долей наглости (сразу не выгнали, чаем угостили). – У тебя паря с головой не все ладно. Не обижайся, деньги то громаднейшие.
–– Отошел значит, разговорился и отблагодарил.
–– Я же говорю, не серчай! Одежонку, жратвы, съездить куда-нибудь, на бабу …
–– На пойло!
–– А на книжки!!
Действительно, и возразить нечего – это же только бумага с буковками. Елки-палки! Мои соседи, и домашние, и из окрестных домов считали меня, как бы это помягче? скажем так – безобидным дурачком. И слава богу! А то они родненькие имели большой навык в коллективной травле. И жить, и отдыхать надобно по правилам. Причем именно по таким, какие были привычны и обкатаны их же неприхотливой жизнью. Как можно в здравом уме прочесть, предположим страниц триста печатного текста и с катушек не съехать!
Я помню, как моя мама добрая и терпимая жаловалась во дворе, что Володюшка давеча приволок из библиотеки две толстущие черные книги и одну уж прочел; и ночью читает, и днем, и как бы с головой не случилось чего, да и глаза …
Две черных и толстущих – это о двух томах «Тихого Дона».
Еще мальчишкой летом у раскрытого окна я наблюдал совместные праздники нашего двора. На зеленую травку под акации выносились столы и стулья, расставлялась закуска, немного водки, а в основном красное (хрущевка, по 92 копейки за бутылку). И начиналось веселие с плясками и песнями. Впрочем, заканчивалось всегда одинаково; дружеским мордобоем и женским визгом. Наутро вчерашние соперники уже мирно похмелялись, сидючи на лавочке и разговаривая про жизню.
Холодный серебристый свет заполнял окна, блики холодного солнца ложились на коричневые грубые доски пола, на щитовую дверь моего жилища, с окошком над нею, для освещения общего коридора, обтекали дядю Васю, ласково смешивались с золотистыми огоньками внутри чуть приоткрытой топки.
Молчание затянулось, и я прервал его вопросом:
–– Почему не квасишь? Бросить поди задумал!? Дело конечно хорошее, но сразу скажу опасное. Выходить надо потихоньку, а то помнишь Алешку-татарина?
–– Да ну тебя на х.. – дядя Вася даже испугался, – доживу уж как-нибудь. Не могу я в этот день принимать.
–– Господи! Чем тебе суббота досадила!? Такого удовольствия себя лишаешь.
Я потом пожалел о своей издевке.
Он поднял на меня глаза, и я впервые увидел сквозь кровянистую муть белков что-то очень давнее, еще человеческое, грустное и умное.
–– Ты о Старой Руссе слышал?
–– Краем уха, говорят там большие бои были.
–– Ненавижу, – тихо сказал дядя Вася. – Первый снег ненавижу! Как болею будто. Как бы с вечера не нажрался, даже во сне чую – пошел сволочь. Ты меня Вова не гони, завари еще чайку …
5
Он пил чай, курил, рассказывал. Но если передавать близко к оригиналу, то получится сплошной мат-перемат. Поэтому я записал под свою руку. Пишу для себя, потом любопытно будет вспомнить. Тогда я просто слушал; записывать вслед за рассказчиком все равно, что загубить историю на корню. И рассказчик не будет мешать и мне грешному легче выстроить текст после тщательного обдумывания.
В сорок третьем по весне ему исполнилось восемнадцать, и Вася впервые переспал с женщиной. То ли женщина была так себе, то ли мешал муж, храпящий рядышком на той же кровати, но у него мало что получилось. Стыда натерпелся вволю и утром Вера, «соседка развратительница» глядела на него и ехидно посмеивалась. Так ошибочно тогда ему показалось. Вот таким неловким образом, с обиженным сердцем и с больной похмельной головой, Вася на колесном пароходе «Владимир Ильич Ленин» отправился защищать Родину. Все что ему запомнилось из дальней мучительной дороги; марш «Славянки» на тобольской пристани, приторная брага, которую они непрестанно пили, да то, как беспощадно исхлестал его лейтенант-сопроводитель, в общем то за дело – надо ж было обоссаться с перепою. Но когда прибыли на место (убей бог! но Вася как не старался не мог четко-осознанно вспомнить другие места, где их чему-то учили, но точно не стрелять – винтовку Мосина он освоил уже перед первым боем), то ему необыкновенно повезло, повстречал земелю Гришку Уткина. И жили можно сказать совсем рядышком; только Вася в коммунальном двухэтажном по улице Ленина, а Григорий Иванович в своем частном с боку от тобольского красивого драмтеатра, по улице Декабристов, в зеленом ладном домике с черемухой в палисаднике. Так и сдружились, скорее сошлись (куда тут деваться), Григорий Иванович да Васька. Уткин мужик обстоятельный, под сорок, рукастый и умный, коренастый и неторопливый, а Васька тощий бледный, малость придурковатый. Вроде бы совсем уж несовместимые, ан нет, а далекий Тобольск, с его деревянными тротуарами, летом пахнущие разогретой смолой, с лестницей Прямского взвоза, когда устанешь отсчитывать ступени к шведской рентереи обернешься в начале сентября на город, а его и нет, он весь под багряными, алыми, желтыми листьями и воздух от Иртыша будто ты опять совсем маленький и впереди так много хорошего, прямо не надышаться. Вот и получается; Григорий Иванович, Васька, а между ними, и с ними, красивый деревянный город с белым кремлем, над широким Иртышом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.