СВО США в Афганистане 2001-2021 гг.

Пролог. Кавдинское ущелье

В 321 году до нашей эры римская армия вошла в узкую долину возле самнитского города Кавдия. Дорога впереди оказалась перегорожена камнями и деревьями. Когда римляне повернули назад, второй выход уже был занят. Самниты стояли на склонах; консулы и легионы — внизу, в пространстве, где численность, строй и дисциплина больше не давали преимущества. Большого сражения не произошло. Оно стало ненужным: положение армии решило исход раньше боя.

Римляне капитулировали. Их разоружили и провели по одному под ярмом, сложенным из копий, — согнувшись, на глазах у врага. Унижение было рассчитано не на тело, а на политическое воображение. Республика, привыкшая диктовать соседям условия, должна была увидеть себя слабой и вернуться домой с этим знанием.

Почти через три столетия Тит Ливий превратил это событие в нравственную драму. По его рассказу, самнитский командующий Гавий Понтий послал за советом к старому отцу. Тот предложил две крайности: либо отпустить римлян без всяких условий и приобрести благодарность великого народа, либо истребить всех и на поколение лишить Рим армии. Понтий выбрал середину — оставил людей в живых, но опозорил их. Старик будто бы ответил: этот путь не создаёт друзей и не убирает врагов; он оставляет врагов — и добавляет им ярость.

Сцена слишком совершенна, чтобы считать её стенограммой самнитского совета: в ней слышен позднейший Рим, объясняющий собственную победу. Но вопрос, поставленный Ливием, реален, и он переживёт и Рим, и самнитов. Что даёт слабейшей стороне триумф над сильнейшей, если она не способна превратить разовое поражение противника в устойчивый порядок?

Самниты получили капитуляцию и договор, ограничивавший римское продвижение. Они не получили механизма, который заставлял бы Рим соблюдать договор после выхода армии из ущелья. Римская традиция позднее придумала себе почти немедленный юридический реванш; современные историки считают более вероятным, что республика несколько лет терпела навязанный мир — или по меньшей мере не могла вернуться к большой войне. Она сохранила солдат, пережила позор, перестроила дороги, союзы и способы ведения кампаний — и снова начала расширяться.

Через три десятилетия самниты признали римское превосходство. Но и это не было концом отношений. Их общины вошли в римскую союзную систему, их воины стали сражаться в римских армиях, а политическое равенство пришло только после новой общеиталийской войны — спустя два столетия. Римская победа оказалась не ответным ударом, а долгим созданием порядка, в котором часть вчерашних врагов получила причины служить общей системе, часть была принуждена, а сам Рим изменил собственное устройство.

Кавдинское ущелье важно для разговора о первой чеченской войне не потому, что самниты «похожи» на чеченцев, а Россия девяностых — на Рим. Такая аналогия была бы и грубой, и бесполезной. Важно другое. Ущелье бывает не только географическим. Государство может располагать огромной армией и всё же войти в политическое пространство, где его преимущества невозможно сложить в желаемый результат. Оно может принять унижение за главную угрозу и выбрать войну прежде, чем поймёт, какой порядок собирается установить после победы. Оно может научиться брать город — не научившись управлять отношениями, которые породили сопротивление.

Прежде чем войти в это ущелье, назовём два закона, по которым будет прочитана вся эта история — и весь цикл статей, которым она открывается.

Первый: государство — бессмертное по замыслу тело, у которого нет другой плоти, кроме смертных повторяющихся действий. Его нельзя увидеть и нельзя потрогать; оно существует ровно постольку, поскольку миллионы людей ежедневно исполняют, платят, признают и подчиняются. Бессмертное тело поэтому больше всего на свете боится не ран — раны оно переживает легко, — а мгновений, когда становится видно, что оно смертно: что приказ можно не исполнить, границу — пересечь, а армию — провести под ярмом. Этот страх называют престижем, и он способен втянуть государство в траты, которые не окупит ни одна из защищаемых им ценностей.

Второй закон — из другой науки. Живая клетка не самособирается: сколько бы правильных частей ни лежало рядом, они не становятся жизнью по внутренним соображениям. Клетка возникает только делением живой клетки и живёт, только будучи включённой в общий организм единой системой кровоснабжения — обменом, который непрерывно идёт сквозь неё. Это верно и для политических тел. Новую государственность нельзя ни провозгласить в жизнь изнутри, ни собрать снаружи из привезённых учреждений: и той и другой нужен работающий обмен — налог за защиту, подчинение за право, признание за порядок, — включающий каждую местность в общий кровоток. Всё, что произойдёт дальше в этой истории — и всё, что произойдёт потом в главной части книги, — будет разными формами нарушения этих двух законов.

Для Москвы Чечня к концу XX века была частью государственной территории: сначала имперской, затем советской, наконец российской. Для значительной части чеченского общества та же история хранила последовательность завоевания, восстаний и коллективного наказания.

Российское продвижение на Северном Кавказе заняло десятилетия. Чеченские земли не были единым государством, которое однажды проиграло России одну войну: горные и равнинные общества имели разные интересы и формы власти, сопротивление связывалось то с местными вождями, то с религиозно-политическими движениями, то с имаматом Шамиля. Капитуляция Шамиля в 1859 году завершила главную фазу Кавказской войны на востоке — но не превратила память о ней в общее согласие относительно законности завоевания.

Советская власть дала чеченцам национальную автономию и одновременно встроила их в проект глубокой социальной перестройки. Грозный стал крупным нефтяным и индустриальным центром, где жили чеченцы, русские, ингуши, армяне и десятки других народов. Школа, армия, партия, промышленность и городской быт связывали республику с остальным Союзом прочнее, чем когда-либо прежде. Но советская интеграция несла внутри разрыв, который нельзя было закрыть никакой модернизацией.

В феврале 1944 года чеченцев и ингушей — весь народ, за несколько дней — депортировали в Казахстан и Среднюю Азию. Чечено-Ингушская АССР была упразднена, её территория разделена между соседями. Государство объясняло выселение массовым сотрудничеством с противником и бандитизмом. Позднее эти обвинения были отвергнуты самим советским и российским правом: в 1989 году Верховный Совет СССР признал репрессивные акты против переселённых народов незаконными и преступными, а закон РСФСР 1991 года закрепил их реабилитацию.

В 1957 году республику восстановили, людям разрешили вернуться. Возвращение, однако, не могло вернуть погибших в дороге и в ссылке, прожитые годы, прежние дома и — главное — доверие к государству. Оно создало новые споры о земле и собственности, столкнуло вернувшихся с теми, кто поселился в их домах за время отсутствия. Советский порядок снова включил чеченцев в институты общей страны, но оставил внутри этой общности память: та же страна однажды объявила виновным весь народ и вывезла его в вагонах.

Историческая память сама по себе не вызывает войну через полвека — между травмой и политическим действием всегда стоят организации, лидеры и обстоятельства. Но память определяет, какие объяснения люди считают правдоподобными. Для российского чиновника требование независимости могло выглядеть неблагодарным отрицанием общей советской жизни. Для чеченского националиста требование безусловно вернуться под власть Москвы звучало как просьба снова довериться государству, которое ещё на памяти живущих упразднило саму республику.

Это была первая стена будущего ущелья: одна сторона видела непрерывность территории, другая — прерывность права власти на неё.

Вторую стену построил распад СССР.

Российская Федерация начала девяностые не как старое государство, спокойно подавляющее мятеж на окраине. Она сама только отделялась от союзного центра, спорила о границах полномочий и собирала новую систему власти. В июне 1990 года РСФСР провозгласила государственный суверенитет. Автономные республики внутри неё услышали тот же язык и стали расширять собственные притязания: формула самоопределения, помогавшая российскому руководству бороться с союзным, возвращалась к нему снизу.

В ноябре 1990 года Верховный Совет Чечено-Ингушетии принял декларацию о государственном суверенитете. Первоначально это ещё не означало неизбежного выхода из России: «парад суверенитетов» включал множество требований — от контроля над ресурсами до нового федеративного договора. Но рядом с официальным парламентом быстро росло национальное движение. Общенациональный конгресс чеченского народа возглавил Джохар Дудаев — генерал советской авиации, родившийся в год депортации и сделавший карьеру в тех самых Вооружённых силах, от политического наследства которых теперь отказывался. Биография, в которой умещались и ссыльное детство, и советские погоны, была не противоречием, а точным портретом эпохи: интеграция и травма жили в одних и тех же людях.

Августовский путч 1991 года разрушил прежнее равновесие. Руководство Чечено-Ингушетии связали с поддержкой ГКЧП; движение Дудаева выступило на стороне Ельцина — и использовало поражение путча для захвата республиканских институтов. В сентябре прежний Верховный Совет был отстранён. Октябрьские выборы Дудаева и провозглашение независимости Москва не признала; противники Дудаева внутри республики также оспаривали законность нового порядка.

Здесь важно не подменить сложность двумя готовыми легендами. В одной — весь чеченский народ веками ждал момента единогласно выйти из России. В другой — несколько авантюристов внезапно оторвали мирную советскую республику вопреки воле жителей. Национальное движение имело реальную массовую энергию, усиленную памятью о депортации и распадом Союза. Одновременно оно пришло к власти через революционное давление, не получило признания всех районов и групп, а его избирательные процедуры шли вне общего правового поля. Независимость была одновременно общественным стремлением значительной части чеченцев — и проектом конкретной политической коалиции.

7 ноября 1991 года Ельцин ввёл в республике чрезвычайное положение. Верховный Совет РСФСР этот шаг не поддержал и потребовал политического урегулирования. Попытка продемонстрировать федеральную власть дала обратный эффект: даже чеченские силы, до того враждебные Дудаеву, объявили о поддержке республики перед внешней угрозой. Пресса тех дней прямо назвала это его «звёздным часом». Так впервые сработал механизм, который потом будет запускаться снова и снова: Дудаев был уязвим в споре о качестве его власти — но давление Москвы каждый раз переводило спор в другую плоскость, где решалось, кто вообще имеет право распоряжаться чеченской судьбой. В первом споре он проигрывал; во втором становился символом.

После провала чрезвычайного положения образовалась двусмысленная реальность. Российские войска в 1992 году ушли; значительная часть вооружения бывших советских частей осталась в республике или перешла чеченской стороне при спорных обстоятельствах. Чечня не подписала Федеративный договор. Новая Конституция России 1993 года, напротив, перечислила Чеченскую Республику среди субъектов Федерации. Москва имела юридическое притязание; Грозный осуществлял фактическое неподчинение. Ни одна сторона не могла навязать другой своё описание мира.

Возникло не двоевластие — двоесуверенитет: два центра записали одну и ту же территорию в собственный учредительный акт. На языке этой книги: столкнулись два бессмертных тела, у которых одна и та же живая ткань значилась в двух разных геномах. Для Москвы признать отделение означало допустить, что границы Федерации зависят от одностороннего решения региона — что учредительный акт можно редактировать снизу. Для режима Дудаева отказаться от независимости означало признать революцию 1991 года не рождением государства, а нарушением чужого порядка. Компромисс перестал быть технической уступкой — он стал угрозой смыслу существования обеих новых государственностей. Бессмертные тела не умеют делить ткань; они умеют только считать её своей целиком.

Выражение «Москва решила» скрывает несколько разных мотивов.

Для Ельцина главным была территориальная целостность страны, только что пережившей распад СССР. Успешное отделение Чечни могло стать примером для других республик — независимо от того, собирались ли они ему следовать. Государственная власть существует не только как набор учреждений, но и как ожидание: распоряжение центра должно исполняться. Территория, на которой годами демонстративно не действовали федеральные законы, разъедала это ожидание самим фактом своего существования.

Существовали и конкретные интересы безопасности. Через Чечню шли транспортные и нефтяные коммуникации; отсутствие таможенного, налогового и правоохранительного контроля создавало простор для контрабанды, финансовых схем и вооружённой преступности. Эти мотивы были реальны — хотя публичная риторика нередко превращала преступность конкретных сетей в свойство целого народа и тем смешивала полицейскую задачу с политическим статусом республики.

Наконец, после силового разрешения московского конституционного кризиса 1993 года президентская власть привыкла считать чрезвычайное принуждение допустимым средством восстановления порядка. Новая Конституция усилила президента и юридически включила Чечню в Федерацию. На бумаге проблема была решена; оставалось привести действительность в соответствие с текстом. Это ход мысли, который читателю основной части книги предстоит узнавать многократно: сначала документ, потом действительность — и искреннее удивление, что действительность не подчиняется документу.

Дудаев тоже защищал несколько проектов сразу. Он выражал реальное требование независимости и исторического признания. Он строил новое государство. Он же защищал собственную власть — и к 1993 году его режим находился в глубоком конфликте с парламентом, Конституционным судом, частью местных лидеров и вооружённой оппозицией. Экономика разрушалась, насилие росло, институты не получали монополии на оружие; президент распустил парламент и управлял чрезвычайными методами.

Здесь стоит применить второй закон предисловия. Провозгласить государство — значит объявить мембрану: границу, флаг, президента. Но клетка не собирается из внутренних соображений — ей нужен обмен, который шёл бы сквозь неё и связывал каждую часть с целым: налоги, которые платят, потому что за них получают защиту; суды, в которые идут, потому что их решения исполняются; служба, в которую верят. Дудаевская государственность объявила мембрану, отрезав себя от прежнего кровообращения советского тела, — а собственного обмена внутри не сложила: казна жила серыми схемами, право — чрезвычайными указами, единство — внешней угрозой. Чем меньше повседневный обмен держал людей, тем нужнее становился враг у границы: осаждённая крепость — единственная форма клетки, которой не нужен кровоток, но и жить она может только в осаде. Сергей Шахрай, участвовавший в переговорах от Москвы, много лет спустя вспоминал слова Зелимхана Яндарбиева о войне с Россией как способе сплотить чеченцев и разрушить внутренние перегородки. Это свидетельство одного участника, переданное спустя годы, и его нельзя превращать в доказательство общего плана. Но политический соблазн оно схватывает точно: внешний враг умеет то, чего не умеют слабые институты, — временно превращать разрозненные группы в нацию.

Чеченская оппозиция не была просто «рукой Москвы». У её лидеров имелись собственные районы, сторонники, счёты к авторитаризму Дудаева и интересы в борьбе за власть; некоторые готовы были обсуждать широкую автономию внутри России. Но по мере того как федеральные спецслужбы снабжали оппозицию деньгами, оружием и военной поддержкой, её внутренний спор с Дудаевым становился частью внешней операции — и это обесценивало её самостоятельность в глазах тех, кого она хотела привлечь.

Наконец, не существовало единой воли «населения Чечни». Сельские и городские сообщества, сторонники независимости, противники Дудаева, русскоязычные жители Грозного, работники советских предприятий, религиозные авторитеты, полевые командиры и предприниматели жили в разных политических мирах. Многие одновременно не доверяли Дудаеву и боялись российского вмешательства. Именно эти люди — не убеждённые бойцы двух лагерей, а колеблющееся большинство между ними — были единственным материалом, из которого мог сложиться устойчивый порядок. Обе стороны обращались с ними как с ресурсом.

Война не была неизбежной — рядом лежал работающий контрпример. Татарстан тоже не подписал Федеративный договор, провёл референдум о суверенитете и спорил с Москвой о статусе и ресурсах. В 1994 году центр и Казань подписали договор о разграничении полномочий: юридическая стройность была принесена в жертву миру, стороны оставили себе несовпадающие толкования суверенитета — и создали практический порядок совместного управления. Обмен пошёл: полномочия, деньги, признание, — и вопрос о последнем слове удалось оставить открытым, потому что повседневный кровоток был важнее декларации.

Чеченские переговоры тоже подходили к промежуточным формулам. Шахрай рассказывал о проекте свободной экономической зоны и широкой внутренней самостоятельности при сохранении внешних связей в российском правовом поле; в октябре 1992 года был подписан Грозненский протокол, после которого федеральные переговорщики считали соглашение близким.

Почему татарстанский путь не повторился? Ответ «потому что Дудаев не хотел» недостаточен — как и ответ «потому что Москва хотела войны». У Казани были устойчивые институты и элита, способная выполнять договор; между ней и Москвой не случилось ни вооружённого захвата власти, ни провалившегося чрезвычайного положения, ни раздачи оружия. Чеченский режим требовал признания, которого центр боялся; центр предлагал автономию, не признавая переговоры равными. Внутренняя борьба в Чечне делала неясным, кто вообще способен гарантировать соглашение. А серые экономические связи позволяли влиятельным людям по обе стороны годами извлекать выгоду из неопределённости — у неопределённости были акционеры.

Договор требует не только текста, но и сторон, для которых соблюдение выгоднее нового одностороннего шага. К 1994 году таких сторон почти не осталось. Дудаев опасался, что уступка усилит оппозицию и обнулит независимость. Оппозиция рассчитывала взять власть целиком. Федеральные силовые ведомства всё больше верили, что режим можно убрать чужими руками. Москва так и не выстроила долгой политики, которая отделяла бы чеченское самоопределение от личности Дудаева и предлагала бы его противникам не капитуляцию, а место в работающей федерации.

Рим после Кавдия строил дороги, выводил колонии, заключал с разными общинами разные союзы — прокладывал сосуды, которые связывали каждую общину с центром и раскалывали любую будущую коалицию врагов. Россия перед войной действовала противоположным способом: она не строила сеть отношений — она делала ставку на смену вершины. Предполагалось, что достаточно убрать одного человека, и территория вернётся в уже существующий порядок. Но порядка, в который можно было бы вернуться, больше не существовало. Советские институты распались, российские не были приняты, чеченские не сложились. Возвращаться было некуда — можно было только строить, а строить не готовился никто.

Осенью 1994 года Москва перешла от поддержки оппозиции к организации силового решения. 26 ноября её отряды вошли в Грозный при поддержке бронетехники; в танках сидели российские военнослужащие, привлечённые через федеральные структуры. Штурм провалился; часть танкистов попала в плен. Дудаев получил возможность публично предъявить доказательство вмешательства, которое Москва до того отрицала.

Военное значение неудачи было ничтожным: Россия не потеряла способности провести другую, несравнимо более крупную операцию. Политическое значение оказалось огромным. Кремль встал перед выбором: отступить к переговорам после разоблачённой тайной акции — или открыто применить силу и восстановить престиж. Первый путь требовал признать, что слабая и расколотая Чечня заставила федеральное государство сменить метод. Второй обещал быстро переплавить унижение в победу.

Это и был кавдинский момент войны — не потому, что российская армия уже стояла в каменной ловушке, а потому, что руководство оказалось в ловушке собственных неудачных решений. Бессмертное тело испугалось мгновения своей видимой смертности. Государства часто боятся не материального ущерба, а изменения ожиданий: если противник увидит отступление — не потребует ли большего? если регионы увидят уступку — не начнут ли выходить? если общество увидит провал спецслужб — устоит ли авторитет? Такие вопросы делают престиж похожим на реальный ресурс. Но у престижа есть свойство, которого нет у реальных ресурсов: его нельзя измерить — и потому ради его восстановления легко потратить неограниченное количество того, что измеряется людьми и годами.

29 ноября Ельцин предъявил вооружённым сторонам ультиматум о сложении оружия. 30 ноября появился указ о восстановлении конституционной законности и правопорядка; 9 декабря — о пресечении деятельности незаконных вооружённых формирований. 11 декабря российские войска тремя колоннами вошли в Чечню. Официальная цель соединяла территориальную целостность, защиту прав граждан и разоружение. Практический расчёт был уже: показать подавляющую силу, занять Грозный, устранить Дудаева и передать управление дружественной администрации.

Сила выглядела здесь не продолжением политики — заменой отсутствующей политики. Потому война и началась так быстро. Руководство не знало чеченское общество достаточно, чтобы строить долгий порядок, но полагало, что знает один решающий факт: Дудаев непопулярен. Из верной посылки сделали ложный вывод. Непопулярность правителя не означает готовности принять правителя, привезённого чужой армией.

Первоначальный план исходил из быстрого распада сопротивления. Войска нескольких ведомств сводили в группировки без общего опыта; карты, связь и разведка не соответствовали городскому бою; отдельные военачальники возражали против операции или отказывались в ней участвовать. Но если главным оружием считалась демонстрация, качество подготовки к настоящей войне выглядело второстепенным — демонстрации не нужна выучка, ей нужна массовка.

31 декабря 1994 года российские колонны вошли в Грозный. Чеченские группы пропускали бронетехнику в глубину улиц, выбивали головные и замыкающие машины и расстреливали запертые колонны из знакомых домов. Судьба 131-й майкопской бригады, зажатой у железнодорожного вокзала и почти уничтоженной за сутки, стала именем этой ночи. Масса техники перестала быть единой силой: колонна, запертая в улице, повторила судьбу колонны, запертой в ущелье, — преимущество не исчезло физически, его лишили формы применения.

Но здесь аналогия с Кавдием ломается, и это важно. У России были ресурсы, которых не было у Рима в ловушке: она могла вывести остатки частей, сменить командиров, подтянуть артиллерию, авиацию и подготовленные соединения. Федеральные войска адаптировались — сформировали малые штурмовые группы, наладили взаимодействие пехоты и огня, пошли от здания к зданию. В январе пал президентский дворец; к весне 1995 года Грозный и основные равнинные центры были под федеральным контролем.

Поэтому объяснять итог войны одной военной некомпетентностью нельзя: армия научилась брать город. Главная проблема обнаружилась после того, как она научилась.

Городской штурм отвечает на вопрос, как лишить противника позиции. Политический контроль отвечает на другие вопросы: кто собирает информацию, разрешает споры, охраняет дорогу ночью, отличает вооружённого противника от нейтрального жителя, наказывает своего солдата за произвол, убеждает вчерашнего врага не возвращаться к оружию. Тяжёлый огонь может заменить знание во время захвата квартала. После захвата он увеличивает потребность в знании — потому что оставляет за собой разрушенные дома, погибших родственников и людей, которым надо объяснить, чья власть пришла и зачем.