СНЫ О ВЕРЕ. Повесть. О Зачарованном киллере

Глава вторая

Что со Страной

Но вот, настало время… И я был выпущен лейтенантом из моего военного училища… И это время, – когда я и был выпущен из моего военного училища лейтенантом, – было время самого самого развала моей Страны. …Страна в это самое время будто окончательно рухнула. …Время как – будто бы для неё остановилось. …Рассыпалось на части… На фрагменты… И вместе с тем, – рухнула и наша армия… Рухнуло в глобально «рухнувшей Стране», – почти что Всё… Оставались лишь какие-то очень слабые слабые концы – подпорки, какие ещё продолжали мерцать в темноте полного Развала моей умирающей, по её сути, Родины… продолжали ещё мерцать, пусть тусклым, – с таким трудом пробивающимся лучиком надежды, – очень очень слабым лучиком, – слабеющей мерцающей надежды… мерцали тусклые подпорки… но, всё же были и эти лучики надежды. Были и они… и были даже не столько лучики, как голоса надежды сами по себе, а, – сколько были тайные, – пока что не оперившиеся мысли, – как слабые в тревоге их звучания, – на фоне такой желанной, – но всё же такой тревожной моей любви к моей Мадонне… И потому, на этом фоне моей любви, и посему не гаснущей надежды, – так не хотелось терять её, – мою надежду… Мою надежду в моей Мадонне как – в истинной моей любви. …Так не хотелось её терять… надежду эту… Однако, вместе с тем, – и в этой моей такой невнятной, такой тревожной, надежде, – с её более чем реальной тревогой – предчувствием… «виднелись», мерещились мне, реки… «виднелись» реки будущей пролитой крови… под вероятие, истерзанных, и сломанных – кровавых судорог судеб – копий… под лязг схлестнувшихся во мраке злобных судеб копий… как сломанных кровавых судеб… торчащих из обломках низвергнутых, – потерянных убитых жизней… потерянной в её исходном пепле… Потерянной в ей кровавых судорогах, Страны. Виднелась кровь сбежавшей в Некуда… Кровь убегающей в пустотность… Сбежавшей в Некуда растерзанной Судьбы – Страны… Как будто бы в – Пустоту бегущей в Некуда… в её обломках гибнущей Страны. …Виднелась кровь… Под сумрачным кровавым призраком истерзанного времени, – виднелась Кровь когда-то и Великой… Но ныне гибнущей Страны… в себя, и от себя, бегущей в Некуда… когда-то и Великой… Стоявшей Колосом среди разодранного Мира. Когда-то и Великой… Казалось, Вечной, и Незыблемой, Страны. …Но – ныне… Гибнущей Страны. …О, темнота!..О, темнота, на стыке сломанных Времён, – угасшей в миг Страны… Страны когда-то и стоявшей. Казалось, Колоссом Великим… Незыблемым, казалось, стоявшей Колоссом… Незыблемым, казалось, Колоссом стоявшей когда-то, среди всех прочих колоссов Земли… когда-то, вот, незыблемо стоявшей… как будто бы в гранит отлитой. казалось, самой в себе, и по себе, – как будто бы в гранит отлитой, – стоявшей Колоссом Незыблемым… ещё совсем недавно, казалось. стоявшей на века – Страны… А – ныне будто гаснущей Страны… А ныне гаснущей Страны… незыблемым, казалось, Колоссом возникшей, – среди разбросанных обломков мира, – возникшей из руин Великой, и будто бы оконченной Войны. …Но… Вот… В один лишь миг. Но в одночасье… …Но – рухнувшей внезапно в миг, – по каким таким, пока что невнятным, – тайным, пружинам, – как законам …пока что невнятным законам невнятного Мира… Вот Этого Мира. …Но, – рухнувшей, было, Великой Стран. Вдруг в одночасье… …Вдруг, в одночасье, внезапно… Вдруг сгинувшей будто Великой Страны. …О, Темнота. О, этот сумрак… И в Сумраке её Отчаянья… Отчаяньем жертв её безгласных… Казалось… Безвозвратно рухнувшей… когда-то стоявшей … казалось, Незыблемым Великим Колосом… Великой будто бы Страны! …О, Темнота!..

Прошло с той поры, то есть с начала «конца» моей Страны, три года. И нашей с Настенькой доченьке было к тому времени тоже уже три года… и эти наши, «втроём три года» были самым настоящим, неправдоподобно настоящим…Самым что ни на есть нашим вселенским, безмерным нашим общим счастьем. …Мы все трое, – Настёна, наша доченька, и я, – купались в лучах нашей безмерной взаимной… На всех нас троих. Одной большой нашей Любви… Купались в лучиках подлинного, как будто бы никогда не прерываемого, – ни на секунду, ни на полчаса, ни на час, – никогда не прерываемого нашего общего, – в нашем общем заединстве, – счастья. Девочка была постоянно, на протяжении всего дня, улыбающимся, самым ласковым в мире, ребёнком… А Настенька, наша мать, и жена, – излучала ежесекундно столько нежности, и тепла, на нас двоих, – на нашу дочь, и на меня, её мужа… … Что, казалось, – эта её нежность, и это её тепло, – способны обогреть и утешить не только нас двоих, – её мужа, и её дочь… Но, – и весь наш город… Голодный, промёрзший, брошенный на растерзание его столь неудавшейся судьбы… Изломанный, испуганный, растерзанный безденежьем, – отсутствием достойной службы, иль просто какой-либо пригодной для бойца – мужчины работы… Этот наш унылый, притихший, тогда город… Наш павший, – будто уснувшей в сумраке общей духовной смерти, – будто смерти для всей нашей Страны, – в целом наш город… В сумраке того времени, глубоко несчастного для всей нашей Страны времени. …Но… Всё же это был Наш город. И нам надо было в нём ещё жить, и выживать… Как-то. Но – жить… и выживать… Как-то… Жить… как-то надо было в нём … И выживать…

И всё же… я был счастлив в этом самом, забившемся как мышь в холодную голодную пустую нору, городе. …И всё же… и всё же, – некий червячок «сомнения» шептал во мне своим «червивым», под ложечкой сосущим, мрачным страхом – голосом, – «Ни слишком ли, дружочек мой, тебе привалило много счастья. Так много тебе счастья… За что… ни слишком ли… Так много тебе счастья. …Ни слишком ли. …За что? За какие такие твои заслуги – подвиги … Ни слишком ли тебе «приплыло» так много счастья твоего, дружочек мой… Ни слишком ли тебе обильно выпало миро подобной благостной росой блаженства твоего, – блаженством пахнущее счастье… Ни слишком ли?..».

…Что правда, то правда, – я ежедневно, – почти ежечасно по моей обоняющей памяти, – вдыхал несказанный аромат моих девочек… и был тем счастлив, – в дороге ли, мотаясь по делам моим, – на рынке ли, где я тогда, вместе с моими бойцами, работал охранником, среди вонючих, наехавших торговым хаосом вплотную друг на друга, ларьков, палаток, – охранником работал вот этих самых, – наехавших на тусклый грязный город, ларьков, палаток. …Но я был счастлив. Да, именно тогда… В последний раз в моей судьбе… В моей затем разобранной, разодранной, на мелкие горящие, в едином на всех пожаре больной изнемогающей Страны, – разодранной на мелкие куски, больной Страны… в моей тогда судьбе… В последний раз я был Безумно счастлив. …Что – «был», – я это помню… всегда я буду помнить Это… Я «был тогда Безумно счастлив!»… я «был» тогда… Я «был» тогда… да, «был» я счастлив… Тогда и не сейчас… не после… Не буду никогда потом… И более не буду я также счастлив внове… …Теперь уж Никогда. …Не буду Никогда… Теперь уж Никогда. Не буду счастлив внове… Теперь уж Никогда..

Что же касается моего Куратора, то он не забывал меня, и продолжал, так или иначе, но о себя иногда и напоминать… как я его помню в то время, – он, постоянно собранный, постоянно прибранный, можно сказать, – «с иголочки» всегда приятно одетый… такой он с виду аккуратный… и вместе с тем, зачастую, – с отсутствующим, временами даже пугающе отсутствующим, и временами, при наших с ним встречах, – останавливающимся на мне, – магически пугающим потусторонним, взглядом. Будто бы он знал обо мне нечто. Чего мало кому, кроме его самого, положено было знать об мне… Но, вот, он-то точно знал обо мне что – такое… Тайное!.. Чего я может быть ещё и сам о себе не знал. Знал Куратор мой… и поэтому ему можно было в отношении меня многое… может быть даже очень многое. Если ни Всё… А, может быть, – и Всё ему было положено знать обо мне… В общем и целом… Был он как некий такой «Мефистофель из Системы», которому просто по долгу его службы «положено» было многое знать вообще… а обо мне «знать» – тем более многое… Так что, не оставлял меня Куратор мой … Мой «всезнающий» Куратор – не оставлял меня своим вниманьем… …Нашёл он меня и в этот раз быстро и эффективно… Нашёл он меня на Лианозовском рынке, где я тогда «присматривал» за данным рынком в составе некой такой небольшой охранной «структурки»… а точнее, – командовал я тогда этой самой «структуркой», состоящей из десятка, в недавнем прошлом, армейских, как и я, молодцов… по официальному же договору с директором этого рынка мы присматривали за порядком на рыночных палатках и ларьках… А точнее, – и это было главное, – не официально мы просто отбивали эти самые ларьки и палатки от бандитствующих конкурентов нашего замечательного директора, армянина по национальности, с примесью азербайджанской, как ни странно, крови… С чем мы, между прочим, не плохо справлялись… Я имея ввиду охрану нашего рынка вообще, и охрану рынка от тех же «бандюков», не плохо справлялись… если к тому же иметь ввиду мой прошлый спортивно – бойцовский опыт… и также же неплохой «опыт» моих товарищей по нашему с ними ЧОПу, – в коем мы, его участники, и существовали заедино… Заедино мы существовали как братья «по оружию», в их заедино братском бойцовском бытии – «спина к спине», как бывшие в недавнем прошлом офицеры… а ныне, в таком вот «чоповском унылом ныне бытие»… Такие вот мы были «братья», – все в прошлом офицеры…Так вот, Куратор мой нашёл меня и там… то есть, на охраняемом мной, и моими «бойцами», рынке – он меня и нашёл… а «нашёл» он меня самым привычным, обычным для него, лукавым панибратским образом, – он по – просту поманил меня издалека пальцем… завёл за какой-то отдельно, сиротливо, стоящий ларёк, тронул меня за рукав, и произнёс при этом, – «Ну, пойдём, боец… вспомним былое… Ведь, нам с тобой найдётся что вспомнить. …А ты как думал? Три года мы тебя не трогали, пасли…

Иль что же… Ты думал, – мы тебя забудем, «оставим»…Не оставим, друг мой… Не оставим. С твоими-то талантами, да, рынок охранять. …Грех это твой большой, боец… Большой твой грех, – боевой талант просрать на каком-то там продуктово – вещевом, по сути бандитском, рынке… Ты что же, друг мой. Совсем разнюнился – опустился… ты давно уже «наш».. Можно сказать с самого начала твоей пока что не состоявшейся военной карьеры… Ты стал «нашим человеком», – то есть «человеком запаса самой нашей с тобой Системы». Ты стал… и уже со второго курса твоего училища, как ты помнишь, мы тебя уже пасли… Уже пасли. Присматривались к тебе…». И тут же резко поменяв не совсем приятную для мне тему моей вербовки, – какой-то странной по сути, и тем ни менее, – всё же вербовки меня «нашей» с ним Системой… Мой Куратор добавил при том, – «Да, что там рассусоливать, боец. Пойдём – ка, лучше выпьем… Так будет и надёжней, и вернее, чем нам тут с тобой «на сухую» у ларька лясы точить… А то я как-то ещё и замёрз тут у вас. …Холодно тут у вас. и тоскливо как-то… на вашем этом рынке…Того и гляди…».. А чего «гляди», куда «гляди», – мой Куратор не стал договаривать. А, взяв меня под локоть, куда-то повёл… Куда именно, – ему было виднее… Он всё, – как всегда, – предусмотрел… как видно, заранее, даже то место предусмотрел, – где нам, не привлекая ничьего внимания, спокойно можно было бы выпить, и закусить… и, тихо так, без лишнего внимания и пыли… и посидеть, поговорить. …Ну, мы и двинулись. Он впереди, а я послушно, – за ним как маленькая собачонка, – сзади… …Он впереди, а я послушно – позади. …Зашли мы с ним в какой-то незнакомый мне, неприметный, но вместе с тем довольно – таки приличный чистый ресторанчик… ну, и конечно же, имея ввиду моего «замёрзшего Куратора», мы для начала заказали водки… А пока нам несли наш остальной заказ… мы тут же с ним и выпили.

…И затем, как это ни странно… Но… что было ранее так мало похоже на моего Куратора, – выпив, мой Куратор при том стал вдруг премного говорить… При том Куратор мой вдруг сразу, – как-то так сразу вдруг, – после первой же выпитой им, и мной, рюмки, – вдруг как-то разом подобрел, и стал похож вполне себе, даже не на наставника, не на учителя, и не на куратора… А стал похож на – просто «боевого, давно испытанного в боях, и «в доску своего», товарища. …Быстро же он менял свою окраску… Менял и маски… ну, очень быстро… Маски же он менял свои ну очень быстро… Я это заметил давно, давно уже заметил… ещё при первых моих с ним встречах, – ещё во время моего пребывания в военном училище… Тогда уже заметил, – Куратор изначально был просто «героем маскарада».. скорее даже, он был героем какого-то странного, пока что мне мало понятного… но, – то ли «шабаша», но то ли – «балагана – маскарада»… «Героем шабаша», скорее был Куратор мой. Скорее «был»… всё время чем-то, кем-то, – но всё же разным. – «был»… Как некий Дьявол… Он постоянно менял свою окраску… и вместе «с местом действия» менял по «месту действий» свою окраску – краску… как его новую окраску. Вот-вот он здесь сейчас… Он здесь… он будто здесь… Он кем-то был здесь. Но вот уже… он с этим «здесь»… уже не здесь… Уже он «был», – как – будто б снова здесь… однако… вот уплыл Куратор мой… из снова «здесь» уплыл. Прямо какая-то фантасмагорическая сущность, – а не человек… Был… Можно сказать, – человек – фикция в её постоянной множественности и противоречивости, – из настолько часто «здесь»… насколько часто – был он «там не здесь»… Где это «там»… вот-вот уже уплыл «не здесь»… Я это давно отметил, и заметил… Ну, а далее наш разговор, если иметь ввиду то наше с ним пребывание в ресторанчике куда мы только-только с ним прибыли… с ним, в ресторанчике… пошёл с ним разговор наш вполне себя стремительно и, как я и ожидал, – не предсказуемо… И вот, в каком ключе пошёл наш далее с ним будто пьяный разговор… этот для меня трудный, тревожно позванивавший струнами моей внезапно дрогнувшей встревоженной, души, – наш с ним как – будто бы, казалось, – и пьяный разговор. Но… И тем не менее. …Вот этот разговор..

– Ну что, боец… Живёшь-то ты чем. Ты будто счастлив… Ты в браке счастлив, – премиленький ребёнок у тебя, я знаю… Красавица жена, к тому ж, – добрейший человек она, – что сочетается в любимых нами дамах столь редко. Так редко… к тому ж умнейшая добрейшая жена. …Считаешь, боец, – Творца Вселенной схватил «за бороду». Ты в самом деле так считаешь? …Не верю. Вот в это я не верю, боец… С твоим талантом СуперВоина… Первейшего, выходит, Защитника Отечества. С дарами «от Творца», – волшебника любых единоборств, – стрелка «от бога». …Ни слишком ль ты нагружен отныне твоим «безмерным счастием», боец… ты погрузился «в собственное… единственное счастье». В твоё, и только лишь в твоё, – безмерное, единственное, счастье. …Ни слишком ли, Боец, ты погрузился в «собственное счастье»?.. Себя ты нагрузил блаженным счастьем. …Однако… Творцом Задуман был, в твоём лице, «Непобедимый столь Вдохновенный Воин»…«Георгием» назвался… «Георгий ты наш – Победоносец». …И это – несомненно, – когда-то, в твоём лице. Задуман был Творцом «Неустрашимый Воин». Ни слишком ли ты погружен в отдельно – уникальное и собственное «счастье». …«Непобедимый и Вдохновенный Воин»…Ни слишком ли… В себе и для себя. Лишь для себя… когда-то в мечтах твоих, и по заветам твоего отца – героя, – «Неустрашимый Воин»… Ни слишком ли. …Ни слишком ли «в себя» ты погружён, боец… Тот, кто по Замыслу Творца, – никто иной. …Как этот самый – «Неустрашимый Воин»! …Ни слишком ли, боец, ты погружён в себя? …А?..Не слышу… Ни слишком ли, боец?

Ну, а далее мой разговор с Куратором пошёл вот в каком ключе, – в том смысле, что, – в том же ключе давления на меня. …Дёргал же при этом Куратор «во мне не для меня»… для духа моего, самые что ни на есть мои «болезненные струны». То есть, мой Куратор как – будто бы всё про меня, и обо мне, и понимал, и знал… Догадывался что ли… будто бы к тому же он ещё и мысли мои читал …отслеживал к тому ж и подлинные страхи мои. …И в самом деле, – «ни слишком ли»… Ни слишком ли судьба моя мне отвалила такого вот пока что «незаслуженного счастья»… Ни слишком ли? За что?… Про что? Ни слишком ли… А он всё продолжал меня и дёргать, и терзать… А он всё продолжал…Куратор мой продолжил меня, – как истинный такой садист – талант, – меня терзать, и мучить. … И будоражить мой, – в моём таком «блаженно – редком счастье», – несостоявшийся, и не окрепший, ум… …Мой ум. И будоражить, будоражить… этот, пока что «сказочно счастливый», в моей такой прострации, – мой бедный, пока не состоявшийся, – ущербный, ум… И будоражить… Мой. Вот этот мой, покрытый несказанно неожиданно… и обрамлённый «привалившим к нему, – безмерным таким счастьем».. Мой… пока ещё не очень крепкий ум. … Такой пока не крепкий… Не бдительный мой ум… Растерзанный мой ум… Я призадумался…

– Ты что же, друг мой… На фоне растерзанной растрёпанной Страны… Какая вот-вот прикажет нам «долго жить», – свернулся в свой кокон «собственного тишайшего, и благолепейшего, счастья». … Свернулся – млеешь. И тлеешь тлеешь в круге своей, столь счастливо, – как будто б даже и Подарком от Судьбы, – оторванной, как кажется тебе, – отрезанной тобой от всей Страны, – твоей семьи… И думаешь, – в семье «семьёй». – и отсидеться… И если и не вечно, то долго долго… отсидеться… То долго долго пока что «отсидеться». …Ну что ж… Я думаю, мой друг, не выйдет – тебе вот «отсидеться».. Вот у тебя не выйдет. Тебе не выйдет «отсидеться»!..Как впрочем, и каждому из нас. Не выйдет «отсидеться». …Страна не даст… Вот эта наша с тобой разорванная в клочья, врагами нашими разодранная в клочья, – несчастная Страна… Тебе не даст. И никому не даст!.. Иль всем погибнуть, Иль вместе уцелеть. …Всем вместе. Выжить, и вместе Уцелеть… Страна не даст нам «отсидеться»….Не даст… Или погибнуть вместе. Иль Вместе выжить… И уцелеть… Иль стать рабами «западных чертей»… то есть-тогда погибнуть нам… Стране погибнуть… Иль задавить… иль обмануть вот этих «западных чертей». …А, стало быть, – иль Вместе нам всем выжить… Иль Вместе умереть, погибнуть… Но – лучше выжить… А… ты-то сам что думаешь, боец? Ты сам на что надеешься, боец… Иль Вместе выжить. Или погибнуть… Иль вместе уцелеть… Ты думаешь-то что, боец?!..

Ну, а далее… Я уже не буду приводить по моей памяти текст разглагольствований, казалось, по пьяному делу моего Куратора… Да, и дальнейший его текст я уже мало воспринимал, и мало что затем запоминал… Помню только… Далее мы – с ним много пили. …Много пили… Пили и «за Страну». И за нас болезных… и за возрождение нашей, пока что столь близкой к полному развалу, Армии… Пили даже и «за Систему», – в коей служил мой преданный по гроб доски Куратор…

казалось, растерзанной, в том числе, вместе со всей Страной… и за «Систему» пили… Пил я, и преданный самой «Системе», – мой Куратор… Пили также и за мою семью… Была ли семья у пьющего со мной Куратора, я так и не получил разумного ответа, – ответа от него, казавшегося пьяным, как будто б даже «в стельку» пьяным… столь скрытного Куратора… Не получил ответа – была ли у него семья… о личной жизни моего Куратора я как не знал «не столько, не пол – столько»… Так больше ничего и не узнал. …Уж больно скрытен был Куратор мой… Как некий такой средневековый Рыцарь «Обета Полного Молчанья» в его Непогрешимой Вере… В священной его Вере Служения его Непогрешимым Смыслам, – как Общей Единой на всех, таких как сам Куратор, – Идее… Кому. Чему… в какой такой Непогрешимой Вере… Не знал я ранее… как не узнал тогда, – кому, чему, Служил Куратор мой. И в самом деле, – ну, не одной же он Системе столь преданно служил, Куратор мой… Ну, не одной же он Системе… …Не знаю… ну, ни Системе ж… Не знаю. И тут он вновь заговорил как – будто б разом протрезвев… Меня ж призвав в дальнейшем его, – теперь серьёзным крайне разговором к тому ж, – трезветь трезветь. И под его теперь стальным холодным взглядом, – мне было велено Трезветь… Как в душу нож… Трезветь, трезветь… и под стальным, его, казалось, жутким взглядом. …Как в душу – нож… Трезветь, трезветь… Был добрый человек, казалось, Куратор мой… Он только что им был… Но, вот, теперь он будто бы сам Дьявол, – не пьющий больше Дьявол… Или, пожалуй, что, – от дьявола такое вот теперь вонзившееся в мозг его «сверло»… мой бедный мозг – пронзившее его «сверло»… с алмазным наконечником таким… то бишь, – с его бесовским взглядом… «сверлило» то теперь меня его «бесовское сверло», – с алмазным наконечником… сверлило-то меня оно… «от мыслей дьявола – сверло»… а вместе с Куратором моим, должно быть…Сама Системы в меня вонзилась, и мучила – «сверлила» бедного меня. …И тут я вовсе протрезвел… Хотя и много выпил… И тут я… под его, Куратора, сверлящим холодным жутким взглядом. Должно быть, – точно протрезвел… Уже я точно протрезвел… хотя и много выпил…

– Ты про «Систему» что знаешь… страны своей «Систему», какой я призывал, – и ныне призываю, тебя служить, и выполнять её приказы… Что ведаешь, боец?..

И далее, не дав мне слово своё ввернуть, – он вдруг затем, уже без всяких предисловий, продолжил изъясняться на тему… Что – есть «Система» во всяком уважающем себя Отечестве… Том Отечестве, – какое через «Систему», и с помощью «Системы», – не позволяет врагам Отечества, – Отечество родное развалить… Отечество благое и родное, – в его исходном корне, – не позволяют развалить… …Не позволяют врагам подкапываться под Страну, под ту Страну, – какая являет любимое Отчество, – где спят родные в десятом, или другом каком, колене. Родные предки спят… Не важно, – в каком колене предки… такую Страну какая являет собой истое Отечество. … Не позволяет «Система» валить, и развалить. Не позволяют «такие люди», – сотрудники Такой Системы»… Страну валить, и развалить… Не позволяют «такие люди»… такой Системы… Не позволяют Стране исчезнуть… Не позволяют Страну сгубить, и развалить. …Не позволяют Стране погибнуть. …Такие люди!.. Не позволяют Страну сгубить, и развалить. …Не позволяют такие люди… «Они» не позволяют…

– А для защиты Отечества (продолжил мой Куратор) хороши, если не все методы Системы… То многие её методы дозволены, и хороши. …И я мог бы их одобрить… И я мог бы их одобрить… То многие её методы я мог бы и одобрить. …И в самом деле, – нельзя же врагам Страны позволить Страну валить, и развалить… Нельзя позволить им, нашу с тобой Родину сгубить… Нельзя. …Нельзя позволить им, Боец. …Нельзя, Боец… Вот, допустим… Вспоминаем нашу Великую Отечественную Войну..

И далее я понял, что, – мой Куратор, а ныне собеседник мой, затронет далее, видимо, крайне болезненную, и крайне беспокоящую его тему, – тревожащую его тему… И, в самом деле, – он как-то весь вдруг напрягся… Напрягся… И в каком-то таком необычном для него, странном для него «напряге», – с тем он и продолжил. …С тем он продолжил…

– …Вот, допустим, Великая Отечественная Война. Где некий советский полководец решает крайне не простую для него задачу… Итак, – если у противника и танков больше, и самолётов больше… орудий больше. Всего у противника больше… А наши резервы ещё не сформированы… Войска ещё не подтянуты… Они ещё в пути… На подходе эти резервы… А их, эти самые резервы… Ещё надо так сформировать, так их организовать, – чтобы их действия по окружению, по уничтожению, по разгрому противника, – стали бы внезапными… Стали бы, без всякой потери заданного темпа, победными… Стали бы платформой. Несокрушимой платформой, – основой по окружению противника. …И по дальнейшему его уничтожению. Там, – в глубине, пока ещё на захваченных им, противником, территорий… пока ещё там. Так, вот, и скажи мне, мой друг…

Каким количеством своих подразделений… Каким количеством солдат, и офицеров… а иногда …как в самом самом начале войны, – идущих с винтовкой «мосина», – со связкой гранат, на перевес, – идущих на тот же танк врага… Так вот, – каким количеством солдат и офицеров готов пожертвовать Тот Маршал, с тем чтобы выиграть ему столь дорогое Время… Столь драгоценное для будущей победы Время… Столь дорогое ему Время… Столь необходимое для ввода прибивающих резервов, – Время. …Убийственно несущееся Время. Какое количество солдат и офицеров он бросит, условно говоря, – «На танк с гранатой»… Да… Каким количеством солдат, и офицеров, – пожертвует Тот Маршал? …Отвечу сам за маршала. Отвечу сам за Маршала, – Таким количеством солдат, и офицеров, пожертвует Тот Маршал… Таким количеством, – чтобы эти, по сути, обречённые герои, – смогли бы их неизбежной жертвой…