- -
- 100%
- +
Предисловие
Эта книга – не летопись. И не попытка сохранить деревню на бумаге. Новая Сокса не просила, чтобы о ней писали. Она просто жила.
Я родился в ней, уехал из неё, возвращался и каждый раз видел разное. Но чем дальше уходило время, тем яснее становилось одно: деревня держится не строениями и не улицами. Она держится людьми.
Теми, кто однажды увидел землю и сказал: здесь будем.
Теми, кто сеял пшеницу и рожь, ковал железо, топил печь, учил детей, терпел, держал, молчал.
Теми, кто не вписывался.
Теми, кто приходил и уходил.
Теми, кто не вернулся.
Я не хотел писать о «прошлом» как о чём-то завершённом. Память – не музей. Это способ понять, из чего сделан человек.
Новая Сокса была местом, где учились мере:
- не тратить лишнего патрона,
- не говорить лишнего слова,
- не гасить чужой огонь.
Если в этих историях есть что-то общее, то это не героизм и не трагедия. Это характер. Земля, выбранная однажды, становится судьбой. И всё, что здесь рассказано – лишь попытка всмотреться в тот первый взгляд.
На обложке книги помещена семейная фотография, сделанная 13 июня 1947 года. В деревенском палисаднике рядом с бабушкой Ольгой собрались её дети и внуки: за её спиной стоит сын Вася, рядом сидит внук Гоша будущий автор этой книги. Один из внуков, Вася, держит в руках гармонь, а по краям стоят ещё двое – внук Лёня и внучка Нюра.
Эта фотография появилась случайно. В тот день приехали люди, которые впервые в нашей деревне предложили всем желающим сфотографироваться, хоть за деньги, хоть за продукты питания. Денег в колхозе ни у кого не было, да и с продуктами было трудно, и потому согласились немногие. Но бабушка Ольга собрала всё, что могла – куриные яйца, ведро картошки, кринку молока – и привела к фотографам своих детей и внуков, переодетых по случаю в лучшее, что было.
Тогда никто из нас не думал, что спустя почти восемьдесят лет этот снимок станет не просто первой фотографией в нашей жизни, а тихим свидетельством времени и той самой деревни, о которой написана эта книга.
Пролог
У ИСТОКОВ
Новая Сокса не выросла сама по себе. Её сначала увидели. В 1896 году двое молодых парней из Минской губернии отправились в Сибирь смотреть землю. Одним из них был мой дед, Дмитрий Васильевич Глазков.
Дома было тесно. Земля делилась на клочки. Хозяйствовали впроголодь. А по стране уже прошёл слух о Великой Транссибирской магистрали – дороге, которая будто бы открывала пространство. На сходе выбрали двоих не самых богатых и не самых горячих, а тех, кому можно доверить взгляд. Их задача была проста и страшна: увидеть будущее.
До Ачинска они доехали поездом в общем вагоне, с узлами, с деньгами, припрятанными под рубахой. Дальше пешком и на попутных подводах. Они шли на юг. Леса, болота, голая степь – всё это не годилось. Им нужна была земля, которая держит.
Сто километров южнее Ачинска они увидели чернозём. Чёрный, жирный, глубиной до метра и больше. Земля не пыльная, не песчаная – плотная, тяжёлая, как обещание. Остановились в старосельческой деревне Сокса, на реке Сереж. Нанялись в работники.
По приказу схода должны были просмотреть весь круг от посева до уборки. Весна. Сенокос. Осень. Они не писали писем – возможно, не умели. Всё укладывали в память.
В двенадцати верстах от старой Соксы приглядели овраг. К оврагу примыкал большой берёзовый лес. По дну текла речушка. С одной стороны – защита. С другой – открытое поле.
Они остановились здесь под вечер. Спутник смотрел на воду, прикидывал, не пересохнет ли летом. Считал глазами: где пашня пойдёт, где сенокос. А Дмитрий смотрел дальше через овраг, в глубину березника.
Солнце садилось, воздух дрожал от тепла. И вдруг ему показалось – не ясно, не зримо, а как бы поверх настоящего, – что место это уже не пустое.
Будто на пригорке стоит изба с дымом из трубы.
Будто слышен глухой удар железа о железо.
Будто по улице идёт высокий человек с прямой спиной.
Будто в окне кто-то ставит на стол горячий чугунок.
Будто в темноте звучит тонкая струна.
Будто мальчишки бегут по траве и кричат.
Всё это было не по-настоящему, скорее как жар над землёй, как зыбкий мираж. Он моргнул и снова увидел только овраг, воду и берёзы.
— Место, — сказал он наконец. — Здесь будем.
— Далеко от большой дороги, — ответил спутник.
— Зато вода живая. И лес светлый.
Он не говорил о том, что увидел. Но в этот вечер, глядя на тихую речушку, он впервые почувствовал не просто удобство земли, а её характер. Место показалось правильным.
Они вернулись в Беларусь с вестью. И весной несколько семей – в том числе три брата Глазковых – снялись с насиженных мест.
Так появилась Новая Сокса. Селиться начали со стороны леса. Минчане – на одном конце будущей улицы. Орловцы – на другом. Один край стали звать Минщиной, другой – Орловщиной. Первая улица росла. Потом появилась вторая – Шлыковка. К 1911 году здесь уже жило больше шести сотен человек.
А старая Сокса со временем умерла. В шестидесятых годах на её месте остались крапива да «кукушкины слёзки». Пустырь, крапива… и цветы.
Выбор земли – тоже шаг в неизвестность. Нужно было поверить в чернозём, в берёзовый лес, в речушку, в овраг. Поверить, что здесь можно жить и привести других.
В этом выборе уже было всё: и край, и форма, и равнина. Потому что Новая Сокса родилась не из приказа. Она родилась из взгляда. Из того мгновения, когда человек стоит на чужой земле и решает: здесь будет его дом.
Часть 1. ВЗГЛЯД
Глава 1
Конопля
В моём детстве в Новой Соксе конопля была третей, после пшеницы и картошки, культурой. Её сеяли широко. Она поднималась высокая, густая, на жирных чернозёмах – выше человеческого роста.
Никто тогда не знал слов «наркотик» и «марихуана». Конопля была не запретом, она была жизнью. Из неё получали пеньку. Из пеньки – пряжу. Из пряжи – полотно. Из полотна – всё. Мешки. Рубахи. Полотенца. Половики. Портянки. Занавески. Простыни. Одеяла. Без своего полотна семья колхозника просто не могла существовать. Денег за труд в колхозе не платили. В сельские магазины ткани не завозили. Ткали сами.
Летом мы, босоногие, уходили в конопляные плантации играть в прятки. Высокие стебли закрывали небо. Внутри было душно, зелёно и тихо. Мы бегали между рядами, прятались, падали в траву.
Домой возвращались странные – шатались, будто пьяные. Родители не обращали внимания.
— Устали, — говорили.
Конопля давала нам не только одежду – она давала нам детство.
Но главное начиналось осенью. Стебли вырывали, вязали, мочили в воде. Потом сушили. Мяли в мяльницах. Трепали. Чесали.
Из грубого волокна рождалась пенька. Женщины пряли по вечерам, веретено крутилось в пальцах. Нити тянулись тонкие, ровные.
Потом ставили кросны. Кросны в избе занимали почти половину пространства. Деревянные, скрипучие, неказистые, но точные. Навой. Валик. Бердо. Подножки. Стук батака звучал ровно, как молот в кузне. Из белой основы проступал красный или чёрный узор: ромбы, кресты, квадраты.
В домах было бедно. Но красиво. Полотенца висели на иконах. Половики лежали на полу. Скатерть на столе не была фабричной, она была соткана здесь же.
Кросны вошли даже в новосоксинский деревенский эпос:
«Ксени Остапихи навой…».
Раз Матруна и Юзепа
Заварили суп нелепо:
Три Борзнёвых топора,
Лапоть деда Макара,
Ксени Остапихи навой,
Бабу Еву с головой,
Баню бабки Петричихи
И амбарчик Змитричихи… и т. д.
Новосоксинский устный эпос фиксировал всё, включая уличные прозвища. Кто они основные поварихи на колхозных полевых станах, кто и в Сибири продолжал плести лапти, у кого баня стоит ближе к улице, у кого амбарчик остался после коллективизации, у кого самые большие кросны – всё это отражено в приведенном отрывке нашего деревенского эпоса. Топоры ковал кузнец Кузьма Селёдчик по прозвищу Борзня, преемник кузнеца Петра Семёновича Шопота, историю которого я расскажу чуть позже. А амбарчик имела Змитричиха – так в деревне звали мою бабушку Ольгу, жену моего деда Дмитрия – Змитрока по-белорусски. О ней и других моих земляках-новосоксинцах разговор тоже впереди.
Ну, а мы бегали между зелёных стеблей.
Я думаю теперь: жизнь Новой Соксы тоже была соткана из грубых нитей. Грубых, но прочных. Сначала их мочили в холодной воде. Потом мяли. Потом трепали. Потом тянули на навой. И только потом из них выходил узор.
Глава 2
Темнота
В нашем детстве в Новой Соксе не было электричества. Ни фонарей на улице, ни лампочек в домах. Вечером зажигали керосиновые лампы, и избы наполнялись слабым жёлтоватым светом. За окном же начиналась настоящая тьма. В безлунные ночи деревня исчезала. Стояла такая темнота, что казалось… и неба нет, только плотный, глухой воздух, в котором гаснет взгляд. В этой темноте мы и росли.
Летом мы бегали до позднего вечера в лес, к пруду, на гумно. Но кроме купания и ягод требовались и другие развлечения. И они находились. Самыми любимыми были операции «Верёвочка» и «Ворота».
Мы знали, кто кого провожает из клуба. Знали, какие пары идут одной и той же дорогой и останавливаются у одного и того же палисадника. В безлунную ночь натягивали верёвку поперёк тропинки. Прятались в кустах, в крапиве, за плетнём. Когда парень с девчонкой спотыкались и падали, мы с хохотом разбегались:
— Ты меня не догонишь, а я тебя догоню!
— Ты меня не повалишь, а я тебя повалю!
Бежали во тьме, спотыкаясь, падая, смеясь до слёз.
Иногда устраивали операцию «Ворота». Въездные ворота в деревне были чаще всего не из тесаных досок, а из сбитых жердей. Их привязывали к столбам верёвками. Ночью мы отвязывали такие ворота у одних хозяев и переносили к другим. А то и в другой конец улицы или даже на другую улицу. Иногда все ворота сносили к одному дому. Утром в деревне стоял переполох. Хозяева бегали, ругались, искали свои ворота, тащили их обратно. Доставалось от нас чаще всего людям злобным, жадным, необщительным. Одиноких стариков и особо уважаемых в деревне людей не трогали.
Мы тогда ещё не понимали, что тьма бывает разной.
Дед Лукаш Глазков работал в колхозе водовозом. Зимой он выглядел как ледяной человек. Бочка на санях обмерзала. Дождевик поверх полушубка стоял коробом, с оттопыренными карманами. Он и на ночь оставлял его на морозе, чтобы не оттаивал и не намокал.
Воду он возил на старом смирном коне по кличке Буйдол. Но однажды Буйдол поранил ногу, и деду дали другого – молодого и пугливого. Подошёл дед, чтобы накинуть уздечку. Конь испугался, взвился на дыбы и опустил передние копыта прямо в оттопыренные карманы дождевика. Дед просел на колени, упёрся лицом в лошадиную грудь. Застыл. Конь волнуется, пена изо рта, вот-вот рванёт. Крикнуть дед боится, чтобы не испугать коня ещё больше.
Карманы не выдержали, прорвались снизу. Передние ноги коня опустились на землю, но всё ещё оставались в этих карманах. К счастью, увидели люди. Прибежали с ножом. Отрезали карманы. Обошлось. Но прозвище «Бескарманный» за дедом Лукашом закрепилось навсегда. Он смеялся вместе со всеми.
Бабушка Марфа жила одна. Это была та самая Марфа Каминская, которая когда-то не позволила моей маме Шуре учиться в школе больше двух недель. Прошло время, и теперь она жила в своём обветшавшем доме одна, без электричества, без радио. Однажды приехал к ней сын и оставил на время радиоприёмник на батарейках.
Я, ещё школьником, заехал к ней летом на велосипеде. Гляжу – ставни закрыты, щели тряпками заткнуты, дверь законопачена.
Вхожу – темнота, только приёмник на столе огоньками светится и говорит.
— Кто дома? — спрашиваю.
— Гоша? — всплеснула она руками. — Сейчас окно открою.
Впустила свет и говорит смущённо:
— Вот слушаю я его, этот ящик, а сама думаю: как же голос в дом пролазит, если всё закрыто? Не поленилась, все щели заткнула. Ножом тряпки запихивала. А он всё равно говорит! И даже тише не стало!
Я объяснил, как смог. Она кивала. Но, кажется, не поверила. Для неё чудо было сильнее объяснения.
И со мной, ещё пацаном, тоже случилась забавная история. На свадьбе моей двоюродной сестры Дуси. Во двор к ним забежала соседская коза. Мужики вывалились из избы, охолонуть. Коза испугалась, прыгнула и упала в колодец. Колодец был глубокий, узкий, весь обледенелый. Ни одному мужику не пролезть.
— Гошку спустим! — решили сильно выпившие мужики.
Спустили меня на верёвке. Привязал я козу ко второй верёвке.
— Тяните!
Но они первым потащили не меня, а козу. С неё льётся холодная вода, поливает меня с головы до ног. Коза через обледенелое горло колодца не проходит. Дёргают туда-сюда. Гляди, оборвётся. Но нет, вытащили. Потом уже и меня.
Козу поставили посреди двора, она вся заледенела и стояла так всю свадьбу. Новым гостям говорили:
— Поглядите, какого зверя Гоша поймал. Мало что мал!
Но была в деревне и совсем другая темнота.
Санько и Санчиха – старики, единственные в деревне единоличники. В колхоз не пошли. Им огород урезали до минимума. Корову в общее стадо не пускали. Сенокос не давали. Чтобы привезти уголь или дрова, они запрягали свою коровёнку.
Мы, шпана безмозглая, подбегали к их развалюшке и кричали:
— Тррр, Серко! Слазь, Жукович! Пойдём Санька с Санчихой арестуем!
И прилипали к окнам. А они каждый раз падали на пол. Лежали, не шевелясь. До чего были запуганы люди.
Когда взрослые узнали, нам влетело по полной. Прекратили сразу. А сами они никому и никогда не жаловались.
Теперь я понимаю: темнота бывает разной. В одной мы смеёмся и бегаем. В другой слушаем непонятный голос из приёмника. В третьей висим на верёвке в колодце. А в четвёртой падаем на пол от слова «арест».
Новая Сокса была тёмной деревней. Но в этой темноте люди всё равно жили. И свет каждый понимал по-своему.
Глава 3
Чужие
После первых поселенцев/переселенцев конца XIX – начала XX веков Новая Сокса стала замкнутой структурой. Жили своими. Женились на своих. Хоронили своих. Чужие в деревне почти не появлялись. Война всё изменила.
Первая волна. Сначала пришли эвакуированные. Женщины с детьми. С узлами. С глазами, в которых ещё стояли пожары. Их расселяли по домам колхозников приказом. В избах и без того было тесно. Теперь спали на полу, на соломе, на полатях. Никто не спорил.
За постой начисляли трудодни. Эвакуированные прожили недолго. К сорок третьему начали возвращаться обратно – туда, где уже не всё было цело.
Вторая волна. Потом привезли поволжских немцев. Их тоже расселяли так же. Открытой вражды не было. Мы, дети, играли вместе. Но когда в деревню приходила похоронка и из избы раздавался крик, мы собирались ватагой и шли бить немецких мальчишек. Они прятались. Мы тогда не понимали, что бьём не врага, а таких же детей. Немцы жили у нас долго до 60-70-х годов. Ходили в тех же телогрейках, в тех же подшитых пимах. Образовались смешанные семьи. А потом, когда им разрешили свободный выезд, почти все уехали. Осталась одна семья.
Третья волна. В 49-50 году привезли литовцев. Ссыльные семьи.
Они держались особняком. Работали с нами рядом в той же робе.
Но в свободное время собирались только своим кругом. На их свадьбах высокие парни надевали костюмы, которых мы никогда не видели. Девушки – светлые, яркие платья. Они умели красиво праздновать. На фоне нашей серости их лужайка казалась другим миром. Казалось, такими люди не бывают. Но и у них случилась беда.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.