Волшебный насос

***

Отгоню свою беду,

забуду обиду,

не во след любви пойду,

а на встречу выйду.

Буйных красок палешан

прихвачу с собою.

Только б кто не помешал

быть самой собою…

Лариса Васильева

Часть 1

Театр

Глава 1

Еще в школе – да что там в школе, в детском садике – я мечтала стать «Аллой Пугачевой». Потом, правда, был период мечты «стать дворником», так как мне очень нравился звук метлы, подметающей мокрые осенние листья… Потом «стать балериной», так как по телевизору постоянно показывали балет, в связи с кончинами каких-то политических лидеров. Наверное, тогда Брежнев умер, и балет стал моей маленькой несбыточной мечтой. Врожденная дисплазия тазобедренного сустава, никак не отражающаяся на моей внешности, все-таки была основной причиной отказа от профессиональных танцев.

Моя мама академическая певица, бабушка певица и свободный художник, дедушка композитор и дирижер… Мама часто брала меня с собой в консерваторию… Там я слушала пение студентов и делала зарисовки шариковой ручкой. Консерваторско-филармоническое детство. Помню мебель, затянутую белой тканью, огромные зеркала, колонны, блестящие черные рояли, нарядных людей, постоянно сюсюкающих мне что-то, по их мнению, подходящее моему тогдашнему уровню. Я помню досаду на взрослых за то, что им больше нечего сказать… (Теперь-то я вижу, что дети знают много больше, чем кажется взрослым. Дети помнят то, что взрослые безвозвратно забыли.)

В консерватории тогда преподавал профессор Сергей Мальцев. Помню только его руки, седую шевелюру и яркие глаза. И еще темперамент. Мальцев учил меня музыке по своей новой методике. Игра с рук. Я не учила ноты, но смотрела на его руки во время игры на рояле и потом повторяла все, что он играл. И еще пропевала главную тему и все-все интервалы. Таким образом у меня развился почти абсолютный слух. В общем, я была маленьким вундеркиндом. Правда, в дальнейшем, всю свою музыкальную жизнь, я испытывала величайшие сложности с читкой с листа. Еще у меня была учительница Галочка. Она приходила к нам домой, давать мне частные уроки. Я ее обожала! Тогда уже я сочиняла музыку. Мама с Галочкой устраивали мои маленькие домашние концерты. Мама рассаживала всех кукол как в концертном зале, приходили даже соседи, бабушка и дедушка были почетными слушателями в первом ряду, и я играла полноценный концерт из двух отделений. Да… Совсем забыла сказать, что все это начиналось в Питере. Тогда еще в Ленинграде. Потом мы переехали в Москву. Спустя полгода после переезда умер отец. И остались мы втроем. Я, мама и бабушка. Жили сложно. Мама много работала в институте. Студенты, студенты… Поездки, командировки… Вначале она меня с собой брала. Поезда, автобусы, чемоданы, платья концертные, закулисье. Особенно мне нравились гастроли на море. Но это бывало редко. Потом гастролей стало все меньше и меньше, и вскоре наши путешествия совсем закончились.

Училась я нормально. Старалась. Только вот с компаниями и друзьями как-то все не получалось. Читала много, музыку сочиняла. Часами просиживала за роялем в мечтах, стихах и мелодиях.

В 10-м классе, когда всех спрашивали, кем хочешь стать, ответила сразу – актрисой! Все смеялись. Но прямо с выпускного, в бальном же платье (мама по случаю купила мне платьице в «Березке»), поехала в аэропорт, чтобы лететь в Питер, поступать в ЛГИТМИК. Уж не помню, почему именно туда, но так уж получилось. Не прошла фотопробы. Вернулась в Москву, и началось мое путешествие по театральным вузам: Щука, Щепка, ГИТИС, ВГИК… Читала Чехова, монолог Заречной, басню – уже не помню какую, так как басни давались мне плохо. Стихи читала свои… Пролетала я везде после второго тура. Бытовало выражение тогда такое: «Пролетела, как фанера над Парижем». Почему фанера и почему над Парижем, я, честное слово, не знаю. Хотя… Но не буду забегать вперед. Правда, в ГИТИСе, на эстрадном отделении, была смешная история. В приемной комиссии, состоящей из маститых педагогов, с самого краешку сидел парень, который мне показался странным, так как на преподавателя не похож вовсе, да еще с каким-то нервным тиком. Подмигивал постоянно. Не понравился он мне, и когда я читала, старалась на него не смотреть. Прочитала. Стою. Жду.

– Будильник изобрази! – говорит тот, что поважнее, в серединке.

– …Нет. Не могу…

– Ну тогда верблюда.

– …Нет. Не могу.

– Хорошо! Ладно… Чайник изобрази!

– Лучше собаку! Можно? Я собаку могу!

– Ну давай собаку…

Села я на стул, руки сложила на коленках и заскулила – так, как скулил наш рыжий Артошка, когда очень на улицу просился. Надо сказать, что голоса животных мне удаются. И вороны, и петухи, и козы, и овцы… и… однажды даже бык откликнулся на мой протяжный коровий зов… Скулила я, наверное, вдохновенно…

– Ну?! И что ж ты нам сказала на собачьем языке?! – довольно саркастически поинтересовался важный.

– Разве вы не поняли?

Все улыбаются. Парень подмигивающий вообще смеется. Почему-то мне обидно.

– Нет… – отвечает главный, тот что просил изображать.

– Я попросила вас, чтобы вы меня приняли! Неужели непонятно!!! – рассердилась я и, развернувшись на каблучках, вылетела из зала, хлопнув дверью! Бегом по лестнице, слезы уже близко, и вдруг сзади шум, стук двери, беготня:

– Стой, эй, как там тебя! Куда?

Оглядываюсь. Тот парень, что с тиком.

– Ну, что еще!

– Да приняли тебя! Можешь на экзамен сразу приходить.

О, мой характер! Ужасный мой характер! Почему? Что так разозлило меня? Этот парень? Да нет. Нормальный он оказался… Бежал, догонял… Тот, что просил верблюда изображать? Нет… Глаза у него добрые… Согласился на собаку… Не знаю. Не пошла я никуда больше… Сидела дома и плакала. Это был мой последний поход по театральным вузам. Дальше был сразу театр.

Я рассказываю жизнь, потому что это самое интересное, что есть у каждого в этом мире.

Глава 2

Забыла сказать, что я окончила к тому времени две музыкальных школы. Одну простую, по фортепиано, а другую эстрадно-джазовую, как джазовая певица. Пела я всегда хорошо, а тут еще и репертуар подобрался серьезный, и темперамент наружу выплескивался… Был тогда в Москве джазовый клуб «Синяя птица». Я решила туда пойти, послушать, посмотреть и как-то пробовать применять свои способности. Точного плана, разумеется, у меня не было. Время было еще не позднее, где-то около шести вечера, весна поздняя, тепло, светло, хорошо… Приехала в клуб, зашла и не знаю, куда дальше идти. Подхожу к дежурной у входа.

– Чего тебе, девочка?

Обращение «девочка» ко мне подходило, так как лицо у меня было совершенно наивное и детское…

– Да я хотела спросить, в общем… Я певица и хотела послушать джазовых музыкантов, а может, и познакомиться с кем-то, чтоб попеть вместе…

Это я объясняла дежурной у входа. Милая женщина, участливо глядя на меня и, вероятно, сдерживая свое желание погладить меня, дурочку, по голове, сказала:

– Нет сейчас никого… Рано еще. Ты к вечеру приходи… Часам к 10. Будут тут джазовые музыканты. А сейчас-то и нет… Эх… Поздно ведь только будет. Темно. Как потом-то домой? Рано тебе по ночным-то клубам ходить.

И тут у гардероба, вдалеке, от стены отделился силуэт. Там кто-то незаметно сидел и слышал весь мой лепет.

– Простите, девушка, подождите. Вы правда поете?

– Ну да.

Он подошел поближе. Молодой человек. Тогда я всех оценивала по внешности, и мне он показался пухловат для своего роста, да еще с усами… В общем, не в моем вкусе он оказался, и кокетничать мне совсем не хотелось. Да и не умела никогда.

– И хорошо поете?

– Хорошо!

– А послушать можно?

– Можно. Прям сейчас? – Я готова была уже сразу запеть. Меня долго не надо уговаривать. Но он засуетился и сказал:

– Пойдемте… Тут рядом. В ГИТИСе есть свободная аудитория. Там и споете.

Я немного струхнула, так как уже вечерело и идти с неизвестным персонажем было страшновато. Но взяла себя в руки и согласилась, подумав, что, если что, успею убежать… Милая дежурная только усмехнулась, слыша наш разговор, покачала головой и, вероятно, мысленно сказала: «Дело молодое»…

Мы быстро дошли до ГИТИСа, нашли класс, молодой человек позвал еще кого-то послушать меня, они уселись, и я спела. Какой-то спиричуэлс. Первые слова, помню, там были "As I Look Back Over My Life". Реакции не помню. Просто на следующий день меня ждал в Доме актера режиссер нового, только что открывающегося, театра Григорий Гурвич. А молодой человек, который меня прослушал, его звали Олег, оказался помощником режиссера и администратором этого театра.

Григорий Гурвич чем-то похож на Чарли Чаплина, может быть, походкой, усами, только полноват, но в общем совсем не страшный. Я, конечно, очень волновалась, идя на встречу с настоящим режиссером, и не ведала, что меня ждет, да и зачем я туда иду, и, конечно, страх не покидал меня. Олег сказал, что мне просто надо будет там опять спеть. И все. Мы стояли в кулисах сцены. Гурвич оглядел меня мельком:

– Деточка! пф… пф… Олег сказал, вы певица? Вы поете джаз? – он смешно пофыркивал при разговоре, как-то в левый бок, вероятно, у него был маленький нервный тик, который он пытался скрыть.

– Да… Я пою.

– Ну пойте тогда… пф… пф… можете? пф… пф…

Ну и я спела. Опять тот же самый спиричуэлс. Он слушал до конца. Что меня удивило. Обычно на прослушиваниях прерывают, говорят – достаточно, давайте дальше.

– Ну что ж! Поздравляю, деточка! пф… пф… Приходите завтра на репетицию. Олег расскажет куда. – И удалился.

Так я стала актрисой театра-кабаре «Летучая мышь». Мне было 17 лет.

***

Вскоре Олег, тот самый Олег, который и привел меня в этот театр, погиб. Это произошло в тот день, когда сгорел Дом актера на Тверской. У нас должна была быть репетиция в этот день. Мы разучивали технику степа. Чечетку. В Доме актера мы занимались на последнем этаже в большом танцевальном зале.

Я вышла из метро, и первое, что увидела, – вся улица залита мыльной пеной: «Странно… зачем это?! И толпа… хм…» – и, вовсе не замечая толпу людей, я уверенно продвигалась к подъезду дома, вероятно, находясь очень глубоко в своих мыслях. Уже только у самого входа ко мне подскочил пожарный и заорал:

– Куда-а-а-а?! Кто пустил? Ты с ума, что ли, сошла?!! А ну марш отсюда!

Меня водворили в гущу толпы, а там уже кто-то, не помню кто, крепко схватил меня за руку и отвел в сторону.

– Наташ. Иди в учебный театр. Все туда идут. Пожар. Репетиции не будет.

В учебном театре Гурвич, увидев меня, подошел и, приобняв, сказал:

– Олег погиб. Держись.

А что «держись»?! Олег мне, в общем-то, и другом-то не успел стать. Просто хороший человек.

Он выбросился с последнего этажа. Разбился. Светлая память тебе, Олег!

Глава 3

Потом я часто говорила, что мой театральный опыт был для меня как служба в Военно-морском флоте в плавсоставе. Три года срочной службы. Даже больше получилось. Я торчала в театре с утра до глубокой ночи. Как моя мама все это вынесла, мне не понять. Телефонов мобильных тогда не было еще, и я звонила с вахты о том, что еду домой. А ехать на метро минут двадцать, потом идти от метро к остановке минут десять, и потом на автобусе еще полчаса. И часто бывало так, что на остановку я приходила далеко за полночь, когда автобусы уже едут в парк. Иногда меня подбирали сердобольные водители и даже, изменяя свой маршрут, подвозили прямо к дому, чтобы такая симпатичная девушка не попала в неприятную историю.

В театре меня прозвали «Малая», «Дочь полка», «Мелкая». Я была самая молоденькая и самая хорошенькая, разумеется. Но про хорошенькую я тогда не знала. Имела массу комплексов, но была искренне влюблена во все, что окружало меня, и во всех, кто окружал. Однако же народ театральный оказался довольно-таки жесток. Подшучивали надо мной похлеще, чем в пионерском лагере. Зубная паста на щеках и пододеяльнике – это детский лепет по сравнению с тем, что отчебучивали взрослые дяди и тети – артисты. А я была, конечно, совершенно ребенком и переживала все эти дурацкие нападки весьма болезненно. Выковывался характер.

Вы, может быть, помните, или слышали, что в школе в советские времена была заведена такая добрая традиция, что, когда празднуется чей-то день рождения, именинник приносит в класс торт или конфеты и всех угощает. Так вот, в один из обычных репетиционных дней, зайдя в гримерку, я обнаружила веселую компанию наших артистов во главе с директором театра, жадно уже доедающими тортик, по всей вероятности, очень вкусный. Все оживленно болтали, и обстановка выглядела, мягко говоря, не рабочей.

Я пришла вовремя и была удивлена происходящему. Почему все собрались раньше назначенного времени?! А надо заметить, что по совместительству я еще подрабатывала помрежем и была ответственна за своевременную явку артистов. Тут же информация о сборище с тортом каким-то образом прошла мимо меня. Судя по всему, вкуснятины мне не досталось, и я имела вид весьма растерянный.

– А это что? День рождения, что ли, у кого? – промямлила я.

Директор, человек лет тридцати, весьма амбициозный, с блеклыми глазами навыкате, имени которого я уже не помню, взглянув на меня строго, воскликнул:

– Малая! Да ты что?! Еще не поздравила Гришу?! Мы уже торт доедаем, а ты, значит, не в курсе? Ты помреж или кто?! А ну-ка быстро исправь ситуацию!

Ахнув, я побежала искать Григория Гурвича. Его не было ни в кабинете, ни в холле. Оставалось посмотреть в зале. Так как, побегав по коридорам, я оказалась снова близко к гримерке, то самый быстрый путь в зал лежал через сцену. Туда я и устремилась.

Выскочив из темноты кулис на подмостки, я зажмурилась и невольно заслонилась рукой от бивших прямо в глаза лучей рампы. Подойдя к краю сцены, я всматривалась в зал в надежде найти режиссера. Но слепящий свет застил все, и я просто крикнула в темноту:

– Григорий Ефимович! С днем рождения! – искренняя радость почему-то так и выплеснулась наружу. Голос мой звенел, а сердце подпрыгнуло высоко-высоко, как теннисный мячик.

– Простите, что не поздравила вас раньше! Желаю вам…

Но не успела договорить, как из бездны зрительного зала строгий голос Гурвича закричал сердито:

– Почему на сцене посторонние! Кто позволил?! В чем дело?! Малая?!!

Посрамленная, я скрылась в кулисах. Надо ли уточнять, что слезы сдерживались стоически. Обида душила и оглушала.

Помню только, что я стремительно пробежала сквозь кулисы, мимо гримерок и артистов, через вестибюль театра и забилась в предпоследний ряд зрительного зала, в самый темный уголок, где уже позволила себе размазать слезы по щекам и пожалеть себя.

Не знаю, сколько прошло времени, пока глухой шум обиды утих, как я ощутила на плече чью-то теплую руку.

– Малая! Девочка! Ты… знаешь что?! Э… пф-пф… Ты, когда станешь великой актрисой, пф-пф… не забудь пригласить меня на свой спектакль! Хорошо?! Договорились?!

Гурвич крепко пожал мое плечо, погладил по голове и быстро зашагал к выходу.

Глава 4

Мне дали роль Чиччолины. Хочу напомнить, что театр-кабаре «Летучая мышь» – это прежде всего театр капустника, где разыгрывались различные веселые, или грустные, или ироничные сценки, объединенные одной канвой. Так вот, мне дали роль итальянской порнозвезды, более прославившейся тем, что она была еще и членом парламента, победила на выборах и стала известным политиком. История эта вовсе не занимала меня, впрочем, как не занимает и сейчас, но роль нужно было исполнить.

Вся задача заключалась в том, чтобы выйти на авансцену в сексуальном наряде и прочитать некий стишок. Все остальное делали музыканты и артисты позади меня.

Гриша сказал, что от меня ничего более не требуется, и чтобы я забыла о том, кто это вообще такая – Чиччолина, и что у меня все получается вполне органично. То есть вживаться в роль вовсе не нужно.

Дело в том, что, если я не понимаю смысла того, что требуется сказать, мне очень сложно это запомнить. Григорий Ефимович смысл объяснять мне отказывался, но стихотворение, предназначенное для выступления, я не понимала вовсе, и оно не шло.

– Просто читай наизусть, и все! – кипятился Гурвич.

На репетициях даже возник вопрос: «Может быть, стоит оставить ей бумажку и читать по бумажке? В конце концов, депутаты парламента многие говорят глядя в бумажку!»

Но Гурвич был неумолим. Когда пришло время спектакля, Гриша сказал строго и окончательно:

– Забудешь текст, Малая, – уволю!

Гримеры нарядили меня в обтягивающие полупрозрачные, с люрексной нитью, лосины, блестящий короткий топик, фактически просто лифчик, разумеется, высоченный каблук, а на голове навертели два хвоста с бело-голубыми бантами, как на выпускной. Налепили ресницы, насурьмили брови. На сцену я шла как на эшафот или как девственная наложница к шейху на смотрины.

«Просто выйти и просто прочитать. Выйти и прочитать. Я все помню». И я твердила и твердила про себя постылый текст, который уже отлетал от зубов.

– Чиччолина! – провозгласил красавец ведущий во фраке – и широким, вальяжным и каким-то, как мне показалось, вульгарным жестом пригласил меня на сцену, подав мне руку в белой перчатке.

Аккуратно ступая на каблуках-ходулях, опираясь краешком пальцев на белую перчатку жгучего брюнета, я прошла на авансцену. Зал был полон, и при виде меня этот зал ахнул. То ли я так реально была похожа на ту самую популярную звезду, не знаю… Но это «Ах» слегка качнуло меня, как качнуло бы порывом ветра. Оркестр заиграл мою игриво-романтическую тему, и я стала читать.

Забыв про советы не смотреть в зал, я случайно поймала на себе взгляд очень умных и внимательных глаз. Это был мужчина с седеющей бородкой, среднего непонятного возраста, одет скромно, но дорого. Он улыбался. Пока читала вызубренный текст, параллельно в моем разуме шла работа по прочтению мыслей этого человека. И было это как-то само собой. И мысли его были столь интересны и глубоки, что текст растворился сам собой, как растворился бы сахар в фарфоровой чашке под струей горячего чая.

Музыка продолжала играть тему, в такт с которой я должна была произносить слова. Но прежних слов больше не было. Я их забыла. Я только видела эти серо-зеленые пронзительные глаза и седоватую бородку. Летели мгновения, превратившись в вечность, игривая мелодия превратилась в долгие тянущиеся гармонии… И… Я стала вещать сама от себя. Новый текст рождался в моем сознании из ниоткуда. Мой личный текст, в такт этой музыке, в такт моему сердцу, в такт нашему обоюдному уже мышлению с этим странным человеком с большими глазами.

Пока длились это мое чревовещание, зал, вероятно, покатывался со смеху. Что уж там я наговорила, я не помню, но под конец моего выступления этот человек, что явился виновником моей забывчивости, вместе со всеми хлопал в ладоши и вытирал выступившие слезы. Гурвич же, стоявший в амфитеатре около дверей, наблюдая все это время за мной, после моего феерического позора, как мне казалось, рассерженно, стремительно выбежал из зала, чтобы уволить меня из театра напрочь!

В темноте кулис, уже готовая упасть в обморок от потрясения, я вдруг почувствовала опору. Кто-то меня крепко обнял и поцеловал. На щеке я ощутила колючесть, и обдало запахом знакомого парфюма и табака.

– Молодец, девочка! Пф-пф… Не бойся! Не уволю! Пф-пф… Иди, готовься к следующей сцене!

Только спустя какое-то время я узнала, что тот человек из зала, с которым у нас случился совместный инсайт, был не кто иной, как великий Григорий Горин.

Глава 5

Так уж выходит, что воспоминания со временем сформировываются в некие истории, которые можно рассказывать в компаниях по интересам, друзьям, а можно даже и читать со сцены, если они и впрямь занимательны. И вот вспомнилась одна такая анекдотичная история. Но начиналось все очень серьезно.

Спектакль «Чтение новой пьесы».

Париж! Гастроли. Гурвич очень волновался и тщательно готовился к этой поездке. Шутка ли! В Париж! Вывезти целый театр! Билеты были куплены, визы оформлены!

Мама моя, певица, по долгу профессии часто и много гастролировавшая, и даже бывавшая за рубежом в то непростое советское время, предусмотрительно посоветовала мне взять что-то с собой из сувениров. А что может стать хорошим сувениром из России? Русская водка. Черная икра. Матрешки. Жили мы с мамой очень скромно, и ни на икру, ни на новых матрешек у нас средств не было. Поэтому мама купила две бутылки столичной водки и достала из сундука две маленькие палехские шкатулочки.

– Возьмешь с собой. Может пригодиться. На всякий случай.

Как я ни отнекивалась, но мама все-таки вручила мне эти предметы.

И вот долгожданный праздник! Город мечты. Елисейские поля. Магазины, запахи, булочки, кофе, ароматы дорогого парфюма. Ах! Маленький, но уютный отель, маленький, но уютный театр. Прекрасно!

Играли спектакль уже на следующий день. Утром репетиция, вечером спектакль.

Днем же я отправилась гулять в центр. Целью моей было увидеть Эйфелеву башню! И мне это удалось. Как уж я там оказалась, Бог весть. Помню, что случайно встретилась с четой Гурвичей, и даже посидела с ними вместе на травке в парке. Вскоре откланявшись, я даже успела пробежаться по магазинам – поглазеть и вдохнуть ароматов. Такой пестроты и разнообразия не видывала никогда прежде. Коробочки с веселыми ягодными и фруктовыми картинками, стоящие в холодильнике. Что это может быть?! А следом отдел с сырами и колбасами. О-о-о-о! Вот это да-а-а-а! Сколько всего! Сырокопченая колбаса! Я ее обожала и потому поспешила убежать, ибо стало сводить живот от желания что-нибудь съесть. Вернувшись к холодильнику, решила все-таки купить одну коробочку с нарисованной клубничкой. Гулять так гулять! Париж все-таки!

Прямо на улице я вскрыла коробочку и, разумеется, тут же измазалась в розовую сладкую ароматную массу. Облизнув запачканные руки и испробовав первый раз в жизни клубничный йогурт, я походя лакала его языком, пила из баночки и выскребала остатки указательным пальцем. Наверное, выглядела я в тот момент «не очень». Но это меня не особенно-то и волновало. После я даже какое-то время хранила коробочку от йогурта как реликвию.

Вечером, весьма воодушевленные, все сыграли просто замечательно! Народу, правда, было немного. Чуть меньше половины зала. Странно. Григорий Ефимович отправился на переговоры с продюсершей,       которая взяла на себя все обязательства по организации. Но она уверила его, что все будет прекрасно! Что, мол, с завтрашнего дня определенно будет аншлаг.

Утром следующего дня, за завтраком, в отеле товарищи артисты обсуждали места, необходимые для посещения, и кто куда отправится в свободное время перед вечерним спектаклем.

– А мы в Лувр! – сказали музыканты и заговорщически переглянулись.

– А у меня знакомая тут живет, и мы с ней встречаемся у Нотр-Дама! – сказала одна симпатичная артистка, вкусно затянувшись сигареткой.

– К Эйфелевой башне! А там уж посмотрим, – с чувством сказали два наших популярных артиста-красавца.

Кто-то интригующе промолчал.

Я же думала о том, что мне очень нужны наличные деньги, так как вчера изрядно потратилась на клубничный йогурт. Обещанные суточные нам по каким-то причинам не выдали. Если честно, то я правда плохо помню ситуацию с суточными. Но денег не было, а надо было как-то существовать. Кто-то обмолвился тихонько про блошиный рынок. Что якобы на блошином рынке можно купить и продать все, что хочешь. И я решила. Иду на блошиный рынок и попробую продать там свои сувениры. Вообще-то продавать я ничего не умею до сих пор, как не умела и тогда. Но даже сейчас я очень уважаю себя ту, которая отважилась на такой смелый и ответственный шаг.

Блошиный рынок, как выяснилось, располагался через несколько станций метро. На метро денег тоже не оказалось. И пока я топталась около турникета в раздумьях, как же мне пройти, некий симпатичный француз придержал специально для меня готовые захлопнуться дверцы и очень любезно и галантно пропустил меня бесплатно. Хорошо, что полицейских не оказалось поблизости.

Рынок и впрямь был огромен! Куда идти? С водкой?! Стыдно-то как! Я бродила между рядами, разглядывая всю эту пестроту, довольно долго, никак не решаясь предложить кому-нибудь свой товар. Как вдруг! Не может быть! Они же собирались в Лувр! Трое наших музыкантов стояли у лотка с антиквариатом и торговались, пытаясь продать командирские часы. Хорошо, что они меня не заметили.

Ба! В соседнем ряду наша звезда – та, что собиралась встречаться с подругой у Нотр-Дама! Тоже что-то продает.

Надо ли говорить, что и те, кто планировал посещение Эйфелевой башни, также оказались здесь. И все-все они сильно шифровались. Кепки надвинуты до бровей. Темные очки. Маскировка. Мне вдруг стало очень смешно! Стеснение тотчас улетучилось, и я решительно направилась к ближайшей лавке с каким-то старинным барахлом.