Дело Игаля Амира и Ицхака Рабина

Предисловие

Эта книга посвящена общественным дискуссиям, которые продолжаются внутри израильского общества вокруг убийства премьер-министра Ицхака Рабина. Меня интересуют не только обстоятельства преступления и последовавшие за ним правовые решения, но и то, как память об этой трагедии стала предметом политического, нравственного и исторического спора.

Перед читателем не академическое исследование, не судебное заключение и не попытка поставить окончательную точку. Это литературно-философское размышление о законе и наказании, исторической памяти, общественной ответственности и границах справедливости.

Глава 1. Плакат

Мой отец пришёл на митинг с плакатом. На картоне - два заявления.

Заповедь Закона: установление справедливой судебной системы в Израиле —

ПРИМЕР ДЛЯ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

СВОБОДУ ИГАЛЮ АМИРУ!

Первая строка говорит о суде так, будто речь идёт не о государственном учреждении, а о нравственной обязанности. Вторая называет человека, которого израильский суд признал виновным в убийстве премьер-министра Ицхака Рабина. Согласно обстоятельствам, установленным судом, 4 ноября 1995 года Игаль Амир выстрелил Рабину в спину после митинга в Тель-Авиве, поддерживавшего соглашения Осло и переговорный курс правительства Рабина с Организацией освобождения Палестины. В 1996 году его приговорили к обязательному пожизненному заключению за убийство, шести годам за ранение телохранителя, а позднее — ещё к восьми годам за заговор, исполняемым последовательно.

Если прочитать плакат буквально, строки плохо сочетаются. Как справедливый суд может требовать свободы человеку, осуждённому за убийство избранного главы правительства ради изменения политики выстрелом?

Но мой отец держит этот плакат не потому, что согласен с приговором и просит проявить к осуждённому снисхождение. Он и его друзья считают, что смертельные пули выпустил не Амир. В их версии его оружие было заряжено холостыми патронами, а гибель Рабина стала итогом сорвавшейся политической провокации, которую организовали сотрудники службы общей безопасности «Шабак», отвечавшие за личную охрану премьер-министра. Поэтому следствие, суд и последующие законы они воспринимают не как независимые этапы поиска истины, а как части одной истории сокрытия. Представители семьи Амира публично заявляли о намерении добиваться нового процесса, утверждая, что он пытался стрелять, но Рабин умер не от его пуль.

Эту позицию нельзя честно устранить фразой «суд уже всё решил». Судебное решение обязательно для государства, пока оно не отменено; оно не превращает каждого гражданина в человека, обязанного внутренне считать его истинным. У человека есть право сомневаться в экспертизе, следствии, свидетельских показаниях и в самой добросовестности институтов.

Но право на убеждение не равно доказанности убеждения. Если любой документ заранее объявлен подделкой, любой свидетель — участником сокрытия, а отсутствие новых подтверждений — признаком особой тщательности заговора, спор теряет общий способ отличить доказательство от предположения. Тогда у сторон остаётся только взаимное недоверие. Именно поэтому эта серия статей не будет заново расследовать баллистику, действия охраны, медицинские документы и материалы комиссии Шамгара. Для этого потребовалась бы отдельная работа, которую нельзя заменить публицистической уверенностью.

Здесь принимается более узкая и более строгая рамка. Мы будем разбирать не то, кто на самом деле убил Рабина, а то, что государство сделало с человеком, которого оно уже осудило. Эта рамка не требует считать суд непогрешимым. Она нужна потому, что юридическую власть можно исследовать лишь через решения, которые эта власть формально приняла.

Внутри одной короткой фразы «Свободу Игалю Амиру» скрываются как минимум четыре разных вопроса.

Первый: ошибся ли суд в вопросе о виновности? Ответ на него, если появятся новые проверяемые доказательства, должен привести к пересмотру уголовного дела.

Второй: на каком основании Амир находится в заключении? Ответ здесь даёт приговор 1996 года, вынесенный по законам, существовавшим до совершённого убийства.

Третий: что сделал поздний закон 2001 года? Он не признал Амира виновным заново и не заменил пожизненный срок новым. Он установил специальный режим для пожизненно осуждённого за политико-идеологическое убийство премьер-министра: комиссия не может рекомендовать обычное сокращение срока, а периодическое возвращение к вопросу рассмотрения его помилования - исключено.

Четвёртый: следует ли из критики и возможной отмены этого нового запрета немедленная свобода для Игаля Амира? Нет. Между отменой специального барьера, рекомендацией установить конечный срок, условным освобождением и президентской милостью лежат разные решения разных органов. Позднее мы разберём их по отдельности. Пока достаточно удержать главный водораздел: критиковать закон 2001 года — не значит отрицать приговор и не значит обещать освобождение.

Этот водораздел важен не только для тех, кто уверен в невиновности Амира. Есть люди, которые не оспаривают приговор или оставляют вопрос открытым, но всё равно считают судебную систему Израиля пристрастной и несправедливой. Их вопрос звучит иначе: даже если принять установленную судом версию убийства, вправе ли парламент после приговора менять общий порядок ради одного особенно ненавистного заключённого?

Вопрос становится труднее, а не мягче. Пока разговор строится только на невиновности Амира, защитнику государства достаточно сослаться на приговор. Но приговор не отвечает на то, можно ли после него закрыть для конкретного человека тот путь к индивидуальному рассмотрению помилования, который остаётся открыт для других. Здесь начинается спор не о сочувствии к Амиру, а о границах власти над человеком, которого большинство не склонно щадить.

Справедливость особенно трудно увидеть изнутри собственного лагеря. Семья убитого может слышать в слове «свобода» отмену воздаяния. Сторонник Амира — доказательство того, что правосудие существует только для чужих. Политический противник мирного процесса может воспринимать историю Рабина как свидетельство одной угрозы, а сторонник соглашений Осло — как свидетельство другой. Суд оказывается между этими историями не потому, что может их магически примирить, а потому, что должен объяснять свои решения общим языком даже тем, кто желает их отвергнуть.

Отсюда и смысл первой строки плаката. «Заповедь суда» — не обещание, что суд будет приятен каждому. Это требование, чтобы решение не превращалось в месть победителя, а правило не менялось только потому, что сегодняшний адресат вызывает отвращение. Но такая формула остаётся абстракцией, пока не увидишь, как в реальности пожизненное наказание может перестать быть пожизненным.

18 февраля 2001 года из тюрьмы «Маасиягу» вышел Йорам Скольник. Он был осуждён к обязательному пожизненному заключению за идеологическое убийство и провёл в тюрьме меньше восьми лет. Об этом - следующая глава.

Глава 2. Йорам Скольник

У истории, которая привела к «закону Амира», есть другой центр тяжести. Не Кнессет, не президент и не Верховный суд. Сначала — человек, лежащий лицом к земле со связанными руками.

23 марта 1993 года Муса Абу-Сабха оказался возле поселения Сусия на юге Хевронского нагорья. При нём были нож и граната. Он ранил одного из жителей ножом; двое местных жителей сумели его остановить. Нож отобрали, гранату изъяли, самого Абу-Сабху связали. Рядом находились жители поселения и военнослужащие.

Это не была безоблачная сцена, в которой на мирного прохожего напали без причины. Абу-Сабха пришёл вооружённым и успел ранить человека. Но к следующему эпизоду относится другое обстоятельство: нападение уже прекратилось. Связанный человек не держал в руках ножа, не мог воспользоваться гранатой и был окружён вооружёнными людьми.

Йорам Скольник услышал по радиосвязи, что задержан террорист. Он приехал к месту задержания. Перед ним лежал Абу-Сабха. Скольник выстрелил в него из автомата очередью от бедра; задержанный умер. По материалам дела, после этого Скольник заявил окружающим, что убитый заслужил смерть, что идёт война и что убийство должно послужить примером другим арабам.

В этом случае нет необходимости выбирать между двумя упрощениями. Не следует делать вид, будто Абу-Сабха не представлял опасности до задержания. Но нельзя и называть защитой действие, совершённое после того, как опасность была физически устранена. Право разрешает остановить нападение. Оно не разрешает частному человеку, даже убеждённому, что он действует во имя общего блага, вынести и исполнить смертный приговор над тем, кого другие уже обезвредили.

Эта граница иногда помещается в несколько минут. Пока нападение продолжается, решение приходится принимать под угрозой: кто-то может погибнуть, если не применить силу. Когда нападение завершено, меняется не только фактическая обстановка. Меняется носитель права. Решение о вине и наказании переходит от человека с оружием к следствию и суду.

Именно поэтому суд признал Скольника виновным в убийстве и назначил обязательное пожизненное заключение. В апелляции защита ссылалась на его психическое состояние и утверждала, что оно существенно уменьшало способность понимать поступок или управлять собой. Верховный суд эти доводы не принял. В юридической картине дела это было не необходимое действие на поле боя, а сознательное лишение жизни уже обезвреженного человека.

Скольник не скрывал политический и националистический смысл своего действия. Его слова о «войне» и «примере» важны не как психологический портрет одного человека. Они показывают механизм, который правопорядок должен остановить.

Идеология способна сделать чужую жизнь частью воображаемой схемы. Человек перестаёт видеть перед собой конкретного пленного или задержанного; он видит символ врага, угрозу своей общине, доказательство слабости власти. В таком состоянии наказание кажется не нарушением закона, а восстановлением справедливости. Чем сильнее убеждённость в правоте, тем легче частному человеку представить суд излишней задержкой на пути к очевидному воздаянию.

Эта опасность не принадлежит одному лагерю, одной стране или одной религии. Самосуд почти всегда называет себя необходимым. Его участник редко говорит: «я хочу стать судьёй вместо суда». Он говорит: «суд не понимает опасности», «время не ждёт», «обычные правила слишком слабы для необычного врага». Поэтому институциональный суд нужен не тогда, когда всем безразличен результат, а именно тогда, когда результат кажется очевидным и морально нестерпимым.

В деле Скольника государство сделало то, что должно было сделать: отобрало у частного лица право окончательно решать, кто заслуживает смерти. Суд установил обстоятельства, дал защите возможность спорить, проверил доводы в апелляции и назначил самое тяжёлое обычное наказание. На этом уровне история могла бы закончиться ясной формулой: самосуд запрещён, пожизненное наказание назначено, порядок восстановлен.

Но пожизненное заключение — не всегда конец юридической истории.

В повседневной речи «пожизненно» означает: до смерти. Так его услышит семья убитого. Так его нередко понимает и общество, когда суд произносит приговор. В израильском праве того времени слово имело другой, более сложный практический смысл. Суд назначал срок без установленной календарной даты. После суда президент мог сократить или преобразовать наказание, а комиссия по условно-досрочному освобождению при тюремной службе Израиля — при определённых условиях разрешить условное освобождение.

Ни одна из этих последующих стадий не отменяет суд и не объявляет что он ошибся. Президентская милость не является апелляцией; комиссия не устанавливает, кто был виновен в 1993 году. Они отвечают на другие вопросы: какой срок должно исполнить государство и существует ли риск, который делает преждевременный выход недопустимым.

Это устройство содержит важное человеческое допущение. Приговор фиксирует прошлый поступок, но государство не уверено, что спустя годы человек будет полностью тем же, кем был в день преступления. Оно оставляет пространство для раскаяния, реабилитации, старости, болезни, изменения общественных обстоятельств и для ошибок первоначальной оценки срока. Одновременно оно создаёт риск, что общественно значимый осуждённый будет помилован не потому, что изменился, а потому, что за него смогли громко попросить.

История Скольника важна не только как пример неравенства в отношении к палестинской жертве. Она ставит вопрос о границе милости. Может ли государство после ясного и тяжёлого приговора отпустить человека, если он перестал быть опасным? Должно ли оно при этом вновь учитывать ужас совершённого? И кто вправе дать на это ответ: суд, президент, комиссия или все они в разной последовательности?

В ближайшие годы эти вопросы перестанут быть отвлечёнными. Пожизненный срок Скольника сначала превратят в пятнадцать лет, затем — в одиннадцать лет и три месяца. После этого будет решено, что он может выйти на свободу, проведя в заключении меньше восьми лет.

История связанного человека не объясняет этого решения и не оправдывает его. Она делает его трудным. Если государство, осудившее Скольника за убийство обезвреженного человека, всё-таки разрешило ему выйти, то слово «пожизненно» оказалось началом следующего спора, а не его концом.

Глава 3. Пожизненное или нет?

30 сентября 1997 года президент Израиля Эзер Вейцман превратил пожизненное заключение Йорама Скольника в пятнадцать лет. Через шестнадцать месяцев, 25 января 1999 года, срок сократили ещё раз — до одиннадцати лет и трёх месяцев, считая от ареста.

Для человека, который слышит в слове «пожизненно» одно-единственное обещание, это выглядит как отмена приговора. Но формально приговор не исчез. Суд признал Скольника виновным в убийстве и назначил обязательное пожизненное заключение. Президент воспользовался конституционным полномочием смягчить уже назначенное наказание. После этого перед комиссией по освобождению встал следующий вопрос: может ли человек выйти условно, не отбывая остаток установленного ему срока?

Это три разных действия, и у них разный смысл. Суд смотрит назад: что совершено и какого наказания требует вина. Президент может принять во внимание обстоятельства, которые не помещаются в обычную апелляцию: милость, изменение обстановки, гуманитарные причины, несоразмерность фактического срока. Комиссия смотрит преимущественно вперёд: опасен ли человек сейчас, изменился ли он, можно ли контролировать его жизнь на свободе. В израильском праве эти полномочия не были случайной лазейкой. Они составляли механизм, в котором пожизненный срок мог получить дату, а затем — при строгих условиях — допустить условное освобождение.

Именно поэтому решение о Скольнике стало испытанием. Оно не спрашивало, правильно ли суд назвал убийство убийством. Оно спрашивало, может ли восемь лет фактического заключения стать достаточным итогом пожизненного приговора за сознательное убийство связанного человека.

6 марта 2000 года комиссия впервые разрешила Скольнику условное освобождение. Он не создавал в тюрьме серьёзных дисциплинарных проблем. Комиссия сочла его раскаяние искренним и не увидела достаточных данных, что он вернётся к насилию.

Это решение сразу встретило сопротивление. Юридический советник правительства и депутат Кнессета Зехава Гальон говорили о двух разных опасностях.

Первая относилась к самому Скольнику. Его преступление не было ссорой или импульсивной вспышкой. Он убил обезвреженного человека, объясняя это войной и желанием подать пример. Хорошее поведение в тюрьме ещё не доказывало, что националистическая идея, позволившая ему совершить убийство, исчезла.

Вторая опасность относилась к обществу. Может ли освобождение через восемь лет после умышленного убийства сохранить уважение к обязательному пожизненному наказанию? Не станет ли оно послание обществу, что идеологическое насилие против палестинца фактически оценивается мягче, чем обещает приговор?

В мае 2000 года Верховный суд отменил первое решение комиссии. Но его мотив был уже, чем ожидали противники Скольника. Суд не постановил, что восемь лет сами по себе недостаточны и не объявил тяжесть убийства самостоятельным запретом на освобождение. Он сказал: комиссия слишком поверхностно исследовала будущую опасность. Ей следовало убедительнее показать, что Скольник действительно изменился.

На первый взгляд это была техническая поправка. На деле она отделила два вопроса, которые до того легко сливались в один. Суд потребовал выяснить, каким человеком Скольник выйдет из тюрьмы. Но он оставил открытым другой вопрос: даже если этот человек больше не опасен, вправе ли государство удерживать его из-за смысла слишком ранней свободы?

После первого решения материалы собрали заново. Главный раввин Израиля Элиягу Бакши-Дорон и другие раввины встречались со Скольником, говорили о его раскаянии и были готовы содействовать его возвращению к обычной жизни. Психиатрическая оценка не обнаружила состояния, которое само по себе требовало бы считать его особо опасным. Социальный работник и тюремная служба описывали его поведение положительно. ШАБАК не мог подтвердить, что прежние крайние взгляды полностью исчезли, но участие религиозных авторитетов и план контроля рассматривались как факторы, снижающие риск.

3 января 2001 года комиссия снова разрешила освобождение. Оно не было безусловным. Скольник должен был жить в пределах «зелёной линии», отмечаться в полиции, участвовать в лечении и программе реабилитации; его поведение подлежало новой проверке. Комиссия не сказала, что восемь лет равны справедливой цене убийства. Она сказала более узко: с учётом президентского сокращения срока, новых материалов и ограничений на свободе, дальнейшее заключение не требуется для предотвращения нового вреда.

Именно здесь спор изменился. После второго решения нельзя было просто повторить, что комиссия плохо изучила риск. Теперь нужно было ответить, может ли прошлое преступление само по себе перевесить доказанное изменение человека.

18 февраля 2001 года дело рассмотрел расширенный состав Верховного суда из семи судей. Он сформулировал правило, которого прежде не было в ясной форме.

До этого решения комиссия преимущественно отвечала на два вопроса: исправился ли заключённый и опасен ли он после освобождения? Тяжесть совершённого преступления, разумеется, не исчезала, но её считали учтённой при назначении наказания и при президентском сокращении срока.

После решения появился третий самостоятельный критерий. Даже когда заключённый реабилитирован и не представляет опасности, комиссия может в исключительном случае отказать в освобождении из-за тяжести прошлого преступления и слишком короткого фактического срока. Основанием становятся не только риск, но и ценность человеческой жизни, сдерживающее значение наказания и доверие к правосудию.

Новая доктрина отвечала уже не на вопрос «что он сделает завтра?», а на другой: «что его освобождение скажет обществу об отношении к тяжести совершённого преступления?»

Это новое правило не принесло ожидаемого многими результата. Верховный суд признал, что освобождение Скольника после семи с половиной — восьми лет выглядит как чрезвычайно короткое наказание за умышленное убийство. Он признал общественный интерес законным соображением для комиссии. Но решение об освобождении не отменил.

Причина не состояла в том, что большинство сочло восемь лет достаточным наказанием. Суд не рассматривал дело заново вместо комиссии. Он проверял, стало ли решение комиссии настолько неразумным, что его необходимо отменить. Комиссия собрала новые материалы именно потому, что этого потребовал суд в первый раз; Скольник провёл в тюрьме ещё несколько месяцев; новое правило об общественном интересе только теперь получило ясную форму. В этой ситуации большинство не решилось применить доктрину с полной строгостью к человеку, на деле которого она впервые возникла.

Судьи разошлись не по вопросу о тяжести убийства. Никто не считал его незначительным. Они расходились в понимании того, кто вправе продолжать наказание за прошлое.

Для судьи Мишаэля Хешина восемь лет слишком резко обесценивали человеческую жизнь. Президентское сокращение не отменяло первоначального факта: за сознательное убийство суд назначил пожизненное. Если комиссия разрешает выйти после короткой части сокращённого срока, она должна помнить не только о поведении человека сегодня, но и о значении убитой жизни.

Судья Ицхак Энглард видел опасность в другом. Если комиссия удерживает исправившегося и неопасного человека ради общего послания, она использует его как средство воздействия на других. Воздаяние должен определять суд; президент вправе осуществлять милость; комиссия не должна заново наказывать человека за неизменное прошлое без ясного полномочия законодателя.

Большинство заняло промежуточную позицию. Оно не лишило комиссию права учитывать общественный интерес, но потребовало делать это редко и только в исключительных случаях. Скольник сохранил свободу, а все будущие заключённые получили более строгий критерий.

В этом и заключался водораздел. Прецедентом стало не раннее освобождение Скольника — такие сокращения в Израиле случались и раньше. Новым было право отказать реабилитированному и неопасному человеку потому, что фактически отбытый срок слишком слабо выражает тяжесть прошлого преступления.

18 февраля 2001 года Скольник вышел из тюрьмы «Маасиягу». Лично он выиграл дело. Но история не закончилась его свободой.

Суд оставил государству новый язык для более строгих решений. Теперь комиссия не могла удовлетвориться фразой «человек изменился и не опасен». В исключительном случае она должна была спросить, не станет ли освобождение самостоятельным ущербом для правосудия. Тем самым пожизненное наказание получило ещё один слой: оно могло продолжать требовать исполнения и после того, как вопрос об опасности был решён в пользу заключённого.

Этот результат был неудобен для обеих сторон. Тем, кто считал Скольника опасным, он казался недопустимой мягкостью. Тем, кто видел в условном освобождении средство реабилитации, он открывал путь к тому, что прошлое преступление навсегда перевесит всякое изменение. Но именно такая неудобная середина особенно важна для следующей истории. Она показала Кнессету, что будущий президент, будущая комиссия и даже будущий суд могут принять решение, которое нынешнее общество сочтёт нравственно невыносимым.

Через десять месяцев парламент примет закон, рассчитанный на то, чтобы в одном другом деле эта неопределённость больше не возникла никогда.

Глава 4. Страх будущего

В декабре 2001 года Кнессет обсуждал не только Игаля Амира, сидевшего в тюрьме уже шесть лет. Депутаты мысленно разговаривали с президентом, который будет занимать должность через двадцать или тридцать лет.

Нынешний президент мог обещать, что не сократит срок Амиру. Такое обещание не решало проблему сторонников нового закона. Президент меняется; общественная память слабеет; политическая группа умеет превратить заключённого из преступника в «своего», достойного возвращения. Законодатели хотели не убедить будущего президента отказаться от своих возможных намерений, а сделать обычный путь к иному решению недоступным.

Этот страх не возник из пустоты. Израильская история уже знала пожизненные приговоры, которые через несколько лет превращались в свободу. Каждая такая история отличалась от дела Амира. Вместе они создали политическую память, без которой закон 2001 года трудно понять.

Исраэль Кастнер был одной из самых спорных фигур израильской памяти о Катастрофе. Во время уничтожения венгерских евреев он участвовал в переговорах с нацистами и помог вывезти группу евреев. После войны спор о спасении, сотрудничестве и цене переговоров перерос в громкий процесс. Верховный суд позднее в основном снял с него обвинения, но он до этого решения не дожил.