Я – жив. Архимандрит Афиноген (Агапов)
- -
- 100%
- +
Архимандрит Афиноген в схиме Агапий (Агапов)
© Малков Ю. Г., 2022
© Оформление. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2022
Введение
…Христос будет наш Царь, а мы – Его дети; что попросим, то Он все нам даст, и будем жить без печали.
Архимандрит Афиноген
Вся история древней Свято-Успенской Псково-Печерской обители, насчитывающая уже более пяти столетий, есть, прежде всего, история непрестанного духовного подвига, молитвенного предстояния ее иноков пред Господом и Его Пречистой Матерью.
Опыт святой жизни лучших представителей печерского монашества спасителен и назидателен для любого из нас, а духовное их наследие дорого каждому христианину, стремящемуся по мере сил своих подражать подвигу уподобления себя Самому Христу, раскрытия в себе образа Божия, иначе говоря – подражать «преподобию» святых.
Немало здешних духоносных старцев, чьи останки покоятся ныне в знаменитых «Богом зданных» монастырских пещерах – хорошо известны в истории как местной псковской, так и общерусской святости. Имена других нам порой даже и неведомы… Но сердца всех их пламенели горячей любовью ко Господу и Пресвятой Богородице, а иноческие труды сонма этих подвижников поистине являют нам образ подлинного монашеского жития.
К числу подобных боголюбивых и многоопытных в «иноческом делании» старцев следует отнести известного старца и духовника братии Псково-Печерского монастыря, приснопамятного архимандрита Афиногена, в схиме – Агапия (1881–1979)[1] [1].
Отличавшийся замечательной простотой, любовью ко всем, кто приходил к нему со своими духовными скорбями и телесными недугами, имевший особую силу молитвы (он «отчитывал» бесноватых и больных, т. е. совершал чтение над ними ряда молитв для изгнания бесов), отец Афиноген безусловно принадлежит к истинному цвету Псково-Печерского старчества.
Кроткий и тихий, он с удивительным терпением переносил выпадавшие на его долю житейские испытания, несчастья и болезни, никогда при этом не ропща и смиренно неся свой жизненный крест. В самые тяжелые годы – в лагерях и ссылках – старец всегда и во всем полагался на волю Божию, укрепляясь молитвой и упованием на одно только милосердие Творца. И Господь – еще при земной жизни отца Афиногена – сторицею воздал ему за смирение и силу его веры.
Старец Псково-Печерского монастыря архимандрит Афиноген, в схиме Агапий (Агапов)
В последние десятилетия своего жития (ибо в это время жизнь его уже, по сути, претворилась в «житие») старец сподобился различных явлений «мiра иного» – когда перед ним раскрывались радостные и дарующие надежду на спасение чу́дные картины райских обителей. В такие минуты отец Афиноген, по собственному его свидетельству, предстоял Господу, Царице Небесной, святым угодникам Божиим.
За несколько лет до смерти он уже жил как бы в двух мiрах – не только в «дольнем», земном, где по-прежнему вел брань с духами злобы и грехом человеческим, но и в мiре «горнем», пребывая в нем – по дару боговидения – в общении со Спасителем и Пречистой Его Матерью. До нас дошли собственные повествования старца (удивительно искренние в своей порой почти детской простоте) о подобных таинственно-благодатных соприкосновениях его с «Божиим мiром» – все эти рассказы будут представлены ниже.
С 1960 г. на плечи отца Афиногена легло послушание братского духовника; кроме того, он тогда же начал «отчитывать» бесноватых.
До него в обители этот подвиг нес другой замечательный печерский старец – Симеон (Желнин), прославленный Церковью в 2003 г., будучи причисленным к лику преподобных [2]. Но незадолго до кончины отца Симеона, во время его болезни, тогдашний наместник Псково-Печерского монастыря архимандрит Алипий (Воронов) [3] спросил у него о том, кто же сможет взять на себя эту весьма непростую обязанность (в просторечии – «отчитку») после кончины старца. Отец Симеон сразу же назвал отца Афиногена.
Спустя некоторое время отец Афиноген, ничего еще не знавший о разговоре, состоявшемся между архимандритом Алипием и отцом Симеоном, зашел навестить больного старца. Отец Симеон – неожиданно для отца Афиногена – передал ему книги, по которым сам он обычно читал канон и молитвы над бесноватыми, и тут же благословил его «отчитать» несколько человек.
Отец Афиноген, исполнив поручение старца, принес ему книги назад и отдал со словами: «Ну вот – я всех отчитал; теперь знаю, как это делается». Однако отец Симеон вновь вручил ему книги, сказав: «Нет, я дал тебе их уж навсегда».
Так, казалось бы, просто и даже почти обыденно один благодатный старец благословил другого на труднейший подвиг изгнания бесов из душ одержимых страдальцев. Но за внешней простотой такого благословения стояло конечно же внутреннее глубокое доверие старца Симеона к духовной опытности своего собрата, прекрасное знание его смиренного и любвеобильного сердца.
Архимандрит Алипий (Воронов)
При этом следует заметить, что сам отец Афиноген почти никогда ничем не беспокоил старца Симеона, весьма редко бывал у него в келье и особо близко с ним не общался; поэтому (и тем более по свойственному ему смирению) он чрезвычайно удивился такому своему ответственному назначению.
Иеросхимонах Симеон (Желнин)
Но с той поры отец Афиноген три раза в неделю «отчитывал» бесноватых.
Икону, перед которой он совершал молитвенное последование «отчитки», сейчас можно видеть в западной части монастырского храма Успения Божией Матери: это образ святого великомученика и целителя Пантелеимона.
«Отчитывал» людей старец обычно в своей келье; народ, не вмещавшийся порой внутри нее, был вынужден стоять даже в дверях и в коридоре.
Сила молитвы старца была весьма велика – он имел большое дерзновение пред Господом, – и, по милости Божией, многие бесноватые и больные получали здесь исцеление и духовное утешение. Далее будут приведены свидетельства о подобных замечательных случаях.
Естественно, не следует думать, что отца Афиногена посещали только недугующие и одержимые злыми духами люди. Многие его чада стремились попасть в Печоры, чтобы получить совет умудренного Божией благодатью старца. Он нередко разрешал их многочисленные и многотрудные сомнения, помогал советом в житейских делах и вопросах, оказывал поддержку в выпавших на их долю бедах и несчастьях. Для своих духовных детей старец Афиноген всегда находил доброе слово вразумления и укрепления – в одолевавших их искушениях и нападениях врага человеческого рода.
Последние три десятилетия жизни старец провел в особенно большом физическом и духовном напряжении.
С трех часов пополудни до семи часов вечера он принимал у себя паломников, затем шел на богослужение, по возможности каждый день посещая полуношницу. Даже в возрасте, близком уже к ста годам, он легко поднимался по довольно крутой лестнице Михайловского собора. При этом келейница старца – монахиня Надежда (ухаживала за ним в последние годы его жизни и оставила нам дневниковые записки об отце Афиногене, помещенные ниже) порой с трудом поспевала за ним. А он рукой манил ее сверху, с последней ступеньки, и все приговаривал: «Пошли, пошли…» Ежедневно он гулял на «Святой горке» – в монастырском саду, предаваясь здесь углубленной внутренней молитве.
Нередко старец подолгу сидел у себя в келье над книгой, пребывая при этом в совершенном богомыслии. В такие минуты он как бы полностью уходил в себя. Порой, как вспоминает матушка Надежда, он мог просидеть над книгой целый день, даже не переворачивая страниц и только беспрестанно плача: слезный дар его был удивительно велик – он плакал от умиления перед живо ощущаемой им Любовью Божией к «лежащему во зле» мiру, плакал он и от скорби за смиренно сознаваемые им собственные грехи – как и за грехи всего падшего человечества.
Иногда в подобных случаях монахиня Надежда, пытаясь отвлечь старца от скорбных дум, предлагала напоить его чаем, но он только говорил ей: «Не беспокой меня тем, чего ныне нет в моих мыслях».
Отец Афиноген всегда оставался во всем крайне воздержан, ел мало. Вообще потребности его ограничивались только необходимым для поддержания жизни. Он был очень невысок, худ. «Я – полчеловека» – любил повторять о себе старец.
Его глубоко уважали и часто с ним беседовали многие известные насельники обители, но более всего пребывал он в дружеском общении с отцом Иеронимом (Тихомировым) [4] – столь же, как и он сам, кротким и смиренным монахом.
Архимандрит Иероним (Тихомиров)
Отец Афиноген и отец Иероним почасту сиживали вместе возле алтаря перед началом богослужения и вели тихую беседу на различные духовные темы: они понимали друг друга с полуслова, и им хорошо было предаваться вдвоем иноческому богомыслию.
I. Жизнеописание архимандрита Афиногена, в схиме Агапия
Архимандрит Афиноген Ок. 1978 г.
На пути к «хозяину вечному»
«Уйти в монастырь…»
Старец Псково-Печерской обители схиархимандрит Агапий («в мiру» – Василий Кузьмич Агапов) родился 24 января[2] 1881 г. в деревне Карманово Вышневолоцкого уезда Тверской губернии. Родители его – Кузьма Агапович и Ирина Дмитриевна – были крестьянами. Младенца назвали Василием – в память святителя Василия Великого.
Еще в раннем детстве Василий почувствовал желание посвятить всю свою жизнь Богу и уйти в монастырь[3]. О том времени старец пишет в автобиографических записках[4] так:
«С какого возраста у меня сложилась мысль и желание уйти в монастырь? Родители мои, отец и мать, были неграмотные; у нас в доме не было никаких книг – ни молитв, ни для чтения. Родители были заняты крестьянским делом. Отец любил молиться, поклоны клал; а мать, как встанет с кровати, – ну, перед иконами покивает немного головой и побежит. Нас учить молиться было некогда, но у меня как-то созрело желание молиться с пятилетнего возраста. Хотя я ничего не понимал, но очень любил слушать взрослых, когда они читают или говорят о чем-нибудь божественном, а особенно – о монастыре, и [через это][5] нашел, каким путем себя вывести из тьмы греховной».
Но мысли об этом пути – пути иноческого жития – довольно скоро оставили Василия. «После того моего порыва уйти в монастырь, – пишет старец, – прошло четыре года, и мои желания заглохли, и я забыл о монастыре».
На восьмом году от роду мальчика отдали учиться в земскую трехклассную школу, а позже – уже тринадцатилетним отроком – он был определен родителями на дальнейшее обучение и работу в швейную мастерскую в Санкт-Петербурге. Мастерская эта принадлежала его дяде – тот одновременно являлся и крестным отцом Василия.
Так началась с 1894 г. его жизнь в российской столице.
К годам обучения Василия швейному делу относится краткий, но многозначительный рассказ, записанный самим старцем много десятилетий спустя – в пору, близкую уже ко времени его кончины. Это свидетельство отца Афиногена о чудесном событии, происшедшем с ним тогда в Санкт-Петербурге, в храме преподобного Андрея Критского[6], во время богослужения.
Как вспоминал старец, «я с другими мальчишками пришел ко всенощной; пришли [мы] к амвону и стали ставить и снимать свечи с подсвечников. А я стою отдельно и смотрю на икону преподобного мученика Андрея Критского. И вдруг я очутился на амвоне – стою на коленях, а старичок меня благословляет – и, наклонив свою головку ко мне, поцеловал меня и скрылся. А я стою на коленях и думаю: “Кто же этот старичок?” А потом, увидев его на иконе, говорю [себе]: “А вот этот самый на иконе и есть”. И я [вновь] очутился за [амвонной] решеткой, где я и стоял [прежде]. И я боялся сказать кому-либо [о случившемся], а потом и забыл; и вот только теперь вспомнил».
В 1902 г. Василия направили в армию для отбывания воинской повинности. Однако, по семейным обстоятельствам, в армии он пробыл недолго и лишь на следующий – 1903 г. – отслужил еще один месяц в ратном ополчении.
В 1903 г. с будущим иноком произошел, казалось бы, совсем незначительный случай, но который, по-видимому, каким-то образом повлиял затем на его дальнейшую жизнь. Событие это связано с именем святого праведного Иоанна Кронштадтского [2], увиденного Василием на Балтийском железнодорожном вокзале.
Между отцом Иоанном и Василием не произошло никакой беседы: юноше не удалось даже и приблизиться к батюшке – не то чтобы поговорить с ним. И все же, несмотря на это, впоследствии старец, как бы заново оценивая события прожитой им долгой жизни, склонен был считать, что та мимолетная встреча со знаменитым «всероссийским батюшкой», как называл его православный русский народ, духовным образом особо сказалась на всей его дальнейшей судьбе и на решении уйти в монастырь.
О случившемся с ним тогда старец пишет так:
«Это было в 1903 году в воскресенье перед масляной седмицей.
Я и мой товарищ Иван вечером пошли гулять; пришли на Балтийский вокзал и прошли на платформу, где пассажиры садятся в вагон. Идем, и вдруг нам навстречу толпа людей – и мужчины, и женщины. И я слышу, говорят: “Батюшка отец Иоанн идет”.
Ну что же – мы встретились с ними [с батюшкой и сопровождавшими его лицами]. Нужно было бы подойти к нему, взять благословение, а у меня [и] не было этого понятия [о благословении]. Они прошли; я постоял, на них посмотрел и побежал за ними.
Они, – значит, первый – батюшка о. Иоанн, и все его провожатые, – вошли в вагон. И я хотел войти, но они и двери закрыли.
Я остался и думаю: вот так и в Царство Небесное тебе закроют дверь. И пошел обратно… Ну, эта встреча, наверное, и не просто была, но [тогда] на меня она ничего не произвела…»
Однако если внешне эта встреча Василия с отцом Иоанном и не оказала какого-либо особого мгновенного влияния на судьбу будущего юного подвижника, то внутренне она действительно, как чувствовал он впоследствии, «не просто была»: постепенно все явственнее начало совершаться полное духовное преображение его личности.
И действительно, разве не стала затем вся жизнь отца Афиногена – в его стремлении к Богу и к Его Любви – живым воплощением известной молитвы святого праведного Иоанна Кронштадтского:
«Господи!
Имя Тебе Любовь: не отвергни меня, заблуждающегося.
Имя Тебе Сила: укрепи меня, изнемогающего и падающего.
Имя Тебе Свет: просвети душу мою, омраченную житейскими страстями.
Имя Тебе Мир: умири мятущуюся душу мою.
Имя Тебе Милость: не переставай миловать меня. Аминь»[7].
Вскоре – после случившегося на перроне Балтийского вокзала – в душе Василия вдруг вновь пробудилось (до того, казалось бы, совсем утраченное) желание оставить мiр и посвятить всю свою жизнь служению Богу и Творцу: принять иноческий постриг в одном из русских монастырей.
В продолжение Великого поста 1903 г. это желание успело не только возродиться, но и, окрепнув, превратиться уже в твердое намерение Василия идти по Руси и искать себе место в какой-либо из святых обителей.
Сам его уход в монастырь достаточно подробно описан старцем: «…Вот наступил Великий пост. Во второе воскресенье вечером наши мастера все ушли гулять, а я не пошел – был один.
Вот выходит хозяин мой – дядя и крестный – и говорит: “Ну, крестник, давай я тебе почитаю “Жития святых”. Я говорю: “Почитай”. Вот он выносит книгу – три месяца в одной книге – Димитрия, Ростовского митрополита, и начал читать житие преп. Иоанна Кущника (память 15 января). Вот он читает, а я со слезами на глазах говорю: “Господи, когда же я пойду в монастырь?” [Чтение это], конечно, – как обычно и бывает, – вызвало такое чувство, [но оно] потом опять заглохло.
Вот дожили до Пасхи, сходили к утрени в 12 часов ночи, послушали пение “Христос Воскресе”. А потом начинается гулянка, и мы не работали четыре дня, все гуляли. Ну а [на] пятый день хозяин уже выдал работу.
Нужно начинать работу, а сам он ушел. А я взял работу, положил ее, а сам сижу, руки опустил, неохота начинать.
А в этот момент вдруг входит хозяин, подходит ко мне и говорит: “Ну, ты что же, крестник, не работаешь?” А я отвечаю: “Ну, крестный, какая работа с праздника?” А он мне и говорит: “Знаешь что, крестник, я тебе надоел, и ты мне надоел, иди-ка поищи другого хозяина”. А я ему говорю: “Да, крестный, пожалуй, я пойду искать другого Хозяина – Вечного”.
Вот я сам удивляюсь, откуда у меня взялись эти слова: “искать Хозяина Вечного”. Об этом я [перед тем] и мысли не имел.
Я говорю: “Ты ходил в монастыри – скажи, где какие монастыри; я пойду в монастырь”.
Ну, тут у нас много было разговору. Он начал меня отговаривать, чтобы я не уходил, но у меня поворота [обратно] не было. Я как-то спокойно себя чувствовал – а он меня не отпускает; и трое суток [дядя] думал, что я изменю [решение], опомнюсь, но у меня не было и мысли, чтобы остаться.
“Когда прииде Божие знание”, тогда я совершенно спокойно ушел в Воскресенье Фомино: сходил к ранней обедне, помолился Матери Божией, попросил [Ее] указать мне путь, куда идти; ну а после обеда крестный отец благословил меня иконой преп. Нила Столобенского [6], и я пошел на Московскую заставу по шоссейной дороге. И по этому моему такому быстрому ходу я предполагаю, что была молитва [обо мне] отца Иоанна, когда мы встретились с ним на Балтийском вокзале».
Так начался – совершенно неожиданно даже для него самого – путь монашеской жизни отца Афиногена – путь тяжелый, полный всяческих испытаний.
Как рассказывает далее старец: «В 1903 году, 13 апреля, в Фомино Воскресенье[8], я оставил Петербург со всем его шумом и беззаконными соблазнами и пошел пешеходом по Московскому шоссе в какой-нибудь монастырь.
Идя шоссейной дорогой между станциями Тосно и Ушаки, [я увидел, что] на дороге лежал большой камень. На этом камне сидел человек с длинными волосами, в монашеской одежде. Я поклонился ему и пошел дальше. Но он меня пригласил с ним отдохнуть на камне. Я вернулся, сел с ним, и он начал меня спрашивать: откуда я и куда иду. Я же сказал, что иду в какой-либо монастырь – пойду в Новгород, там много монастырей. А он говорит, что “будет здесь недалече станция Любань, а от нее в сторону налево будет монастырь, недавно открыт[9], там настоятелем игумен Арсений[10]. Иди туда, он тебя возьмет”. А потом говорит: “А то пойдем в Любань – и я с тобой”.
В деревне Ушаки мы ночевали, но в разных домах. Его – как старого человека – хозяин пустил, а меня не принял – как молодого мальчишку. Мне пришлось проситься у другого хозяина.
На второй день мы дошли до Любани. Он мне показал дорогу, куда идти, а сам сказал, что поедет дальше на поезде. И я пошел в этот монастырь.
[По дороге] встречается [мне] один человек, и, узнав, что я иду в монастырь жить, начал [он] меня отговаривать: чтобы я не оставался в этом монастыре, но [чтобы] идти [мне] в другой, лучший. Я его не послушал, а пошел дальше. Пройдя немного, вижу – еще один человек, и, наподобие первого, начинает хулить этот монастырь и настоятеля и звать меня в Новгород, в богатый монастырь. А я сказал, что дойду сюда, [а] если не возьмут, то туда пойду. И пошел дальше.
Пришел я [в монастырь] – уже стемнело. В странноприимной ночевал; на другой день сходил в церковь к утрени. Спросил одного монаха – как мне увидеть игумена. Он мне говорит: “Еще рано, пойди отдохни, потом увидишь”. Пришел я опять в странноприимную, прошло время часа три – вдруг мне говорят: “Иди, вон там игумен идет”. Я быстро вышел и подошел навстречу игумену. Поклонился ему до земли. Он меня взял за руку, приподнял и говорит: “Что тебе нужно?” Я говорю: “Батюшка, возьми меня в ваш монастырь жить”. Он спросил – откуда я пришел.
Я сказал, что из Петербурга. Он говорит: “Какую имеешь специальность?” Я сказал, что могу шить одежду. Он говорит: “Ох, милый, нет, тебя я не возьму. Я знаю – петербургские жители мастеровые все порченые, балованные. Наверное, ты убежал от хозяина, у нас хочешь укрыться. Нет, милый, поезжай обратно к хозяину”.
У околицы Макарьевского монастыря
Я говорю, что “нет, я не убежал, у меня и паспорт есть – ради Бога возьмите”. Долго он еще не соглашался взять, испытывал меня. Уж я потом встал на колени и со слезами на глазах стал просить. Тогда он за руку поднял меня и сказал: “Ну, ладно, милый, оставайся, посмотрим, как ты будешь жить. А теперь иди, вот там землю помогай возить на огород и копай гряды”. Я с радостью побежал от него. И так – с 19 апреля 1903 года[11] – я начал жить в монастыре преподобного Макария Римлянина [тогда – Новгородской губернии]».
Спустя четыре месяца после поступления в Воскресенско-Макарьевскую обитель Василий был вынужден отправиться в свой уездный город Вышний Волочек «отбывать ратное воинское учение» в течение сентября.
По окончании же месячного срока он приехал в родную деревню – проститься с отцом и матерью. Прожив здесь неделю, юноша упросил наконец отца отпустить его в монастырь. Кузьма Агапович, хотя и с некоторым сожалением, дал все же Василию свое родительское согласие, даже благословив его при этом, как ранее и крестный, маленькой иконкой преподобного Нила Столобенского.
С радостью вернулся Василий в монастырь преподобного Макария.
Иноческая братия и послушники обители на сей раз встретили его весьма приветливо.
Двадцать лет в Макарьевской пустыни
Макарьевская пустынь возникла еще в первой половине XVI столетия – благодаря пришельцу из Рима, сначала постригшемуся у преподобного Александра Свирского (и получившему от него при монашеском постриге имя Макарий), а затем, по благословению этого великого подвижника, поселившемуся в глухих новгородских болотах, где впоследствии и возник небольшой монастырь. Макарий построил и первый тут (в 1540-х гг.) деревянный Успенский храм.
B начале XVII в., в эпоху Смутного времени, обитель была разрушена шведскими войсками Делагарди, затем вновь восстановлена и, еле-еле сводя концы с концами, просуществовала так до середины XVIII в. В 1761 г. здесь даже возвели новый деревянный Успенский храм, но, увы, по причине здешней бедности и малолюдности обитель все-таки закрыли, превратив ее храм в приходскую церковь.
В августе 1894 г. Синод постановил: открыть на месте былой пустыни обитель под названием «Воскресенский практически-миссионерский монастырь» – прежде всего для борьбы с сектантством. Тогда же из петербургской Александро-Невской лавры прислали и настоятеля, призванного возглавить это благое дело, – известного в то время миссионера, иеромонаха Арсения (Алексеева).
Отец Арсений начал служить в монастыре, но вскоре же случилась большая беда – Успенский храм сгорел! Впрочем, уже в феврале 1895 г. началось его полное восстановление, и уже в мае новый – и вновь привычно деревянный – храм стоял на прежнем месте.
Воскресенско-Макарьевская пустынь. Успенская церковь. Фото 1902 года
Обитель же постепенно начала расширяться и укрепляться, а в 1912–1915 гг. в ней был наконец построен и каменный храм – во имя святого Архангела Михаила.
Первые полтора с лишком десятилетия жизни в монастыре имели особое значение для будущего старца: уже в те годы благодать Божия особенно щедро изливалась в душу новоначального инока.
За несколько лет до кончины старец Афиноген – со все возраставшим в нем чувством христианского смирения – так писал о том давно прошедшем времени: «Вот уже 22 года живу я в монастыре Псково-Печерском, но то мое духовное состояние не посещает меня. Господь дал ищущему и отнял от вознерадевшего. А теперь нет уже силы взыскать потерянное – то благодатное состояние, которое не возвращается».
Разумеется, писалось это, с душевной скорбью и вполне искренне, не в силу какой-либо утраты духоносным старцем умиротворяющей Божией благодати (то, что это не так, хорошо знали из своего опыта общения с ним его собратья-иноки и духовные дети), но лишь по причине все повышавшейся с годами требовательности старца к самому себе и все углублявшегося в нем живого покаянного чувства.