Розмысл царя Иоанна Грозного

Глава четвертая

С тех пор как Иван-царевич женился на Евдокии Сабуровой, Грозный утратил покой. Среди сидения в думе он разгонял вдруг советников, запирался от всех в опочивальню или пил горькую. Образ Евдокии грезился наяву и во сне, всюду преследовал его, разжигая похотливые страсти. Особенно тяжело было ночью. Стоило на мгновение закрыть глаза и забыться, как ясно чувствовалось ее присутствие. «Ты… ты мой единственный! – дразнил душу сладостный шепот. – Токмо единый ты». Солнечными лучами ложились прозрачные пальчики на желтое, вытянутое лицо и горячим хмелем кружило голову страстное, прерывистое дыхание.

Грозный пробуждался в зверином томлении, вскакивал с постели и замирал перед образом Володимира равноапостольного.

Но молитва не помогала.

Все близкие женщины опостылели Иоанну: и четвертая жена, Анна Колтовская, и Анна Васильчикова, и Василиса Мелентьева. Жену он приказал заточить в монастырь, а наложниц прогнал от себя.

В минуты, когда одиночество становилось непереносимым, царь призывал к себе Бориса, Скуратова и Фуникова и заставлял их безумолчно говорить.

Под убаюкивающее жужжание советников он часами лежал на постели, чуть покачиваясь и тщетно стремясь заснуть.

Под утро вставал, измученный бессонной ночью, и снова замирал в немой мольбе перед образом.

В опочивальню неслышно входил протопоп. Начиналась долгая монастырская служба.

После утрени Грозный подходил к Евстафию под благословение и неизменно вздыхал:

– Мнозие борят мя страсти!

– Покайся, преславной. Вынь грех перед Господом, – ворковал протопоп.

Лицо царя неожиданно багровело, и стыли в ужасе маленькие глаза.

– Не за кровь ли боярскую взыскует Бог?

Малюта возмущенно причмокивал:

– Мудрость твоя не в погибель, а во спасение души и царства.

Проникнутые глубокой верой слова советника трогали Иоанна, отвлекая ненадолго от главного.

– Ты, Евстафьюшка, помолись… равно помолись о спасении душ другов моих, невинно приявших смерть, и ворогов.

Рука, точно хобот, обнюхивающий подозрительно воздух, творила медлительный крест.

– Молись, Евстафьюшка, о душах убиенных боляр…

Протопоп послушно поворачивался к иконам и служил панихиду. Строгий и неподвижный, стоял на коленях Грозный. За ним, припав лбами к полу, молились советники.

Успокоенный царь с трудом поднимался с колен и укладывался в постель.

– Сосни, государь! – отвешивали земной поклон советники.

Иоанн болезненно поеживался:

– Токмо забыться бы – и то милость была б от Бога великая!

Едва близкие уходили, в опочивальню из смежного терема прокрадывался Федька Басманов.

– Не ломит ли ноженьки, государь? – спрашивал он тоненьким голосом, собирая по-девичьи алую щепотку губ.

– Колодами бухнут, Федюша. А в чреслах индо тьма блох шебуршит.

Басманов присаживался на постель и нежно водил рукой по синим жилистым икрам.

Грозный истомно жмурился и потягивался.

– Выше, Федюшенька. Эвона, к поясу. Не торопясь. Перстом почеши.

Нисходило тихое забытье…

– Перстом, Евдокиюшка. Выше, эвона, к поясу…

И чудилось уже шелковое шуршание сарафана, плотно облегающего упругие груди, и трепетное дыхание, и кружил уже голову горячим хмелем зовущий взгляд синих глаз.

– Прочь!

– Аз тут, государь! Федюшка твой.

– Прочь!

Опричник вскакивал и уходил.

Царь тотчас же поднимался за ним и искоса поглядывал через оконце на терем снохи.

«Дрыхнет! – зло думалось о старшем сыне. – А либо в подземелье с бабами тешится, блудник!»

Наконец Иоанн нашел выход. В одну из бессонных ночей он позвал к себе Малюту и, без обиняков, огорошил его вопросом:

– Ежели церковь расторгнет брачные узы – брак тот брак аль не брак?

Скуратов пытливо взглянул на царя и, догадавшись, какой ответ угоден ему, уверенно тряхнул головой:

– Брак той не брак!

Обняв опричника, Грозный смущенно потупился.

– Давненько аз Ивашу не видывал.

– Кликнуть, преславной?

– Не надо! Пускай тешится с бабой своей!

Для Скуратова все стало ясно.

– Что ему в бабе той? Мы ему иных многих доставим, а женушка пускай поотдохнет.

И решительно направился к выходу.

– Сказываю, не надо!

– Не за царевичем аз, государь, – за протопопом.

И ушел, приказав сенным дозорным немедленно позвать в опочивальню Евстафия.

Протопоп, выслушав Иоанна, беспомощно свесил голову.

– Не можно… То противно канонам, преславной.

– А коли аз, государь, волю расторгнуть?

– Не можно… Свободи от гре…

Его прервал свирепый окрик:

– Твори!

Иоанн замахнулся посохом на затаившего дыхание духовника.

Вошедший Малюта взял с аналоя кипарисовый крест.

– Твори!

Протопоп склонился перед киотом.

Царь умиленно закатил глаза:

– Вот и без греха ныне буду любить ее!

И позвал к себе царевича Ивана.

Давно уже не было такого веселья на особном дворе. Все были подняты на ноги: и скоморохи, и песенник, и волынщики.

Царь не отходил ни на шаг от старшего сына и усиленно подпаивал его.

Перед всенощной к пирующим пришел Грязной и, подсев к царевичу, что-то шепнул ему с таинственной улыбочкой на ухо.

– Да ну? – подмигнул Иван и зарделся. – Сказываешь, писаная красавица?

– Краше и на дне моря не сыщешь! Прямо тебе ядрена, како орех, да бела – белее лебеди белой.

Крепко ухватившись за руку объезжего головы, Иван, пьяно вихляясь из стороны в сторону, ушел из трапезной.

Грозный деловито переглянулся с Малютой и постучал согнутым пальцем по серебряной мушерме.

– Никак ко всенощной благовестят?

Опричники встали из-за столов.

– Благовестят, государь!

Легким движением головы царь отпустил всех от себя и ушел в опочивальню.

Вскоре в дверь просунулась голова Малюты.

– Доставил, преславной!

И пропустил в опочивальню укутанную с головой в пестрый персидский платок женщину.

Грозный подошел вплотную к опричнику.

– Подземельем волок?

– Како наказывал, государь!

– А царевич?

– Пирует. Дым коромыслом стоит.

И едва слышно:

– Спит да блюет. Опился до краю.

– Ну, тако. Ступай себе с богом.

Оставшись с женщиной наедине, царь сам снял с нее платок и сердечно заглянул в глаза.

– Садись. На постельку садись, дитятко красное.

Евдокия, тронутая лаской тестя, благодарно коснулась губами его плеча.

– А головушку на грудь склони мою стариковскую.

Он взял ее за двойной подбородок и приложился лбом к пухлой щеке.

– А и доподлинно ль стар аз, Дуняшенька?

– По мне, государь, еще жития тебе ворох великой годов!

– А на добром слове спаси тебя Бог, царевна моя синеокая!

Сиплое дыхание рвалось прерывисто из груди, обдавая женщину винным перегаром и дурным запахом гниющих десен.

– Ты ближе… еще…

Одна рука туго обвивалась вокруг шеи, другая нащупывала свечу на столике.

– Погасла, экая своевольница! – хихикнул царь и вдруг резко толкнул сноху. – Гаси лампад!

Евдокия бросилась к двери.

– Нишкни! Слышишь?! Аль запамятовала, перед кем стоишь?!

И рванул с нее ферязь.

– Бога для! Государь! Царевичу како аз очи буду казать?!

Иоанн потащил женщину на постель.

– А ежели единым словом Ивашке обмолвишься – в стену живьем замурую!

Скрюченные пальцы тискали пышные груди. Пересохшие губы запойно впились в холодные губы обмершей женщины…

Иван-царевич терялся в догадках. Была Евдокия цветущая и жизнерадостная, любила потешить себя другойцы плясками и веселыми песнями; своим беззаботным смехом всегда, даже в минуты хандры, умела расшевелить его и вернуть доброе настроение – и вдруг стала неузнаваемой.

Что ни день сохла она все больше и больше, по ночам жутко кричала во сне или, стиснув мертвенно зубы, билась перед образом в жестоких рыданиях и на все расспросы отвечала одними заученными словами:

– Не ведаю! Нечистый, видно, вошел в меня… Ничего не ведаю, мой господарь…

Царевич перестал пить, учинил за женой строгий надзор и никуда не отпускал ее из светлицы.

Но Грозный почти ежедневно давал сыну какое-либо срочное поручение и то заставлял его чинить опрос преступникам, то отсылал в приказы учиться приказным делам, то просто придирался ко всякой мелочи и, будто в гневе, запирал его с Борисом в крестовой, а сам, как юноша, трепещущий от восторгов первой любви, мчался стрелой в опочивальню, где ждала уже его, приведенная Малютою, Евдокия.

Однажды сноха сама пришла к нему.

– Помилуй меня, государь! – упала она на колени и облобызала царский сапог. – Не можно нам больше жить во грехе…

– Не чистый, чать, понедельник? Не срок будто каяться? Пошто в ноги падаешь?

И подняв ее, усадил на постель.

Евдокия неожиданно бухнула:

– На сносях аз, царь!

Какое-то странное чувство, похожее на брезгливость, шевельнулось в груди Иоанна и отозвалось неприятной дрожью во всем существе.

Пошарив прищуренными глазами по изменившемуся лицу снохи, он зло уставился на ее живот.

– Мой? Аль Ивашкин?

Щеки Евдокии покрылись серыми пятнами. Глаза тяжело заволоклись слезами.

– Не ведаю, государь…

– А не ведаешь – не тревожь зря царя своего!

Он с омерзением оттолкнул ее от себя.

– И не стой! Токмо бы мне, государю, в бабьих делах разбираться!

Прогнав сноху, Иоанн пошел в хоромы детей. Из терема Федора доносились пофыркиванье и кашляющий смешок.

– Покарал Господь юродивеньким! – заскрипел царь зубами и посохом открыл дверь.

Царевич сидел верхом на Катыреве и хлестал кнутом воздух. Отдувающийся боярин встряхивал отчаянно головой, ржал, фыркал и, подражая коню, рыл ногами пол. От натуги лицо его покрылось багровыми желваками и было похоже на вываливающуюся из квашни дряблую шапку теста. С каждым вздохом из ноздрей со свистом выталкивались мутные пузырьки, лопались с легоньким потрескиванием и ложились серыми личинками на желтых усах.

Увидев отца, царевич свалился на пол.

– Юродствуешь, мымра?!

– Тешусь, батюшка, коньком-скакунком… С досуга аз.

– А то бывает и недосуг у тебя?

Федор похлопал себя рукой по щекам и болезненно улыбнулся.

– Бывает, батюшка. Фряжские забавы творю. – И хвастливо показал на валяющийся в углу деревянный обрубочек. – Роблю аргамака, како навычен бе Ваською-розмыслом.

При упоминании о Выводкове, Грозный зажал сыну ладонью рот. Царевич вобрал голову в плечи и присел, защищаясь от удара.

Грозный ухватил сына за ухо.

– Ужо доберусь до тебя! Повыкину блажь! У Годунова не то будет тебе!

Катырев, как стоял на четвереньках до прихода царя, так и остался, не смея ни разогнуться ни передохнуть.

Царевич сунулся было к боярину под защиту, но неожиданно для себя упал в ноги отцу.

– Батюшка!

– Ну!

– Не вели Борису томить меня премудростию государственною.

Он чуть приподнял голову и исподлобья поглядел на безмолвно стоявшего тут же Годунова.

– Мнихом бы мне… в монастырь… – Лицо вытянулось в заискивающую улыбку. – Служил бы аз Господу Богу… (Приподнявшись с колен, царевич благоговейно перекрестился на образа.) Динь-динь-динь-дон! Тако при благовесте великопостном божественно душеньке грешной моей. А очи смежишь – и чуешь, яко херувимы слетаются над звонницею. Сизокрылые… светлые… Светлей инея светлого. И все машут, все машут крылышками своими святыми.

Боярин забулькал горлом так, как будто хотел подавить подступающие рыдания.

Иоанн с глубоким сожалением поглядел на сына и, ничего не сказав, вышел из терема.

Царевич разогнул спину и сжал кулаки. Катырев ласково поманил его к себе.

– Не гневайся, молитвенник наш. Не к лику тебе. Да и батюшка ласков был ныне с тобой.

Чтобы разрядить нарастающий гнев, Федор взобрался на спину боярина и изо всех сил хлестнул его кнутом по ногам.

– Фыркай ты, куча навозная!

Катырев грузно забегал по терему.

– Стой!

– Стою, царевич!

– Куда батюшка делся? – И приложился ухом к стене: – К Ивашке шествует. Не быть бы оказии!

…Иван-царевич холодно встретил отца и небрежно, по обязанности, едва приложился к его руке.

– А и не весел ты что-то, Ивашенька.

– Не с чего радоваться. Умучила меня Евдокия.

Он заломил больно пальцы и глухо вздохнул.

– То резва была, яко тот ручеек, что с красных холмов бежит, то ни с чего лужею киснет.

– Не сдалась бы тебе та лужа болотом чертовым!

Иван тревожно насторожился.

– Млад ты, оттого многого и не разумеешь.

Он привлек к себе сына и что-то зашептал ему на ухо.

– Убью! – вдруг рванулся царевич и бросился к светлице жены.

Услышав крик, Федор спрыгнул с боярина и испуганно подполз под лавку.

– Тако и чуяло сердце мое. По глазам батюшки зрел – будет оказия.

Вытащив из-за пазухи шелковый кисетик с образками, он достал крохотную иконку своего ангела и описал ею в воздухе круг.

– Защити меня, святителю, от длани батюшкиной и от всяческой скверны!

Грозный нагнал Ивана в сенях и насильно увел к себе.

У двери опочивальни стояли с дозором Малюта и Алексей Басманов.

– Пошли Бог многая лета царю и плоти преславной его!

Царевич гневно поглядел на опричника.

– Пошто очей не разверзли моих доселе?

– Како прознали, абие попечаловались царю.

Они пропустили Ивана в дверь и притихли.

– Не томите ж, покель сабли моей не отведали, псы!

Басманов отступил за спину Малюты.

– Воля твоя, Иван Иоаннович, а токмо похвалялся Микита, отродье князь Федора Львова, будто в подклете подземном, егда в боярышнях ходила та Евдокия, миловался он с нею изрядно.

Царевич размахнулся с плеча и ударил Басманова кулаком по лицу.

– За потварь обоих в огне сожгу!

– Сожги, царевич, токмо, что проведали, то нерушимо.

Малюта ожесточенно затеребил свою рыжую бороду.

– По то и сохнет, что тугу держит великую. Прослышала, будто на Москве Микита, и затужила!

Вотчину и все добро оговоренного князя царь отписал в опричнину.

Федора Львова с сыном доставили на Москву и заперли в темнице Разбойного приказа.

Евдокия до того опешила от неожиданности, что не могла ни слова ответить приступившему к ней с допросом мужу.

– А скажешь, тварь! – склонился к ней Иван и больно впился пальцами в ее горло.

Она еще больше растерялась и отвела взор.

– Не любо в очи глазеть! А миловаться с полюбовником любо?!

Царевич, твердо убежденный в том, что уличил Евдокию, поскакал в Разбойный приказ и приступил к пытке Львовых.

Чем яростнее оправдывались оговоренные, тем больше распалялся Иван.

Всю ночь тщетно бились с Микитой, вымогая от него признание в любовной связи с Евдокией.

Иван метался от приказа к особному двору и с звериной радостью рассказывал жене о том, как пытают Микиту.

– А утресь с ним вместе зароем тебя! Тешься тогда без опаски! – припугнул он ее под конец и ушел.

…Поздней ночью Евдокию, извивающуюся в страшных мучениях от преждевременных родов, увезли в заточение в один из отдаленных монастырей.

Глава пятая

С тех пор как не стало Евдокии, опостылела Иоанну Москва. Потянуло подальше от стольного шума и мирской суети.

Отобрав лучших своих опричников, Грозный ушел колымагами в Александровскую слободу и там дни и ночи предавался посту и молитве.

Кое-когда выслушивал он строго гонцов и советников, нехотя отдавал распоряжения и снова, запахнувшись в подрясник, шел с покаянной душой в полутемную церковку.

У крыльца, ведущего в покои, по обетованию, данному Грозным Богу, работные людишки ставили храм во имя святой Евдокии.

После обедни Грозный, подоткнув за черный кушак полы подрясника, нахлобучивал на глаза скуфейку, кланялся на все четыре стороны и помогал, во искупление грехов, работным.

Усердно перетаскивал он камни и кирпичи, отекшими ногами своими, не гнушаясь, размешивал глину и при каждом движении робко призывал имя ангела своего, Иоанна Постного.

Участливо поглядывал со звонницы на государя царский пономарь Малюта, осторожно перебирая языки колоколов.

Смиренные, великопостные перезвоны наполняли душу Иоанна тихой, примиряющей грустью.

– Благостен Господь Бог, – неожиданно разгибался он и отставлял для креста перепачканные в грязь тонкие пальцы.

Людишки нерешительно бросали работу и выжидающе поглядывали на спекулатарей.

Иоанн чуть поворачивал голову к холопям и сокрушенно вздыхал:

– Токмо бы вам, нерадивым, баклушничать.

И вновь принимался за прерванную работу.

Иван-царевич редко показывался в слободе. Собрав кружок детей боярских, он без конца бражничал и предавался охоте.

В Петров день близкие устроили для Ивана потеху, на которую, ради праздника, пришел поглядеть и царь.

В дальнем конце слободы, на кругу, обнесенном высокими палями, стоял с рогатиною холоп. Точно затравленный зверь, он беспрерывно озирался по сторонам, тщетно ища спасения.

Грозного под руки ввели на помост. Хмельной царевич сидел на балясах и, беспечно болтая в воздухе ногами, щелкал орехи. Увидев отца, он подхватил его руку, чуть приложился к ней и тотчас же отвернулся недружелюбно.

Как только царь занял свое место, дверь сарая с шумом распахнулась. На пороге показался огромный бурый медведь.

Притаившиеся на крышах стрельцы больно ударили зверя батогами по голове. Медведь свирепо оскалил пасть и с неожиданной стремительностью бросился на прижавшегося к палям холопя.

Грозный недовольно перегнулся через балясы.

– Тако царя с царевичем тешишь?!

И, сорвав с головы подвернувшегося опричника скуфейку, швырнул ее сердито на круг.

Медведь с воем подхватил скуфейку. Охотник изловчился и взмахнул рогатиной. Однако зверь, испытанный в единоборстве, не поддался обману. Едва взметнулась рогатина, он оттолкнулся в сторону, припал к земле и, подпрыгнув, подмял под себя человека.

– Другого! – свирепо зарычал Иоанн. – Да поумелей который!

Стрельцы пропустили на круг очередного охотника. Облизывая кровь, остервенелый зверь поднялся на задние лапы.

Воспаленным взглядом следили за боем царь и царевич.

Отчаявшийся холоп стрелой налетел на противника и всадил конец рогатины между его передними лапами. Медведь взвыл и грудью наддал на врага. Охотник счастливо оскалился. Исход единоборства был предрешен. Если бы зверь отпрянул назад, он избавился бы от рогатины; сделанное же движение погубило его: другой конец рогатины впился до половины в разверзнутую пасть.

Стрельцы торжественно вынесли на руках охотника с круга и поднесли ему в награду овкач вина.

Вечером, перед всенощной, царь повелел внести в поминанье задранного медведем неудачливого охотника.

Так, мирно и благочинно, текла жизнь в Александровской слободе. С украин приходили добрые вести. Царева рать взяла у ливонцев Дерпт и наступала на Ригу.

Тревожил лишь Иоанна недостаток в казне. Он знал, что с обнищавшей Московии больше нечего взять, и не очень рассчитывал на помощь русийских торговых людей.

На совете, когда Челяднин заикнулся о богатствах гостинодворцев, Грозный резко его оборвал:

– Допрежь надобно путь торговый пробить к персюкам и в еуропейские страны, а там и молвь держать сию. Покель же не одолеем ворога да не укрепим торга со басурмены, не можно в разор вводить гостинодворцев.

Фуников поддакнул царю и предложил неосторожно:

– Одолеем, преславной, Литву да ливонцев – с лихвой возместим. А ныне показал бы ты милость да пожаловал для рати коликую долю своей казны.

Грозный сморщил лоб и прищурился.

– А волил бы аз ведать, колико ты, Микита, с Ивашкой Висковатым неправедно своровал от моей казны?

Казначей смутился и отвел в сторону взгляд.

Опричники возмущенно переглянулись.

– Не можно, государь, воров имать середь особных твоих людей.

Малюта низко поклонился Грозному.

– Пожалуй суд снарядить противу воров тех.

В тот же день Скуратов, Вяземский и Алексей Басманов отправились на Москву чинить следствие.

Толпы людишек приходили в приказную избу с челобитными на дьяка и казначея.

Покончив с допросом, опричники произвели обыск в усадьбах обвиняемых и нашли, по указаниям тиунов, в земле целый склад драгоценных камней и сосудов, украденных из царевых хранилищ.

Когда Челяднин прочитал следственную грамоту о преступлениях – не только Фуникова и Висковатого, но и других приказных, опричных и земских, – Иоанн не выдержал до конца и, схватившись за голову, упал перед образом.

– Боже мой! Волкам отдал ты державу мою на растерзание!

И полный негодования, тут же приступил к суду…

Из отобранного у преступников добра царь не отдал ни деньги на содержание рати.

– То мое уворовано! – фыркал он злобно и торопливо подсчитывал на сливяных косточках отобранную казну. – А что у людишек неправедно оттянули – и то мое! Мое то, ибо и людишки русийские все мои!

По Московии были разосланы гонцы, возвещавшие о боярах и опричниках, приговоренных к смерти за мшел.

На казни Фуникова и Висковатого присутствовали сам царь и Иван-царевич.

Сгорбившийся и в одну ночь поседевший казначей обезумевшим взглядом следил за тем, как облачали дьяка в холщовый саван и, после долгих издевательств, поволокли на виселицу.

Когда очередь дошла до Фуникова, Малюта вытащил из узла связку соболиного меха.

– Не инако, государь, любо было Микишке в тепле себя хоронить, коли соболями полны скрыни набил!

Грозный зажал в кулак бороду.

– А коли по мысли вору тепло, – потешим его теплом тем да пожарче!