Розмысл царя Иоанна Грозного
- -
- 100%
- +
Каты сорвали с казначея одежды и подвесили его за плечи к перекладине подле котла с кипящей водой и варом.
Царевич взобрался на лесенку, принял от дьяка ведро с кипятком и обдал с головы до ног приговоренного.
В то же мгновение Скуратов вылил на Фуникова ушат студеной воды.
– Чтоб не упрел, голубок!
Жестокий крик вырвался из груди пытаемого и потонул в тихом утреннем благовесте.
– Не дюже! Не беленись! – захлебывался Грозный, подсказывая сыну, как лучше орудовать с ведрами.
После обедни Иоанн, постукивая посохом, направился трапезовать.
Борис, сказавшийся накануне больным, пришел в трапезную последним.
Царевич подразнил его языком.
– Проглазел ты потеху!
Годунов притворно вздохнул и стал подле аналоя.
– Из Новагорода гости челом тебе бьют, государь, – сообщил он и, поморщившись от боли, ухватился за поясницу.
– Из Новагорода? – переспросил царь. – Чего им еще?
Борис внимательно поглядел на Грозного.
– Богат и славен тот Новагород, мой государь! Много сказывают те гости, злата и каменьев бесценных у зацных[60] людей да в монастырях!
Он помолчал и, заметив, как все жадно насторожились, прибавил завистливо:
– Лифляндцы, литовцы, ляхи, шведы, фряги с фламандцами – все охочи до Новагорода, до торга его могутного.
Иоанн привстал и больно сдавил руками виски.
– Да эдак-то, ежели и фряги и шведы… ежели попустить – чего доброго, и на Москву ничего не застанется…
Челяднин шумно отставил от себя миску с кислыми щами.
– И то, государь, наши гостиносотенцы печалуются на торг новагородской! – Он разгоряченно вышел из-за стола. – Давеча, царь, держали мы с Годуновым думу и порешили…
– Ведаю! – перебил его царь и отвернулся к оконцу.
Борис откашлялся в кулак и опустился на колени.
– Дозволь, государь!
– Дозволь… все дозволь! А проку от вас, что от чиликанья воробьиного.
– Пожаловал бы ты, како допрежь, позакрывать дворы торговые в Новагороде да большую толику новагородских и псковских торговых гостей на низ увести, в низовые новагородские земли.
Малюта разочарованно оттопырил губы:
– И кака в том радость, в уводе?
На лице Иоанна плеснулась снисходительная улыбка.
– В ратном деле да в израде – орел ты, Малюта. Ну а для государственности не вышел умишком. Не взыщи. Не вышел, Малюта.
И, смачно обсасывая голову вареной стерлядки, потрепал свободной рукой по щеке опричника.
– Тех на низ, а московских гостиносотенцев замест их посадить. Разумеешь затею Борисову? Чтобы торг-то с басурмены не новагородцы, а наши людишки вели.
Расцветший Годунов торопливо прибавил:
– Да чтоб некому было чмутить!
– Чмутить чтобы некому! – поддакнул Иоанн, стукнув братиной по столу.
Челяднин причмокнул уверенно:
– На свою погибель милуются те новагородцы через богомерзкого Курбского да литовского короля с погаными ляхами. Перехватили мы грамоту…
Острыми углами приподнялись плечи царя.
– Волю утресь же зрети те грамоты!
* * *– Израда! Израда! – трезвонили усердно по Московии языки. – Ляхам Новагород замыслил отдаться! Сам митрополит Филипп благословил игумена уволочить тайно святыни монастырские на Польшу премерзкую!
Воеводы и окладчики скликали рать.
Холопи, вооруженные бердышами и стрелами, покорно готовились к бою.
Пять полков подтянулись к Москве. В середине шел полк, главный над четырьмя остальными. Воеводство над ним принял сам Иоанн.
Против рати царевой поднялся весь край новагородский.
Грозный, прежде чем начать бой, отправил послов в противный лагерь.
– Не люба государю кровь человеческая, – объявили послы. – Отдайтесь на милость цареву, и не сотворит он над вами недоброго.
Новагородцы дерзко посмеялись над словами Грозного.
– А кто может устояти противу Бога да и Господина Великого Новагорода? – кичливо кричали они вдогон ускакавшим послам.
Взбешенный Иоанн в ту же ночь выступил в поход.
Две недели держались дружины новагородские. Наконец Грозному удалось обложить город.
В последний раз он объявил осажденным:
– Ежели не отдадитесь на милость мою – в Волхове утоплю всех крамольников!
Дружины ничего не ответили и приготовились к обороне.
Под градом стрел, презирая смерть, бесстрашно гнал Малюта к стенам полки.
Утром, с лихими песнями и победными трубными кличами, рать прорвалась на улицы города и сразу же приступила к погрому.
На другой день, окруженный сотней опричников, в Новагород прискакал Иоанн.
У заставы его встретил архиепископ Феофил.
– Ты бы римской церкви поклон отвесил, Иуда, а не мне, царю православному! – с омерзением сплюнул царь.
Феофил поднял клятвенно руку.
– Верую, государь, во едину святую соборную и апостольскую церковь и такожде исповедую едино крещение, яко и ты, преславной!
Поклонившись до земли, он благословил опричников и обратился к царю:
– Не покажешь ли милость, не откушаешь ли в смиренной моей обители хлеба-соли с дороги?
Царь переглянулся с Малютой и смежил глаза в задорной усмешке.
Предвкушая потеху, Скуратов потер с наслаждением руки.
– Покажи милость архиепископу, царь!
И, уловив утвердительный кивок, повернулся к опричнине:
– Коли по чести, горазды и мы пожаловать архиепископа честью!
Стрельцы и ратники, разместившись в усадьбах торговых людей, устроили пир.
Изголодавшиеся людишки в мгновение ока уничтожили все найденные съестные припасы.
По улицам сновали женщины и с замирающим сердцем заглядывали в изуродованные копытами лошадей лица убитых.
Солнце посылало земле последние улыбчатые лучи свои. Над Волховом мирно расстилался тающий полог тумана. На город спускались тихие, предвечерние сумерки…
Глава шестая
Грозный продрал глаза и тупо уставился в усыпанную золотистыми звездами подволоку.
– Где мы? – обдал он винным перегаром Малюту.
Опричник, стоявший всю ночь с дозором подле входа, подскочил к царевой постели.
– В трапезной архиепископской, государь!
И, заметив испуг на припухшем от хмеля и сна лице Иоанна, успокаивающе указал на дверь.
– Полны хоромины наших людишек. Не тревожься, преславной!
В трапезную, под дозором Алексея и Федьки Басмановых, вошел монах.
Царь почтительно поднялся с постели и сложил пригоршней ладони.
– Благослови, отец.
Монах смущенно остановился.
– Ты, государь, пожалуй меня своим благословением.
– Бла-го-сло-ви!
Острый конец посоха хищно цокнул о пол.
Лихорадно задергались тонкие губы монаха, и широко раздавшиеся зрачки застыли на кулаке, судорожно стиснувшем посох.
– Христос, истинный Бог наш, молитвами Пречистыя своея Матере, святых славных и всехвальных апостол, иже во святых отца нашего Иоанна, архиепископа Константиня-града Златоустова, святых и праведных Богоотец Иоакима и Анны и всех святых, помилует и спасет тя, яко благ и человеколюбец.
Приняв благословение, Грозный отвесил земной поклон и покаянно обратился к иконам:
– От юности моея мнози борют мя страсти; но сам мя заступи и спаси, Спасе мой!
Исполнив свой долг перед Богом, он деловито шепнул Басмановым:
– Абие воздать бы милость архиепископу.
И к монаху:
– Облачился бы владыко в ризы пасхальные да пожаловал к нам!
Малюта собрал на дворе всех послушников и огорошил их чудовищной вестью:
– По царевой великой милости, попируете ныне, отцы, на свадьбе владычней.
Старичок-келарь с ужасом поглядел на безмолвных монахов и бесстрашно шагнул к Скуратову:
– Ирод! Иуда! Холоп Вельзевулов!
Стрельцы набросились на старика и уволокли его в погреб.
Послушники попятились незаметно к воротам.
Покорный зову царя, Феофил немедля явился в трапезную.
– Благослови тебя Бог, государь!
– Благословено имя Господне отныне и во веки, – благоговейно собрал губы Иоанн. – А за хлеб за соль, владыко, жалую аз тебя…
Он замолчал и неожиданно усиленно подул на пальцы.
Басманов неожиданно облапил Феофила.
– Жалует тебя государь женою пригожею!
Архиепископ добродушно улыбнулся.
– Вот люди сказывают, что грозен наш царь, а ты и с постели тешишься, яко младенец безгрешной.
Иоанн притопнул на захохотавшего Федьку Басманова и привлек Феофила к себе.
– Хоть ты и древний старик, а мужем будешь еще на славу. Тако аз сказываю?
– Тако, преславной! – не переставая улыбаться, закачал головой архиепископ.
– А ежели тако, внемли!
Царь зло оттолкнул от себя старика.
– Не любо было тебе быть православным, молись римской ереси, богоотступник…
Со всех монастырей, с богатыми свадебными дарами, собрались игумены и иеромонахи в архиепископские покои.
Когда все приготовления были готовы и стрельцы выволокли на двор отчаянно упиравшегося Феофила, – на крыльцо не спеша вышел царь.
Понуро построились монахи в круг.
Среди двора, со связанными на спине руками, стоял старик-келарь.
Стрельцы открыли ворота и пропустили Скуратова, торжественно ведшего на поводу белую жеребую кобылу.
Иоанн низко поклонился архиепископу:
– Вот жена твоя, еретик! Скачи на ней, горлице ясной, на Москву да послужи под конец живота волынщиком пляшущему медведю!
Феофила усадили насильно на лошадь.
Келарь, не помня себя, рванулся к царю.
– Басурмен! Вельзевул!
Владыко остановил его жестом руки.
– Не сокрушенно, а радостно заповедано Христом идти на мученичество во имя его!
Опричники связали ноги Феофила под брюхом лошади и накинули на шею его пеструю ленточку, привязанную к волынке.
Келарь рухнулся наземь.
– Сокруши, Господи, нечестивых!
– Умолкни! – гневно прикрикнул архиепископ. – То воля Божия!
И повернулся гордо к царю:
– То не истина, что творишь ты с Русией, а испытание Божие за грехи! То не истина, что возвеличил ты худородных, а господарей предаешь позорам некаким и мученической кончине!
– Обрядить его в колпак скомороший! – едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в горло владыке, крикнул Грозный и вонзил посох в круп лошади.
С мертвящим ужасом следили новагородцы за скачущим архиепископом.
Федька Басманов с улюлюканьем мчался за всадником, волоча за собой на капкане мертвого келаря.
Малюта выгнал монахов на улицу.
– Гони их к владыке! – приказал Грозный и вскочил на аргамака.
Высоко задрав подрясники, монахи, преследуемые ратниками, побежали по городу.
– Гуй! Гуй! Гони их, еретиков!
Вдоволь натешившись, царь свернул в хоромы торгового гостя Сыркова.
– Волю попировать у могутнейшего из зацных! – насмешливо поклонился он закованному в железы хозяину и поднес к его рту корец вина. – Пей, Федор, перед дорожкою к ляхам!
Сырков плотно стиснул зубы и отвернулся.
Малюта больно ущипнул его.
– А не люба тебе царева подача, отведай песьей кровы своей!
И кулаком ударил скованного по щеке.
* * *Вечером Грозный обрядился игуменом и сам отслужил торжественное молебствование. Собор был полон согнанными со всех дворов новагородцами.
Усердно, по монастырскому чину, молился царь. Ему благоговейно прислуживал Федька Басманов.
Опричники, не поднимаясь с колен, вполголоса подпевали дьячкам.
Иоанн вышел на амвон благословить молящихся.
– Ко кресту! – зашептал Друцкой сбившимся в левом притворе женщинам.
В тихой молитве едва колебался клин бороды Иоанна; рука, сжимавшая серебряный крест, размеренно тыкалась в губы женщин, а прищуренный взгляд неотрывно щупал окаменевшие лица.
Друцкой, заметив наконец как царево лицо зарделось в мимолетной улыбке, уверенно подошел к девушке, приложившейся ко кресту, и торопливо увел ее на паперть.
За ним с воем побежала какая-то старуха.
– Отдай! – обхватила она ноги опричника.
Друцкой мигнул стрельцам.
Старухе заткнули рот и уволокли…
Ночью Федька Басманов услышал сквозь сон чьи-то сдержанные рыдания.
– Аль баба? – насторожился он и пошел на звуки.
В каморке, под лесенкой, связанная по рукам и ногам, лежала уведенная Друцким из церкви девушка.
Федька зажег сальный огарок и склонился над полонянкой.
– Откель принесло тебя, красная?
Девушка оттолкнулась в угол. Воспаленные от слез глаза ее с мольбой и страхом уставились на опричника.
– Кромешник ваш с разодранным ухом сказывает – для царя меня уготовал.
Басманов заскрежетал зубами.
– Сызнов Друцкой замест бабы потваренной охальничает!
Коротким взмахом кинжала он разрезал веревки.
– Ты нишкни, красная, а аз поглазею дозорных.
На крыльце, у окон и по всему двору стояли стрельцы. Опричник понял, что уйти незамеченным из хором невозможно, и торопливо вернулся в каморку.
– А не тешиться ему с тобой, красная! – горячо шепнул он полонянке и, прежде чем она успела что-либо понять, пырнул ее кинжалом в грудь.
Вскоре в опочивальню Грозного ворвался Друцкой.
– Израда, царь!
И робко:
– Убили ту девку, преславной…
Царь гулко вздохнул и почувствовал, как по всему телу пролилась сладостная истома.
– Буй! Нешто можно тако пугать по ночам!
Разувшись, Федька Басманов пробрался в опочивальню.
– Ты, что ли, Федька? – чуть приподнял голову Грозный.
– Аз, государь! – тоненьким бабьим писком откликнулся опричник и, складывая бантиком губы, колышущейся походкой подошел к постели.
– Ноженьки растереть бы тебе на сон, государь. Чать, за день-деньской притомился!
И теплой ладонью нежно провел по бугристым икрам.
Истомно потягиваясь, царь привлек к себе Федьку. Неожиданно он привскочил и вцепился опричнику в волосы.
– Никак кровь на тебе?
– Помилуй, царь! Откель ей тут взяться?
Но смущенно забегавшие глаза выдали его с головой.
– Откель, мымра?! А не ты ль девку ту поколол?
Федька попытался улыбнуться, но, встретившись с хмелеющим взглядом царя, отскочил к двери.
– Откель, смерд?!
Опричник вылетел из опочивальни.
* * *Утром, после обедни, Грозный приказал вывести Сыркова на двор.
– Сказывай! Честью прошу – куда казну схоронил!
Федор скривил лицо в презрительную усмешку.
– Авось кромешники твои и без подсказа найдут! На то и воры, чтоб чужое песьим духом учуять!
– Ну-у, ты!
– Ну, аз! Эка, признал-таки!
Грозный покрутил в кулаке клин бороды.
– Не в Волхове ли потопил?
Полонянник таинственно прищурился.
– А ты поглазел бы, московской князь!
Малюта замахнулся на Сыркова ножом, но вдруг, осененный удачной мыслью, повернулся к царю:
– А не поглазеет ли сам хозяин казну свою в Волхове?
На длинной веревке потащили Сыркова по городу.
У реки Друцкой сорвал с его шеи крест.
– Пригож с водяными и безо креста!
Усевшись с близкими в ладью, Грозный намотал на руку конец веревки, которой был связан торговый гость, и приказал отчалить от берега.
– Живуч же ты, Федор! – развел царь удивленно руками, когда вытащенный из реки Сырков пришел в себя. И склонил добродушно голову на плечо. – А что гожего, добрый человек, видывал ты под водой?
Сырков собрал весь остаток угасающих сил и судорожно сжал кулаки.
– Великой князь! Видывал аз, како собрались водяные Волхова, Ладоги, Ильменя и, твоей души сдожидаючись, рядили изрядно, в какую преисподнюю да каким кромешникам бросить ее, окаянную!
Иоанн улыбнулся.
– Добро ты узрел! – И с жутким спокойствием потрепал пытаемого по лицу. – Волю аз поглазеть, како душа моя в преисподней будет кипеть!
Он помолчал немного и, смакуя, прибавил:
– Подвесить его к дыбе, да тако, чтобы колени в котел приходились с кипящим варом, да варить, покель душа моя не приобыкнет да покель не поведает он, куда казну схоронил.
Извиваясь в страшных мучениях, Сырков упорно молчал до тех пор, пока не почувствовал, что теряет рассудок.
– Под трапезной… Третья половица ошую окна! – захлебнулся он и без чувств упал на Басманова.
Когда короба с казной и драгоценностями были найдены, опричники изрубили в куски тело Сыркова и бросили в Волхов.
– Ляхам челом ударь! – ревел исступленно Малюта. – Да пониже римской ереси поклонись!
В тот же день казнили всех знатных новагородцев, обвиненных в тайных сношениях с Польшей.
Река кипела криками утопающих и молодецкими песнями опричных людей. Рогатинами, копьями, баграми и топорами били стрельцы по головам осмеливавшихся вынырнуть из воды.
Скуратов, распоряжавшийся казнью, изнывал от усталости, но никому не доверял, сам деловито привязывал детей к женщинам, кошек к груди стариков, камни к ногам юношей и по счету передавал стрельцам.
– Топи их, еретиков!
* * *Расправившись с Новагородом, Иоанн облачился в смиренные одежды и пошел колымагами на Александровскую слободу.
Связанных холопей, после долгих свар, поделили между собой опричники и угнали в свои поместья.
Обоз из трехсот подвод с золотом, серебром, драгоценными камнями, деньгами и иной добычей, захваченной в хоромах знатных новагородцев и в ста семидесяти пяти разоренных монастырях, сильные отряды ратников препроводили в слободу.
Отслужив благодарственное молебствование, Иоанн отправился к церкви Святой Евдокии встретить обоз.
Упрятав деньги и драгоценности в церковное подземелье, Грозный сам помог вделать в церковь соборные врата, увезенные из Новагорода.
Ключи от врат он не передал келарю Вяземскому, а предусмотрительно повесил себе на грудь.
Глава седьмая
Рогозяный Дид и Шкода вернулись с разведки, полные гордого сознания блестяще выполненной задачи.
Вытащив из ладьи добычу, завернутую в рогожу, Шкода взвалил ее на плечи и, не отвечая на любопытные расспросы обступивших его запорожцев, пошел к кошевому.
Казаки двинулись за ним возбужденной гурьбой и, не надеясь добиться у товарища толку, высказывали самые чудовищные предположения о тюке. Едва кто-либо пытался приблизиться к добыче, – Рогозяный Дид свирепо сучил рукава и так скалил зубы, что и у самых отчаянных головорезов отшибало охоту связаться с ним.
– Ото ж я тебе, батько, бубенцов достал для волов. Чтобы, когда будешь ехать, вызванивало легонько да нечистую силу в поле пугало, – таинственно подмигнул Шкода атаману и бросил поклажу на землю.
В рогоже что-то хряснуло и беспокойно заворочалось. Загубыколесо томительно медленно раскурил люльку, сочно затянулся угарным дымом и, сунув руку за пояс штофных шаровар, с наслаждением почесал низ живота.
Тут уж не мог стерпеть даже выдержаннейший по спокойствию Сторчаус.
– Вижу я, коханые мои паны, – ядовито ухмыльнулся он, – что атаман по щирому своему сердцу задумал поделить тот гостинец: половину бубенцов своим волам оставить, а другую долю – панам-молодцам на тарпанов отдать.
И выхватил из ножен молнией сверкнувшую на солнце кривую саблю.
Шкода едва успел удержать его руку.
– Ты ж, бисов Сторча, чуть не отправил на шибеницу некрещеную душу!
Сгоравшие от любопытства запорожцы расцвели в блаженной улыбке.
Нерыдайменематы, не задумываясь, наступил на тюк.
– Поперхнись я первою чаркою, коли бубенцы те по-татарски не брешут.
Прошмыгнувший между ног Шкоды Гнида, бесшабашно посвистывая, пырнул ножом по швам рогожи.
– Вылезай трошки побалакать до купы, – нежно попросил он и постучал кулаком по тому месту, где должна была находиться голова полонянника.
– Язык? – все еще не доверяя себе, заискивающе уставились запорожцы на Рогозяного Дида.
– А может быть, и язык.
И только когда из рогожи высунулась бритая голова татарина, Рогозяный Дид многозначительно переглянулся со Шкодой и важно заложил за спину руки.
– Не пойму я вас, паны-молодцы! Зачем мы и в поле ходили, ежели не языка изловить?
Он снял шапку и любовно погладил свой оселедец.
– А еще не случалось такого, чтобы Шкода да Рогозяный Дид с разведки без скурвых сынов ворочались!
Широко раздувшимися ноздрями татарин жадно глотал воздух и, казалось, не обращал никакого внимания на запорожцев. Пушок его бороды, едва окаймлявшей приплюснутое лицо, при каждом вздохе корежился и подбирался к вискам желтой муравьиной стайкой. Узенькие щелочки глаз сомкнулись, и лишь легкое колебание бесцветных бровей говорило о том, что полонянник исподволь наблюдает за окружающими.
Атаман внимательно оглядел языка и пустил в него едкую струю дыма.
– Покажи нам очи свои! Чего, скурвый сын, очи прячешь от нас!
Татарин облизал языком губы и что-то забулькал горлом.
– Да, ей-богу, он разумеет мову христианскую! – разочарованно развели руками казаки. – Стреляный, видать, горобец!
Писарь наклонился к полоняннику и что-то спросил его по-татарски.
Бритая голова татарина собралась серыми бугорочками и стала похожей на прибрежную известковую выбоинку, источенную водой, временем и насекомыми.
– Брысь! Не кохайся с паскудой! – крикнул раздраженно Рогозяный Дид и, вцепившись в грудь полонянника, поднял его с земли.
– Будешь балакать?!
До вечера бился Рогозяный Дид с языком, тщетно пытаясь что-либо выпытать от него.
Кошевой приказал разложить костер.
Татарин сразу оживился и стал проявлять большую словоохотливость.
После допроса его заковали в лянцюги и увезли в кышло.
– Ежели набрехал, – погрозился Василий, – изрублю тебя, како того Угря на Москве.
Татарин отчаянно затряс головой.
Выводков передал полонянника в селение и наказал беречь его пуще очей.
На другой день гонцы поскакали по кышлам скликать казаков на рать.
Аргаты[61], крамари[62] и землеробы побросали, не задумываясь, хаты свои, вооружились рушницами, пистолями, боевыми молотами-келепами и ушли в Сечь.
Рогозяный Дид неустанно шмыгал среди молодых казаков, устраивал опытную стрельбу и учил, как обращаться со списами[63].
Перед тем как выступить в поход, Дид сам обрядил Василия.
Обвешенный кинжалами, ножами, пистолями, рогами, полными пороха, с кожаной пряжкой на груди, набитой патронами, Выводков лихо вскочил на коня.
– Чисто Илья-пророк за густейшею хмарою! – восхищенно похлопал Дид по колену розмысла. – И на рыле твоем прописано: раз родила мене маты, раз мене и умираты, хай вы галушкою поперхнулись, басурмены нечистые!
Он хотел еще что-то сказать ласковое, отечески-сердечное, но вдруг задергалась верхняя губа его и повлажнели глаза.
– Стара стала кобыла! – обругал себя Дид и, чтобы не выдать волнения, оглушительно высморкался.
– Славное низовое товариство! – зычно прорычал атаман, повернув коня к приготовившимся в путь запорожцам.
Все благоговейно сняли шапки.
Долго говорил Загубыколесо, сдабривая речь смачной бранью против татар. Горячей волной хлестало по душе казаков каждое проникновенное слово его. Огоньки глаз остро и вызывающе резали дали, перекидывались за рокочущий Днепр и жадно щупали просторы Дикого поля.
Наконец по знаку кошевого, товариство ринулось в путь.
За Днепром войско разбилось на два отряда. Меньший отряд с Василием, Шкодой и Рогозяным Дидом поскакал к полудню.
– Мудруй, Бабак! – приказал Дид Василию. – Бо ты до этого дела сподручней!
Розмысл достал из-за голенища аккуратно сложенный лист бумаги и потряс им в воздухе.
– Ежели не сбрехал язык, лихо достанется той татарве, паны-молодцы!
Он долго изучал местность, сличая ее с чертежом, набросанным со слов языка, и, выверив все, погрозился в сторону татарских кочевищ.
Казаки немедленно приступили к разбрасыванию якирцев.
– Ни дать ни взять – якирцы наши, паны-молодцы, что те птичьи лапы! – в сотый раз восхищался розмысл запорожскому умельству. – И три передних перста, как быть тому подобает, и задний четвертый.
И задумчиво поворачивал голову в сторону далекой Московии.
– Коли даст бог живота, попотчую ужо якирцами цареву конницу!
Отряды сошлись на другой день к вечеру.
– Тут ли заночуем, а либо дале поскачем? – спросил нерешительно кошевой, но тут же рявкнул: – Кто за мной, орлы степовые, гукайте коней!
И помчался вперед.
Молодо-звонко, забывая о ноющей старческой боли в ногах, затянул Рогозяный Дид любимую песню свою:
Гей, из широкого степу,З вильного роздолля…Рокочущими волнами подхватили казаки:
Вылитала орлом сизымТа славная воля!..Гнида, засунув два пальца в рот, заглушал всех свирепым свистом.
Дид приподнимался на стременах, молодецки размахивал келепом и бушующим ураганом рвал степные просторы:
Збыралыся козаченькыВ раннюю денныцю,Злыталысь орлыченькыЧуючы здобычу…Кошевой палил, как из пушки, не отставая от Дида:
Выступалы козаченькыВ поход з пивночы…А все войско подхватывало бесшабашно:
Злыталыся орлыченькыКлювать вражи очи…Степь, как море. Всюду, куда ни сверни, – колеблющаяся, живая ткань небосвода.